– Что ж это они сотворили с тобой, ироды проклятые? Чтоб руки-то ихние поотсохли, – услышала я бормотание, постепенно приходя в сознание. – Ишь до чаво довели бедное дитятко, без вины обвиноватили. Еле жива… Ох-хо-хо.

Я слегка приоткрыла глаза и увидела старуху, склонившуюся надо мной.

– Тю, никак в себя пришла, – обрадовалась пожилая женщина. – Значит, обойдется все.

Из-за всклокоченных седых волос, торчащих из-под грязного дырявого платка, горбатого носа и одежды, напоминающей скорее лохмотья, чем платье, старуха очень походила на ведьму.

– Пришла в себя, дитятко, – захлопотала она. – Ну, слава Богу, поживешь еще. Чай изголодалась совсем. Дело ли… два дня не емши… Сейчас отварчиком напою… мигом на ноги подымешься.

– Г-где я? – слабым голосом проговорила я, оглядывая маленькое темное сырое помещение, тускло освещенное керосиновой лампой.

– В каталажке, дитятко, в каталажке, будь они неладны, ироды проклятые, – забормотала старуха, наливая вонючую жидкость из кувшина. – На, пей!

– Я не буду это пить, – запротестовала я, отталкивая протянутую кружку.

– Тадысь сдохнешь, – пожала плечами женщина, с деланым безразличием оглядывая меня с головы до ног. – Слишком уж щуплая. Как знать, чаво еще Господь пошлет? Какие испытания падут на твою голову?.. Пей, кому говорю! Выспаться тебе надобно… поэтому пей до дна.

Отвар был густой и горький. Уж не знаю, чего туда намешала старуха, но через несколько минут меня потянуло в сон. Не в силах бороться с навалившейся усталостью, я закрыла глаза. Уже сквозь дрему я услышала, как заскрипел засов и открылась дверь в темницу.

– Эй, мамаша! – окликнул женщину грубый мужской голос. – Ну что девица? Пришла в себя?

– В отключке, милок, в отключке, – отозвалась старуха. – Так тяпнули ее по голове твои ребятушки, что уж и не знаю, кадысь придет в себя.

– Да чтоб ее… – буркнул человек, разразившись грубой бранью. – Да не трогали мы ее… Так чуток, для порядка… Ладно, дай знать, старуха, когда очнется. Уж больно хочется мне побеседовать с ней. И гляди в оба денно и нощно. Сбежит – пожалеешь, что на свет родилась!

Хлопнув дверью, он ушел, оставив после себя лишь сильный запах табака и перегара.

– У-у, ирод, уже нажрался, – проворчала пожилая женщина. – Чтоб ты сгинул раньше времени, кровопийца!.. Знамо, как ты хочешь «побеседовать». Не пужайся, дитятко, помогу тебе, чем смогу, правда, силенок уж малость осталось. Ну, ничаво.

Так прошла неделя. С каждым днем я чувствовала себя все лучше и лучше. Если бы не мысли о смерти мужа, снедавшие меня, то мне вообще грех было бы жаловаться. Уход за мной был сносным, а «душегубы», как называла их моя тюремщица, приходили справляться обо мне только пару раз. Но, узнав, что я все еще «не очухалась», оставили в покое. Хотя, по чести сказать, я мало что помню о том времени. Старуха постоянно давала мне тот отвар, после которого я впадала в забытье. А в те редкие минуты, когда я приходила в сознание, она рассказывала мне о своей жизни до революции и о своей прабабке, научившей ее готовить снадобья, да делилась рецептами приготовления разных отваров. Так, в сравнительном спокойствии, прошла еще одна неделя. А следом произошло событие, положившее начало моим скитаниям…

Как-то поздно вечером, когда старуха уже готовилась дать мне очередную порцию зелья, послышался звук открываемого засова, и через мгновение в комнату вошел человек в кожанке и двое его товарищей, Петро и молодой матрос.

– А-а, кажись, дела-то идут на поправку, – усмехнулся тот, кого называли Сергеем Владимировичем. – Чё, старуха, умолчать вздумала? Иль эта контра тебе деньжат посулила? Долго еще были намерены дурить нас?

– Да изыди ты, окаянный! – зыркнула на него женщина. – Да девица-то только щас и очухалась. Чаво на меня наговариваешь? Иль я брешу, хочешь сказать?

– Да не серчай, бабуля, – ответил за него Петро. – Заждались мы молодуху-то, так ведь, Серго? Погутарить надобно с ней… о том о сем.

– Завтра разговоры вести будете, – отмахнулась от него моя заступница. – Чай, не умрете… Я вон уже наварила вам… самогончика… Идите, милки, щас принесу!

– Слушай, ты, – грозно взглянув на женщину, рявкнул Сергей Владимирович. – Здесь я решаю, что, когда и как мне делать… Эй! Берите молодуху и ведите ко мне в кабинет. Живо!

