Guerre et pitié ne s’accordent pas[29].

Я не буду описывать нашу поездку. Сказать, что она была трудной, значит, ничего не сказать. Поначалу Николя принимали крайне враждебно. Никто не верил в то, что Временному правительству вновь удастся взять ситуацию под контроль. Однако после выступлений мужа, оратора от Бога, настроение толпы менялось. Народ и его вожаки словно завороженные смотрели на Николая, внемля каждому его слову. Нет, он не обещал земного рая, как это делали большевики на митингах. Муж разъяснял и убеждал людей в том, что без трудностей, без самоотверженного труда не построить новое государство, что только совместными силами мы сможем преодолеть испытания и зажить той жизнью, о которой мечтали многие годы. Естественно, на митингах случались и провокации. Лживыми речами и оговорами подстрекатели пытались озлобить толпу, открыто призывая к захвату власти, но их оттесняли в сторону, не поддаваясь угрозам и уговорам.

После многочасовых дискуссий руководители различных комитетов и советов в конце концов соглашались с доводами Николая и давали обещание поддержать Временное правительство на выборах в Учредительное собрание, которые должны были состояться 12 ноября. Дату же самого собрания, отложенного из-за необходимости подготовить аппарат для проведения беспристрастных и грамотных выборов, перенесли на 28 ноября. С каждым днем Николай становился все молчаливее и мрачнее. Кто, как не он, мог лучше понимать, что до полного краха оставались считаные дни. «Слишком много времени прошло впустую, пока партии занимались перетягиванием одеяла на себя. Мы упустили возможность поднять Россию с колен… Господи! Скольким наша гордыня и наши промахи будут стоить жизни?»

Прошло полтора месяца после нашего отъезда из Петрограда. До нас доходили тревожные вести о том, что большевики все активнее и активнее ведут работу среди масс, подталкивая их к полному неповиновению. «Берите и захватывайте!» – вот каким был их основной лозунг.

– «Берите сейчас, не ждите, когда власти вам дадут то, что принадлежит вам по праву», – прочитал листовку Николя и со злостью скомкал ее. – Нет, ну как люди могут поддаваться на такой бред! Какими нужно быть глупцами, чтобы пойти за такими авантюристами?

– По-видимому, не все думают так, как ты, – пожала плечами я.

В силу молодости и беспечности я не догадывалась о масштабе надвигающейся беды. Тогда мне казалось, что все вернется на круги своя, жизнь встанет на прежние рельсы и мы заживем счастливо. Я буду ждать Николя с работы, растить детей, вести хозяйство. По праздникам звуки музыки и радостные голоса друзей станут оглашать наш гостеприимный дом. Летом мы наконец поедем в свадебное путешествие… «Ах, как же это будет прекрасно!» – погрузилась было я в мечты, но мои думы были прерваны словами мужа, который продолжал возмущаться:

– Вот, прочитай эту резолюцию Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов! «Вся власть Советам! Долой Временное правительство!» Они подняли вопрос о свержении действующей власти и тут же решили его в положительном смысле. Как тебе это нравится? «Расходитесь по домам! – кричат они. – Это буржуазия и офицеры в интересах своих и иноземных капиталистов продолжают войну. Они обманывают вас!» А вопрос о земле? Знаешь, каким образом они предлагают решить проблему? «Забирай все сразу! Грабь награбленное». И вот за такими людьми идут крестьяне, которые хотят получить все и сразу. Возможно ли это? Опять земли, имущество помещиков, лошадей, телеги и прочий инвентарь заберут те, кто имеет силу, а нуждающиеся крестьяне останутся с носом. Начнется междоусобная война… А фабрики и заводы? Со всех сторон звучит призыв к рабочим, что они, дескать, должны взять под контроль работу различных отделов и избавиться от хозяев и инженеров, как от эксплуатирующих элементов. Но разве знает простой рабочий, ничего не понимающий ни в технике, ни в хозяйствовании, КАКИМ образом нужно управлять? Заводы и фабрики встанут, и те, кто «забрал все и сразу», останутся на улице… А вот прочти: «Временное правительство медлит с созывом Учредительного собрания, так как боится воли народа». Что за ерунда!..

