Петроград встретил нас жуткой непогодой. Каждый день с Финского залива дул пронизывающий холодный ветер, а мрачные свинцовые тучи, словно немые предвестники надвигающейся катастрофы, стремительно мчались по небу. Но не только ненастье влияло на настроение людей. То тут, то там раздавались возгласы недовольства, которое уже никто не хотел скрывать. Обстановка в городе накалялась с каждым днем. Какая-то темная сила умело управляла неграмотным народом, играя на его неразвитости и трусости интеллигенции, не желавшей вмешиваться в дела государства и предпочитавшей отсиживаться по домам вместо того, чтобы вести активные действия. К сожалению, когда Временное правительство во главе с Александром Федоровичем прозрело и осознало, что совершило непростительно много ошибок, времени на то, чтобы их исправить, не осталось. Было уже слишком поздно.

– Можно войти? – стоя в дверях кабинета Керенского, спросил Николай Аничков. – Как вы и пожелали, я прибыл в полное ваше распоряжение.

– Проходи, проходи, – на секунду подняв голову от бумаг, проговорил Александр Федорович, указывая на стул. – Рад видеть подле себя единомышленника в столь сложное для нашей страны время… Надеюсь, что еще не поздно…

– Вы правы, настрой у подавляющей части людей весьма враждебный. Все утомлены войной, растет волна слухов и протестов. Все ждут от вас решительных действий.

– Хм, решительных действий, – горько усмехнулся Керенский. – Да как они возможны, когда всякий тянет на себя одеяло, пытаясь урвать лучший кусок. Все разобщены! Социал-демократы, социалисты-революционеры, народные социалисты… К тому же, как ты знаешь, каждая из этих партий имеет два крыла: меньшевики и большевики, минималисты и максималисты. Такого не было никогда! В России слишком много партий, стремящихся не к объединению, а, наоборот, к разделению. Попытка объединить их, выработать общую программу действий оказалась непосильной ношей. Я давал им возможность, Бог свидетель, но что из этого вышло? Все пошло прахом. Мы предоставили народу слишком много свободы… слишком много.

– Вероятно, для того, чтобы объединить под своим началом людей, нужны более жесткие и хорошо продуманные меры с вашей стороны, – прозрачно намекнул Аничков на стремление Керенского быть «хорошим для всех».

Александр Федорович как-то странно поглядел на Николая, не произнеся при этом ни слова.

– Чтобы иметь возможность сильной рукой управлять такой огромной страной, как Россия, необходимо иметь мощную опору под ногами и сильный тыл, – наконец выдавил из себя Керенский. – На кого мне опираться? На меньшевиков-оборонцев или меньшевиков-интернационалистов? Одни выступают против войны, другие – за. Или на большевиков, открыто агитирующих солдат, рабочих и крестьян захватить власть и передать ее Советам? Многие критикуют Временное правительство, в том числе и твоего покорного слугу, характеризуя меня как человека медлительного, безынициативного. Но Россия – это не городская дума. Управлять ненадежным кораблем среди разъяренного шторма никак нельзя. В феврале мы выпустили джинна из бутылки, искренне желая при этом нашей злосчастной Родине обрести свободу, равноправие, пустить ее по пути демократии. Однако все пошло совсем не так, как мы мечтали.

– Да, вы совершенно правы, – согласился Николай Аничков, понимая, что Керенский не ошибается в своей оценке происходящего. – Когда произошла Февральская революция и на горизонте заалела заря свободы, то всеми овладел единый порыв, единое чувство. Тогда не было ни споров, ни распрей. Всех объединяла вера в светлое будущее.

– Все так и было, – тяжело вздохнул Александр Федорович. – Но все-таки трудно построить новое за один день. Нет возможности его построить и за месяц, и даже за год. А невежественные массы требуют именно этого, не понимая, что без труда ничего не достичь. Между тем что мы видим? Фабрики, заводы стоят, никто не работает… Впрочем, для чего я тебе рассказываю об этом? Ты и сам все прекрасно видишь. Пришлось даже ввести карточки на самое необходимое. Люди, часами стоя в очередях, надумывают черт знает что. Разве этого мы хотели в феврале?.. А крестьянские бунты? Народ требует предоставить им землю… Ну, отдадим мы им сейчас землю. И что? Что они будут с ней делать? Чем будут обрабатывать? Откуда возьмут зерно? Что будут делать с урожаем потом? Старые правила и законы устарели, а новых еще нет. Я приказываю Министерству внутренних дел подавить крестьянское движение, а тем временем Министерство земледелия, наоборот, старается раздуть мятеж, не подчиняясь требованиям Временного правительства. И я ничего не могу сделать.