– Да кудыть ты подхватился-то, ирод? – засуетилась старуха, повисая на руке Серго. – Она ж слаба еще. Душа еле теплится.

– Значит, меньше артачиться будет… Поди прочь! – оттолкнул ее человек в кожанке. – Самогона своего лучше тащи ребятам, да побыстрее. Душа у солдатушек горит! А мне вина принесешь… Мамзелю попотчую… А вы чего глазеете? Пошли!

Петро и матрос, подхватив меня под руки, потащили по лестнице вверх. Я не сопротивлялась, так как понимала, что это бесполезно. Меня охватила безысходность, а ледяной ужас предательски сжал сердце, ибо я не знала, чего ожидать от моих мучителей.

Втолкнув меня в кабинет, они, гогоча, оставили меня с Сергеем Владимировичем наедине. Тот указал мне на стул, стоящий посередине комнаты, а сам подошел к столу и, взяв папиросу, закурил. Так, в молчании, прошла одна минута, потом другая.

– Чего вы от меня хотите? – не выдержав напряжения, спросила я наконец.

Мужчина, не говоря ни слова, подошел ко мне и, схватив за волосы, заставил запрокинуть голову.

– Хочу, чтобы ты рассказала, что замышлял твой муженек. Какого лешего ездил по губерниям, кому передавал письма, о чем разговаривал с людьми. Мне нужны фамилии, адреса и так далее. Это понятно?

– Но я… я не понимаю, о чем вы говорите, – пролепетала я, не желая посмертно предавать Николя. – Муж ездил договариваться о продовольствии…

– Хватит брехать, дрянь! – ударив меня наотмашь по щеке, крикнул Сергей Владимирович. – Кого выгораживаешь? Врага народа, контру белогвардейскую? Жаль, что грохнули твоего муженька. Эх, не сдержался я той ночью. Рожа уж больно наглая у него была… Мы бы добились правды!.. Ну да ты мне все скажешь, тварь! Ты еще будешь умолять меня, чтобы я тебя выслушал!

Он схватил меня за волосы и поволок к стоявшему возле стены старому замызганному дивану. Я сопротивлялась, как могла, царапаясь и кусаясь, но мучителя не останавливали мои попытки вырваться из его сильных рук. Наоборот, они распаляли Сергея Владимировича все сильнее и сильнее. Бросив меня со всего размаха на диван, он навалился сверху. В нос мне тотчас же ударил тошнотворный запах перегара, дешевого табака и немытого тела.

– Ну что, паскуда буржуйская? Ты еще не встречала настоящего мужика, не так ли? Что там ваши танцы-шмансы, пируэты да сюсюканья под луной? Тьфу! Ничего, сейчас ты узнаешь всю нашу пролетарскую силу! Ты будешь визжать у меня, словно резаная свинья… Твой офицеришка… да что он мог? Разве такие способны бабу утолить? Нет!.. А ну, шлюха буржуйская, кончай вопить! Все равно тебя никто не услышит, ну а если и услышат, так все равно не спасут, – побагровев от гнева и возбуждения, прошипел насильник, одной рукой закрывая мне рот, а другой срывая с меня одежду. – Будешь ерепениться, отдам солдатне. Там церемониться с тобой не станут. Стосковались мои ребятушки по женскому телу да по ласке… Ты же будешь ласковой со мной, не так ли?

Его слюнявые губы начали покрывать мое лицо и шею поцелуями, а рука полезла под юбку.

Я задыхалась от гнева и отвращения и продолжала попытки сбросить с себя отвратительное животное, потерявшее голову от похоти. Но сил вырваться из могучих лап мерзавца мне недоставало. Я уже почти сдалась, но тут Господь явил свою милость, и Его заступничество спасло меня.

Внезапно я услышала звук разбившегося стекла. В тот же миг насильник замер на мгновение, ошеломленно вытаращив глаза, а потом обмяк. Я с ужасом смотрела на посеревшее лицо, по которому тонкими струйками стекало красное вино, перемешанное с кровью. Я медленно перевела взгляд на моего спасителя и обомлела.

– Нелюди… ей-богу, нелюди, – с трудом стаскивая с меня мучителя, пробормотала старуха. – Живоглот! Глянь, что с дитятком сотворил! У-у, ирод!

– Б-бабуля, – тихо проговорила я, все еще не веря своим глазам. – К-как вы тут оказались?

Меня бил озноб, а предательские слезы текли по щекам. Я закуталась в остатки одежды и вопросительно посмотрела на пожилую женщину.

– Да самогон ентим иродам принесла, а ентот… у-у, проклятущий, вина запросил… Вот те и пришла… Черт окаянный! Пошли отсюдова, некогда рассусоливать. Днесь очнется, горя не оберешься… Чё стоишь?