– Неужели резолюцию поддержали? – ужаснулась я.

– Нет, насколько мне известно, Центральный исполнительный комитет рабочих и солдатских депутатов, как и Исполнительный комитет Советов крестьянских депутатов, выступил против переворота. Все ждут Учредительного собрания. Хотя надо признаться, большевистские лидеры действуют грамотно, я бы даже сказал, талантливо. Нам бы поучиться у них, – горько усмехнулся Николай.

– Не говори так! – возмущенно произнесла я. – Учиться у кого? У неграмотных мужиков?

– Не скажи, милая. По слухам, Ленин получил хорошее образование, правда, я не могу с точностью этого утверждать, ибо есть противоречивые сведения. Троцкий же, хоть и не окончил Новороссийский университет, обладает незаурядным умом и в совершенстве владеет ораторским искусством. Но это не главное: самое важное то, что они оба стремятся к власти и готовы на все для достижения своих целей. И пока у них это получается гениально. Даже Керенский вынужден признать, что перед ним сильный противник.

В дверь осторожно постучали.

– Войдите! – громким голосом приказал Николя.

На пороге появился щуплый, болезненного вида молодой человек. Это был портье гостиницы, в которой мы остановились.

– П-простите, пожалуйста, – немного заикаясь, проговорил он. – В-вам т-т-телеграмма из П-п-петрограда.

– Благодарю.

– Е-е-если что-то п-понадобится, господин Аничков, т-то я в в-в-ашем р-распоряжении, – низко поклонившись, проговорил худосочный парнишка и скрылся за дверью.

– Что в этой телеграмме? – подойдя к мужу, спросила я.

Тот вскрыл бланк и погрузился в чтение. Но чем дольше он читал, тем больше мрачнел.

– Нам следует срочно вернуться в Петроград, Кэт. Собери вещи, я пойду куплю билеты на поезд. Дай бог, чтобы мы прибыли вовремя…

Уже сидя на вокзале, Николай рассказал мне о положении дел: донское и кубанское казачество объявили себя самостоятельными республиками и начали переговоры с британским послом; с фронта хлынула толпа дезертиров; крестьяне, воодушевленными «вестями» с фронта, начали захватывать землю, грабить и жечь усадьбы, безжалостно убивая их владельцев. Созданный Керенским в противовес Съезду Советов Совет республики не имел никаких реальных полномочий; а Александр Федорович, который боялся потерять власть окончательно, фактически объявил себя диктатором. Петроградский совет воспользовался хаосом и во всеуслышание заявил, ссылаясь на заявление Родзянко, что новая власть собирается сдать Петроград немцам. Новость вызвала новую массовую бурю протестов. И вот в эту столицу нам предстояло вернуться… Точнее, только мне…

Трясясь в прокуренном вагоне, потому что ехать нам пришлось не в служебном, а в общем, я с тоской думала о том, что нас ожидает в Петрограде. Все же даже в самых страшных снах мне не могло привидеться то, что произошло с нами через несколько часов, когда моя жизнь окончательно разделилась на «до» и «после».

Выпив кипятку с остатками хлеба, я и Николя, утомленные поездкой, задремали. Постепенно умолкли разговоры, и вагон погрузился в тревожный сон. Где-то ближе к полуночи поезд прибыл на какую-то станцию. Впоследствии я так и не узнала ее название, да мне, сказать по правде, сильнее всего хотелось обо всем забыть. Но память, как нарочно, не отпускала меня.

Сквозь дрему мне послышались громкие голоса на улице, которые требовали пропустить их в вагон.

– Кого это черти несут? Куды лезють? – неприлично выругавшись, проворчал наш сосед, выглянув в окно.

– Нечего, старый хрыч, сквернословить, – возмутилась пожилая женщина, одетая в крестьянскую одежду и вся увешанная тюками, с которыми она не пожелала расставаться. – Не вишь, барышня рядом. Негоже ей брань твою слушать.