– Быть может, надобно провести земельную реформу сейчас, отдав какую-то часть земель крестьянам? – осторожно предположил Николай, посмотрев на Керенского.

– Для того чтобы решать такие задачи, нужно знать мнение всех людей, а не отдельных личностей. С тем я и собираюсь организовать Учредительное собрание. Беда в том, что страна у нас слишком большая, трудно раскачивается. В Петрограде и в Москве партии готовы к съезду, а в других городах только думают что и как. А если мы не учтем мнение всех людей, то опять появятся недовольные, опять будут волнения, опять смута, которая будет мешать строить новое государство.

– Не сочтите за дерзость, Александр Федорович, – покачал головой Аничков, – но вы вряд ли сможете угодить всем. Да и стоит ли это делать? Мне кажется, только поймите меня правильно, не стоит подстраиваться под каждого, а следует делать то, что в итоге принесет пользу России. В данном случае ваше промедление может стать для страны роковой ошибкой. Вы уже потеряли поддержку интеллигенции, связанной с буржуазией, подобное случится и с простым народом. Они пойдут за более сильным лидером.

Слова Аничкова явно пришлись не по душе Керенскому. Он порывисто встал и начал молча ходить по кабинету взад и вперед.

– И что ты предлагаешь? – сквозь зубы проговорил Александр Федорович, остановившись наконец напротив Николая.

– Прежде всего отменить подготовку к новой кампании. Никто не верит в победу, поэтому и не хотят участвовать в бессмысленной войне. Ваши враги, используя промахи Временного правительства в своих интересах, будоражат народ, поднимая новый мятеж. Откажитесь от союзнического долга!

– Что? – вскричал Керенский, покраснев. – Вы забыли про честь, милостивый государь? Как я могу отказаться от данного мною слова?

Он быстрыми шагами дошел до рабочего стола и вновь сел.

– Довольно об этом, – недовольным тоном сказал он. – Завтра ты получишь документы, в которых найдешь новые предписания и дальнейшие инструкции… Я слышал, ты приехал не один? Что ж, прими мои поздравления. Надеюсь, вам удалось подыскать приличное жилье. Если нет, то зайди завтра к Захарову, скажешь ему, чтобы помог… я сам сегодня переговорю с ним.

– Благодарю, Александр Федорович, не стоит, – вежливо отказался Аничков. – Мы уже устроились. На самом деле не бог весть что, но тепло и уютно.

– Хорошо, – коротко ответил Керенский, вновь погрузившись в бумаги, лежащие на столе. – Тем не менее если что-то потребуется, то дай знать.

С тяжелым сердцем Николай Аничков покинул кабинет Верховного главнокомандующего. Шестое чувство ему подсказывало, что конец уже близок. И предотвратить крушение всех надежд на светлое будущее, к сожалению, никому не под силу. Кормчий обладал аналитическим складом ума, силой воли и желанием рулить. Но при всех положительных качествах он не имел ни мужества для принятия непопулярных решений, ни достаточного характера, чтобы совершать какие-либо действия без гарантий успеха, ни способности признавать мир таким, какой он в реальности, ни готовности учиться на собственных ошибках. «Piscis primum a capite foetat[28], – подумал Николай, тяжело вздохнув. – Не помню, кто сказал… по-моему, Плутарх или Ксенофонт: «Предводитель должен отличаться от подчиненных не роскошным образом жизни, а трудолюбием и умением предвидеть события». Александр Федорович усерден, но не может или не хочет видеть предвестий новой назревающей революции. И что-то мне подсказывает, что она уже не будет бескровной, как Февральская. Много, много бед принесет России новая революционная волна…»

Так, погруженный в свои думы, Николай дошел до дома, где его с нетерпением поджидала я, охваченная тревогой и неопределенностью.

– Ты выглядишь очень расстроенным, – увидев мужа, проговорила я. – Что стряслось?

– Ах, моя милая Кэт, – печально покачав головой, отозвался он, – как тяжело сознавать, что ты хочешь, но ничего не можешь изменить. Мир катится в тартарары. Я не знаю, сколько у нас есть времени.

– Ты говоришь загадками, – нахмурившись, сказала я.

– Грядет новая революция, милая. И она уже не за горами. Ты уже слышала, о чем говорят люди?

– Да, и меня это пугает.

– Признаться, меня тоже, потому что к власти рвутся люди, которым нет никакого дела до людских бед. Они жаждут власти, жаждут величия, жаждут крови.

– Не говори так! – вскричала я. – Ты пугаешь меня!