– Но они все равно довершат начатое, не сегодня, так завтра. – Я сокрушенно покачала головой. – Только хуже будет… и мне, и вам.

– Об ентом опосля, дитятко. Надобно поспешать, пока те пьют, а ентот тут валяется.

– А вы его… не убили?

– Чё с ём станется, с окаянным-то? – доставая из-за пазухи небольшой пузырек с зеленой жидкостью и вливая содержимое в раззявленный рот мужчины, равнодушно произнесла старуха. – До утра полежит тут, а мы покудова решим, как схоронить тебя.

Осторожно приоткрыв дверь, старуха выглянула наружу. Из соседней комнаты доносились пьяные крики, звон разбиваемой посуды и брань. Махнув мне рукой, она вышла из кабинета Сергея Владимировича и поспешила в свою каморку. Женщина то и дело оборачивалась, чтобы убедиться, что я иду за ней. Дойдя до убежища, старуха отворила дверь и быстро юркнула туда. Мне ничего не оставалось, как только проследовать за ней.

– На вот, – поднимая крышку массивного сундука и доставая оттуда какие-то вещи, сказала старуха, – надень-ка. Холопское, конечно, платье, да уж другого-то не сыскать… Эх, личико у тебя слишком уж чистенькое да холеное, да и руки белы… сразу догадаются…

Подойдя к буржуйке, отапливающей это убогое жилище, она достала из нее гость пепла.

– Намажь лицо сажей, а то уж больно на барышню похожа. Щас волосы всклокочу да платком повяжу поверх… вот так. Таперича совсем иное дело…

Старуха натянула на меня синюю понитковою юбку, холщовую рубашку с длинными прямыми рукавами и истрепанный ситцевый шугай.

– Енто все, что осталось от дочки, – вздохнула старуха. – Дюже хороша была девка, да уж больно смелая. Ничаво не боялась, родимая. Говаривала: «Не бойтесь за меня, маманя, что со мной случится?»

– Она… умерла? – осторожно спросила я.

– Волки задрали, – глухо проговорила старуха. – Зима была… по дрова пошла, не послушалась мать свою. Метель-то уже начиналась… «Я скоренько, маманя, одна нога тут, другая там»… Эх, буйна головушка… Только кости да крестик остались лежать на снегу. Енто и схоронили… Давно то было, дюже давно. Эх-хе-хе…

– Мне так жаль, – промолвила я, взяв за руку женщину, по морщинистым щекам которой проложила дорожку скупая слеза. – Бабуля, простите, давно хотела спросить вас: почему вы помогаете мне?

– Да дюже дочку ты мне напоминаешь… Мать-то жива? В столице небось дожидается?

– Нет, мама умерла три месяца назад. Мужа убили… У меня никого нет на этом свете, – опустив голову, тихо произнесла я. – А у вас?

– Брат да золовка… Много денечков прошло с той поры, – ответила старуха, смахивая слезу. – Че было, то было… Теперь ступай… Эх, деньжат бы тебе дать, да где ж их взять?.. Как выйдешь из дому-то, пройдешь через ограду и иди себе прямиком по тропинке. Поле пересечешь, затем лесок небольшой, глядишь, и деревня покажется. Постучишься во второй дом от леса. Такой, с красивыми ставнями… увидишь, мимо не пройдешь. Скажешь, Матвеевна поклон передавала… Там тебя накормят и обогреют. Обоз ихний должон скоро в столицу пойти. Так вона с ними и поедешь.

– А если меня искать будут?

– Как не будут? Будут. Но ты не пужайся, Никитична – баба умная. Схоронит тебя подальше. Никто и не сыщет. Тебе бы только до ейного дома-то добраться… Ступай, пока тихо… дитятко. С Богом!

– А как же вы, бабушка? Они же будут спрашивать. Помните, что тот изверг говорил? «Сбежит – пожалеешь, что на свет родилась!»

– А мне апосля похорон доченьки ничавошеньки не страшно, дитятко. Да и годков столько, что смерть уж и не пужает меня… она только во благо… заждалась я, родненькая. Иди!

Я сделала несколько шагов к двери, но затем остановилась и обернулась. Посреди комнатки стояла сгорбленная старушка, которая в моих глазах выглядела уже не ведьмой, а доброй волшебницей. Даже ее космы и лохмотья не казались мне более ужасными. Я видела только ее добрые глаза, которые с тоской смотрели на меня.

– Прощайте, бабуля, и спасибо за все, – поклонившись в пояс, проговорила я и вышла из каморки.

– Ох, дитятко, дитятко, – пробормотала пожилая женщина, глядя мне вслед. – Коли было бы тебе ведомо, сколь долго мытариться тебе придется по свету… Бедная ты, бедная!