– Так пущай привыкает, – усмехнулся мужик. – Эх, вот придет наша власть, так якшаться придется, хошь не хошь. А, молодица? Чаво это ты нос-то воротишь?

– Ах ты, балагур старый, совсем девку-то засмущал, – запричитала бабка. – Вон как краской залилась.

– Все хорошо, – пытаясь скрыть скорее возмущение, чем смущение, вымолвила я и тут же спросила: – Николя, что случилось? Кто там?

Муж во время моего диалога с попутчиками внимательно рассматривал столпившихся возле вагона людей. По его виду стало ясно, что он очень встревожен.

– Солдаты, – шепотом отозвался он, наконец садясь рядом со мной.

– Что им нужно? – удивилась я. – Вагон полон. Яблоку негде упасть.

– Я предполагаю, что они здесь не для этого.

– Тогда для чего? – все еще ничего не понимая, спросила я.

– Проверка документов, я думаю, – тяжело вздохнул муж. – Выявляют вражеские элементы… не следовало тебе ехать со мной, милая. Я теперь опасный попутчик.

– Ты не попутчик, а мой муж, – беря его за руку, отозвалась я, – поэтому я всегда буду с тобой, что бы ни произошло.

– Да пусти ты, пес поганый! – услышали мы грозный окрик одного из солдат. – Сказано тебе: проверка документов!

– По какому праву? – все еще пытаясь удержать оборону, спросил проводник.

– Правом, которое дал нам Петроградский совет рабочих и крестьян, единственная власть, которая ратует за свободу, равноправие и мир. Иль не слыхал о таком?.. Поди прочь, гнида!

– Господа, господа, – запротестовал было проводник, но тут раздался выстрел, и голос несчастного смолк.

Я с ужасом поглядела на побледневшего Николя. Я была испугана и подавлена. Внезапно мне захотелось свернуться калачиком, закрыть глаза и забыться. «Может быть, я сплю? – то и дело спрашивала я себя. – Сейчас открою глаза и ничего этого не увижу. Все хорошо, дорогая, это только неприятное тягостное сновидение, плод воображения. Вероятно, я просто устала. Вот и мерещится невесть что. Мы вернемся в нашу квартирку, отдохнем, сходим в парк погулять… нет, лучше сходим в театр… да не все ли равно куда. Лишь бы вдвоем». Между тем страшный сон наяву обрастал новыми и новыми деталями: в слабо освещенный керосиновыми лампами вагон после убийства проводника беспрепятственно ввалилась компания дурнопахнущих пьяных солдат и принялась бесцеремонно осматривать пассажиров.

– Ваши документы, – грубо обратился к нам молодой человек, одетый в кожаную куртку, шаровары с белым кантом, сапоги и кожаное кепи.

Я взглянула на него и похолодела. Никогда в жизни мне не забыть ледяного взгляда колючих синих глаз и ядовитую ухмылку на лице, похожем на морду выдры.

Николай невозмутимо отдал наши документы военному и молча стал ждать.

– Эй, кончай галдеть! – прикрикнул тот, услышав возмущенные возгласы пассажиров, у которых пьяная солдатня досматривала не только документы, но и вещи. – Ничего, ничего. Чай, не обеднеете… Так… Николай Николаевич Аничков… интересно!

Он задумчиво оглядел мужа и присвистнул.

– Видать, крупная рыбка попалась, – ехидно хмыкнул досмотрщик. – Из военных будете? Офицеришка?

– Я – юрист, – спокойным голосом ответил Николя. – По поручению Центрального комитета ездил в Псковскую губернию заключать договор о поставке хлеба и сахара в Петроград. Вот, если хотите, можете посмотреть документы.

Он полез было в портфель, чтобы вытащить бумаги, но человек в кожанке остановил его:

– Нечего тут фальшивыми документами трясти. Знаем мы вас, буржуев-спекулянтов. На любую подлость пойдете, лишь бы ограбить бедный люд.