– Прости, прости, милая, – обнимая меня за плечи, с нежностью в голосе произнес Николя. – Я и сам несколько напуган, так как вижу, что мы стоим на краю огромной пропасти и можем упасть в нее в любую минуту.

– Но что же делать? – прижавшись к мужу, задала я вопрос. – Может быть, уедем? Куда-нибудь… В Сибирь, за Урал… Или на юг, в Одессу… Или, как советовала матушка, за границу? Мы все равно ничего не можем изменить, так ради чего сидеть и глядеть, как умирает Россия?

– Милая Кэт, – отстранив меня и поглядев в мои заплаканные глаза, начал Николя, – неужели ты думаешь, что я способен бросить страну в такое сложное для нее время? Бросить всех, кто доверял мне, шел за мной, верил каждому моему слову? Как я могу подвести тех, кто рассчитывает на меня сейчас?

– Ты говоришь о Керенском? – вопрошающе глядя на мужа, спросила я. – А ты уверен, что глава Временного правительства не бросит свой пост и будет с нами до конца?

– Уверен, – усаживаясь на стул, отозвался Николя. – Во время нашей сегодняшней беседы я посоветовал ему отказаться от союзнической миссии, и знаешь, о чем Александр Федорович напомнил мне?

– О чем?

– О чести! Понимаешь, даже в такое трудное время, когда уже не знаешь, кто твой друг, а кто враг, ОН думает о чести.

– Прости, я, возможно, скажу сейчас глупость, но о какой чести может идти речь, когда на фронте гибнут люди? За какие идеи и идеалы они погибают? За Родину, за отца и мать?.. Во имя чего?.. Я работала в госпитале и видела изуродованные тела, гниющие раны, слышала душераздирающие стоны, чувствовала запах смерти. Поэтому я понимаю народ, который отказывается воевать за корыстные интересы, за бездумную политику, за ложь людей, стоящих у власти.

– Милая Кэти, я полностью согласен с тобой, но все же убедить в этом Александра Федоровича я так и не смог… К сожалению для всех нас. Не смог и уговорить собрать Учредительное собрание как можно скорее. Одна ошибка следует за другой…

Он встал и начал прохаживаться по убогой комнатке, в которой не было ничего, кроме кровати, небольшого стола и двух стульев. К сожалению, о комфорте приходилось только мечтать. Наконец он остановился подле меня и, обняв за плечи, тихо произнес:

– Катюша, я вот о чем подумал… Тебе на самом деле нужно уехать на время. Погости у своей родственницы в Париже. Пускай тут все уляжется, успокоится, тогда и вернешься. Пойми, мне так будет покойнее.

– Как ты мог предложить мне подобное! – вырвавшись из его объятий, с возмущением ответила я. – Неужто ты мог подумать, что я брошу тебя одного? Я давала клятву перед алтарем быть вместе в горе и в радости. Поэтому, что бы ни случилось, куда бы ни занесла нас судьба, я буду верна данному слову.

– Ты не понимаешь…

– Нет, это ты не понимаешь, – перебила я его. – Я останусь в любом случае. И давай не будем больше говорить на эту тему… Пойдем лучше поужинаем. Мне удалось достать немного хлеба и масла. Чайник уже вскипел…

Вдруг мы услышали стук в дверь.

– К-кто это может быть? – испугавшись, спросила я.

– Сейчас узнаем, – вынимая из пальто «парабеллум», сказал Николя и осторожно направился к двери. – Пожалуйста, оставайся в комнате.

Я услышала, как муж открыл дверь, вслед за этим последовал короткий разговор, далее звук закрывающейся двери. Через несколько секунд в комнату вошел Николя, держа в руке конверт.

– Что это? – не понимая, в чем дело, спросила я.

– Это документы, о которых утром говорил мне Александр Федорович.

– Что в них написано? – внутренне похолодев, спросила я, подходя к мужу. – С какой стати Керенский прислал тебе их?

– Это касается моей дальнейшей работы, милая… Подожди…

– Понятно, – проговорил он через несколько минут, пробежавшись глазами по письму.

Он бросил конверт на стол и начал в задумчивости расхаживать по комнате.

– Что? Что понятно? – мною овладел ужас.

Неопределенность пугала меня.

– Ты уверена, что не хочешь уехать из страны? – еще раз спросил Николя. – Это последняя возможность…

– Ты знаешь ответ на свой вопрос: я буду рядом с тобой, чтобы ни случилось.

– Что ж, тогда тебе придется вновь собирать чемоданы, ибо мы уезжаем в длительную командировку.

– И куда мы направляемся?

– Керенский, не рассчитывая более на Петроград и Москву, ищет поддержки в центральных российских губерниях. Разумно… Эх, только бы не было поздно…