– Энто точно, – крякнул сидевший напротив мужик. – Покамест власть имели, павами ходили, а как власть-то переменилась, враз притихли. Ишь, забились!

– Да угомонись ты, старый хрыч, – толкнула его в бок бабка. – Чо взъелся-то на людей? Чаво ехидствуешь?

– Молчать! – рявкнул человек в кожанке. – Не на базаре… Чего раскудахтались?

– Выходи! – ткнув пальцем в мужа, приказал военный. – Вещи можешь оставить, вряд ли пригодятся.

– Он никуда один не пойдет! – в отчаянии вскричала я, вскакивая с места.

– Это еще что такое? – удивился моей наглости человек в кожанке, с интересом рассматривая меня. – А ну сидеть, буржуйская морда!

– Не смейте грубить моей жене! – заступился за меня Николя.

– Ах, жене-е, – криво усмехнулся досмотрщик. – Цаца, видимо, из благородных!.. Обидчивая… Вот что, дамочка, до вас мне дела нету, так что проваливайте подобру-поздорову. А вот муженек ваш пойдет с нами!

– Муж НИКУДА без меня не пойдет! – категорично заявила я, уверенно глядя в жесткое лицо военного.

– Милая, – тем временем шепнул мне на ухо Николя, – тебе лучше остаться. Так будет лучше для меня, спокойнее. Обещаю, я скоро вернусь. Убежден, что мне удастся решить все миром.

Я с сомнением покачала головой, поняв, что муж обманывает меня. Он и сам не верил в свои слова. Но сейчас для него было важно, чтобы я осталась в вагоне, в относительной безопасности.

– Дамочка, так вы надумали, че делать будете? Иль мне тут до утра стоять и ждать, когда господа наконец почешутся? – грубо спросил меня человек в кожанке.

– Моя жена остается…

– Нет, – прервала я Николя, надевая на голову поверх меховой шапки платок. – Мы идем вместе.

– Прошу, – театрально раскланявшись передо мной, сказал мужчина. – Эй, Петро, принимай офицерье и молодуху!..

– Че? Этого нам не надобно… Лаврушка, ты слыхал? Артачится баба, не отпускает муженька никуда! – расхохотался одетый в шинель, холщовые штаны и лапти парень лет двадцати пяти. – Ничего, мы подучим его, как быть мужиком, а не держаться за бабью юбку… Пускай идёт!

Когда мы вышли из вагона, то увидели, что у входа остались всего трое солдат. Все остальные, проверив документы, куда-то ушли. Да и что было делать ночью на маленькой станции, освещенной только одним-единственным фонарем?

– Шевелись! – приказал мне человек в кожанке, шедший позади нас.

Осторожно спускаясь со ступеней, я чуть было не споткнулась о труп проводника, лежащий возле вагона. Охнув, я прижалась было к Николя, но тут же последовал толчок в спину, который отбросил меня на пару метров вперед, прямо в руки молоденького матроса.

– Не смейте ее трогать! – резко повернувшись к человеку в кожанке, гневно проговорил муж.

– Да? И кто ж мне воспретит? Протри глаза-то, – нагло глядя на Аничкова, ответил тот. – Здесь тебе не заседание суда, где ты Бог и царь. Тут я решаю судьбы людей, уяснил? Ну, шагай! Эй, Петро! Отправляй поезд! Нечего ему тут стоять.

– Но как?.. – запротестовала я. – Там же наши вещи…

– Молчать! – рявкнул военный. – Будешь говорить, когда я тебе позволю… Вперед! Ну, чего уставились?

– Милая, – взяв меня под локоть, тихо произнес Николя. – Тебе и впрямь лучше помолчать. Не стоит досаждать им вопросами. Они пьяны, да еще и раздражены.

– М-мне очень страшно, – призналась я, кутаясь в большой платок, подаренный мне женой чиновника, возглавлявшего Комитет рабочих и крестьян в Псковской губернии.

Меня бил озноб от крайнего перевозбуждения и страха за судьбу Николая. Я понимала, что его жизнь висит на волоске.

– Все будет хорошо, – попытался успокоить меня муж, украдкой поглядывая на наших конвоиров.

– Куда вы ведете нас? – стараясь говорить как можно спокойнее, спросил Николай.

– Не твое собачье дело, буржуйчик, – откликнулся тот, кого солдат называл Петро. – С такой контрой у нас разговор короткий. Будь моя воля, так давно бы жахнул тебя и твою бабенку. Скока крови вы, кровопийцы, попили народной? У, паскуда!

Он замахнулся и ударил мужа прикладом по лицу. Из носа и рассечённой брови сразу же хлынула кровь, окрашивая снег в алый цвет.

– Не трогайте его! – бросилась я на солдата, но тот ловко увернулся и следующий удар пришелся на мою спину.

Я рухнула, словно подкошенная. Острая боль пронзила все тело. Николай бросился на обидчика, однако тут к нему подскочили двое других солдат и начали бить что есть силы. Они с яростью наносили удар за ударом, не давая мужу перевести дух. Кое-как поднявшись, я попыталась вмешаться, но мощный удар человека в кожанке вновь сшиб меня с ног. В голове зашумело, и тошнота подступила к горлу. Тем не менее я, вытирая кровь с разбитой губы, опять встала, но в этот миг ко мне подскочил Петро и, крепко взяв за шиворот, отволок подальше от того места, где трое головорезов ногами избивали лежащего на снегу Николая.

– Ну все, кончай мутузить! – приказал человек в кожанке, устав избивать беззащитного. – Он мне нужен живым.

– Сергей Владимирович, дайте еще разочек жахнуть. Уж дозвольте, прям руки чешутся… Уф, морда буржуйская!.. Ох, гляньте! Бедная бабенка как мается, вишь, руки-то изломала, – фыркнул бородатый мускулистый мужик в фуфайке, вытирая рукавом пот со лба.

Петро на самом деле еле удерживал меня от попыток вмешаться в побоище. Откровенно говоря, я не знаю, откуда у меня взялись на это силы. При моем довольно-таки высоком росте я была тогда щуплой и хилой. Но при виде того, как три пьяных мужика избивают моего ни в чем не повинного мужа, во мне будто открылся источник неведомой энергии. Я готова была броситься на защиту любимого даже ценой собственной жизни.

– Поставьте его на колени, – приказал человек в кожанке, которого называли Сергеем Владимировичем, – разговор есть… Слушай сюда, контра, – встав перед Николаем, начал военный. – Либо ты расскажешь, с какой целью ты ездил в Псковскую губернию, либо я прихлопну тебя прямо на глазах у твоей молодухи, и она останется вдовой. Тебе выбирать!

Николай с трудом поднял разбитое в кровь лицо и поглядел мимо мучителя на меня. От этого взгляда сердце мое упало, ибо он был красноречивее слов. Николушка прощался со мной, так как понимал, что другой возможности у него уже не будет.

– Я уже сказал вам, – тихо проговорил муж разбитым ртом. – Я ездил договариваться о поставке продуктов. Петроград ждет голод, если мы не наладим снабжение.

– Брешет, – фыркнул молодой матрос, сплюнув. – Ей-богу, брешет. Эти богатеи только о кармане думают. Что ему до голодного народа?

– Ихний брат отродясь ни о ком, окромя себя, не думал, – согласился с ним бородатый солдат. – У-у, гнида! Ну ничаво! Придет власть рабочих и крестьян, тогда попляшете под нашу дуду.

– Ну что? Будем молчать? – достав из кобуры револьвер и наставив дуло на Николая, проговорил главарь.

– О чем вы хотите узнать? Что я ездил по приказу Временного правительства и агитировал поддержать его на выборах? Или то, что я встречался с представителями иностранных государств и обсуждал с ними сдачу Петрограда? – зло поглядев на Сергея, спросил муж. – Так вот, это не так. И если бы поезд не ушел, то мои слова можно было бы подтвердить теми документами, которые остались в чемодане. Однако вам не нужна моя правда. Вы и ваши головорезы ищете причину, чтобы разделаться со мной как с вражеским элементом, не желающим идти, словно овца на заклание, за теми, кто стремится развязать в России гражданскую войну. Ведь тот, кто не с вами и отличается от вас, – враг! Разве я не прав?

– Что ж, – ехидно заметил военный, поглядев на мужа, – а ты и взаправду юрист. Складно говариваешь! Скольких ни в чем не повинных людей вот такие говоруны отправили на виселицу да на каторгу? А скольких людей такие, как вы, положили на фронте? За что воюем, господин? За то, чтобы набить ваши и без того тугие кошельки?

– Я всегда был против войны и пытался по мере сил положить ей конец.

– Брешет! Шкуры свои с молодухой спасает, – буркнул матрос.

– Ловко треплет, – поддержал его солдат в ушанке. – Может, кончать его ужо будем? Шибко руки чешутся.

– Что-то на дезертира ты не очень-то похож, – насмешливым тоном сказал человек в кожанке. – Слишком чистенький, да и можешь свободно передвигаться, где хочешь… Ты кого сейчас обмануть хочешь, гнида?

– Ну а вы, – перешел в наступление Николай, пытаясь обескуражить мучителей и тем самым выиграть время, – сами-то давно в каратели подались? Судя по военной выправке, вы были, по крайней мере мне так кажется, полицейским приставом. Я прав?

Насмешка тотчас же улетучилась с лица бывшего полицейского, который, как и многие другие агенты и жандармы после расформирования общей полиции, был обижен на новую власть. Именно они вызывали брожение среди солдатских масс на фронте, призывая их не подчиняться Временному правительству, подстрекая к убийству офицеров, которые, по их словам, бросили солдат на произвол судьбы.

– Что было, то было, – грозно поглядев на солдат, ответил человек в кожанке. – Все в прошлом… Сейчас важно только то, что такие буржуи, как ты, порочат идеи революции, компрометируют людей, которые желают изменить жизнь простого народа к лучшему, и все для того, чтобы подороже продать наши земли интервентам, а потом с деньгами смыться за границу.

– Зачем же всех судить по себе? – отозвался Николай.

– Молчать! – заскрежетав зубами, заорал военный и ударил мужа револьвером по лицу.

Николай упал на снег, алевший от крови, сочившейся из разбитой брови и носа.

– Поставьте эту гадину обратно! – приказал человек в кожанке.

И тут случилось непредвиденное. Во время ожесточенной драки у Николая порвалось пальто, в подкладку которого я зашила письма руководителей комитетов губерний, в которых говорилось о том, что они обязуются поддержать Временное правительство при выборах в Учредительное собрание в обмен на определенные условия.

Желая поскорее поставить мужа на колени, матрос и солдат с бородой ухватились за его пальто. И в ту секунду, когда Николая тряхнули, приводя в сознание, из-под подкладки слегка показались краешки конвертов. Мучители вряд ли заметили бы их в таком состоянии, да еще при столь тусклом освещении на станции, но судьба сыграла с нами злую шутку: к тому моменту, когда Николя пришел в себя, на небе разошлись тучи, и полная луна выкатилась на небосклон, осветив землю. Стало светло почти как днем. Я с ужасом смотрела на уголки писем, торчащие из-под подкладки, моля Бога, чтобы каратели не разглядели их. Где-то в глубине души у меня еще теплилась надежда, что, выплеснув пьяную злобу, бандиты просто бросят нас на станции на произвол судьбы. Вместе с тем, если письма будут обнаружены… «Господи! – взмолилась я. – Не оставь рабов своих! Заклинаю тебя, защити от нечестивцев! Убереги нас от их ярости!» Но, видимо, в тот страшный день Бог отвернулся от нас.

– Это еще что такое? – прищурив один глаз, медленно произнес военный, склонившись над Николаем. – Эй, снимите-ка с него пальто!

Те двое, что измывались над мужем, быстрым движением сорвали с него верхнюю одежду, попутно награждая пинками и тумаками. Рванув подкладку, бывший полицейский вытащил на свет божий все письма, адресованные Керенскому. Прочитав, кому они предназначались, человек в кожанке присвистнул. «Я так и знал… Крупная рыбка попалась в мои сети, ничего не скажешь», – подумал он, искоса поглядев на понурившего голову Николая, который уже понимал, что милостей ждать не приходится. В те минуты, тянувшиеся необычайно медленно, муж больше боялся не за свою жизнь, а за мою, так как был убежден, что после его смерти солдаты не отпустят меня с миром. «Что станет с моей дорогой Кэт? Я совершил опрометчивый поступок: не стоило брать с собой жену. Хотя не думаю, что в Петрограде спокойнее или надежнее. Эх, ну почему я не уговорил ее покинуть Россию раньше? Я проявил слабость, смалодушничал, и вот теперь наступила расплата».

Вскрыв пару конвертов и ознакомившись с их содержимым, бывший полицейский усмехнулся.

– Ты и теперь будешь утверждать, что ездил договариваться о поставках провизии в столицу? – поинтересовался он, подойдя к Николаю на расстояние вытянутой руки.

– Я не буду отвечать на ваши вопросы, – спокойно ответил муж, пристально глядя на мучителя. – И в дальнейшем разговоре не вижу смысла. Ведите меня к вашему руководству. Я не желаю иметь дела с пьяницами и бывшими полицейскими.

– Здесь я начальник, и я тут закон! – жестко сказал военный и, подняв руку с револьвером, выстрелил мужу в голову.

Тот упал замертво на утоптанный грязными сапожищами и пропитанный кровью снег. Крик ужаса вырвался из моей груди. Воспользовавшись растерянностью Петра, не ожидавшего такого стремительного развития событий, я выскользнула из могучих лап солдата и бросилась к мужу. Но удар кулаком в лицо, нанесенный убийцей, отбросил меня в сторону. Я упала на спину, ударившись головой о лежавшее на платформе бревно, и потеряла сознание.

– Довольно истерик! – грубо произнес бывший полицейский. – Отнесите дамочку в кутузку. Сдается мне, она еще много чего полезного и интересного может нам порассказать.

– А чё с этим мертвяком делать? – поинтересовался матрос, враз протрезвевший после убийства Николая.

– Да девай куда хошь, – рассмеялся бородач. – А можешь и тута бросить. Собаки бродячие шибко голодные… Чё пужаешься-то?

– Да как-то не по-человечески, – перекрестившись, проговорил молодой парень. – Схоронить бы…

– Нечего из-за гниды буржуйской спину горбатить, – подойдя к нему, буркнул Петро. – Нам еще эту вон тащить… А может, бросим ее тут, Серега? На что девица-то тебе сдалась? Помрет, и дело с концом. Попомни: пожалеем мы еще о том, что укокошили ейного муженька. Чуйка у меня о-го-го! Ох, пожалеем!

– Да перестань нести ахинею, – рассердился военный, но потом похотливо улыбнулся и добавил: – А она… ничего. Тощенькая, конечно, не в моем вкусе, впрочем, в этом что-то есть. Благородных-то у меня еще не было… ну а ежели не понравится иль артачиться будет, то солдатне отдам. Пусть и они немного развлекутся… Без бабы на войне несладко приходится… Ну, чего уставились? – повысил он голос на бородача и матроса. – Берите молодуху, и пошли отсюда. Что-то прохладно стало… Не пора ли нам согреться? А, Петро? Семеныч, Лаврушка! Чего носы повесили? Угощаю всех! Пошли!

Подхватив меня, убийца и его дружки двинулись к дому, в котором располагалось их временное пристанище. Вскоре на платформе не осталось никого, кроме неподвижно лежащего на окровавленном снегу Николая Аничкова, самого благородного человека из всех, кого я когда-либо встречала.