Трирема с представителями Рима находились в пути более пятнадцати дней. Она миновала берега Тирренского моря, пересекла Лигурийское море[164], пройдя вдоль его обрывистого побережья, и проплыла мимо Марсилио, счастливой греческой колонии, являющейся также союзницей Рима. Отважно преодолев большой залив, корабль направил свой нос к Ампурии, следуя вдоль берегов Иберии.

Послами Рима являлись патриций Валерий Флак, один из тех, кто словами благоразумия хотел поддержать мир, и Бебий Тамфил, который пользовался любовью римской черни благодаря участливому вниманию, с которым он относился к ее горестям.

Актеон проявлял нетерпение, желая поскорее прибыть в Сагунт. Он хотел все рассказать своим друзьям, описать настроение Рима и этим избавить город от принесения бесполезных жертв, призвать его напрасно не упорствовать в тщетной самозащите. Семь месяцев выдерживал Сагунт настойчивое сопротивление. Еще не наступила осень, когда армия Ганнибала появилась перед стенами города, а теперь уже приходила к концу зима.

Грек с грустью вспоминал приятные иллюзии, которые он питал, направляясь в Рим вопреки опасностям и со многими приключениями. Он считал, что его присутствие в великом Городе и рассказы о невзгодах верного союзника заставят римлян всколыхнуться, собрать легионы. Однако он возвращался на корабле без воинов и без какой-либо другой помощи, а пассажиры-римляне, изображая большой интерес к Сагунту, на самом деле не были сильно тронуты несчастьями города. Все, что удалось получить от Рима, это звучные и высокопарные слова посланцев и бронзовая волчица на мачте – эмблема величества посольства.

Что сказала бы восторженная и доверчивая толпа, которая сражалась на крепостных стенах, прикрывая брешь собственным телом, и которой для поднятия боевого духа достаточно было заблуждения о прибытии римлян? Задумавшись о своих личных делах, грек задавался вопросом, что сейчас происходит с Сонникой, в прошлом такой жизнерадостной, которая отпустила его, чтобы он спас город. Как она жила, привыкшая к безопасному и счастливому существованию в роскоши, среди страданий и ужасов той осады, которая по своей продолжительности должна была истощить продовольствие города и силы его защитников.

Корабль оставил позади устье Эбро[165], и однажды утром, борясь со встречным ветром, заметил Акрополь Сагунта. С высоты башни Геркулеса поднялись клубы дыма. Там узнали трирему по квадратному парусу, который использовался военными судами Рима.

Солнце находилось в зените, когда корабль с натянутым парусом и тройным рядом движущих весел вошел в канал, который вел к порту Сагунта. Над камышами, которые покрывали болота, виднелись мачты нескольких карфагенских кораблей, стоящих в порту.

Экипаж римского корабля увидел группы всадников, которые мчались по морскому берегу. Это были отряды нумидийцев и мавров, размахивающих своими копьями и издающих крики, подобные боевому кличу во время сражений.

Один из всадников, в бронзовых доспехах и с непокрытой головой, кричал им, чтобы они остановились. Он подъехал один, пустил своего коня в канал и стал приближаться к кораблю до тех пор, пока вода не коснулась брюха животного.

Актеон узнал его.

– Это Ганнибал, – сказал он обоим послам, которые стояли подле него на носу корабля.

Появились новые отряды, словно весть о прибытии корабля подняла лагерь по тревоге, собрав все войска в порту. Позади групп всадников бежали во всю прыть дикие кельтиберы, балеарские пращники, все пешие воины различных племен, которые наполняли стан осаждающих.

Ганнибал, рискуя утонуть, пустил своего коня в воду канала, чтобы его лучше было слышно с корабля, и, повелевая остановиться, протянул свою руку таким властным движением, что весла тотчас же опустились, оставаясь неподвижными вдоль корабельного корпуса.

– Кто вы такие? Что вам нужно? – спросил Ганнибал по-гречески.

Актеон служил переводчиком между римлянами и карфагенским вождем.

– Это послы Рима, прибывшие для переговоров с тобой от имени Римской Республики.

– Кто ты, переводчик, который говорит со мной? Твой голос, как мне кажется, я знаю, – произнес Ганнибал.

Он долго смотрел, держа ладонь козырьком, прикрывая глаза от солнца, и наконец узнал грека.

– Это ты, Актеон!.. Вечно ты, неугомонный афинянин. Я думал, что ты в городе. Прекрасно! Скажи же им, что уже поздно. К чему вести переговоры? Военачальник, который осаждает город, принимает послов лишь тогда, когда находится в самом городе.

Грек повторил римлянам слова Ганнибала и перевел их ответ.

– Внимай, африканец, – сказал Актеон Ганнибалу. – Посланцы Рима напоминают тебе о дружбе, которая связывает Рим с Сагунтом. От имени Сената и римского народа тебе предлагается снять осаду и уважать свободу этого города.

– Скажи им, что Сагунт оскорбил меня и что он первый объявил войну, принеся в жертву моих друзей и отказавшись уважать моих союзников турдеганов.

– Это неправда, Ганнибал.

– Грек, повтори римлянам то, что я говорю тебе.

– Послы хотят сойти с корабля. Им необходимо переговорить с тобой от имени Рима.

– Бесполезно: они не заставят меня отказаться от моего намерения. Тем более, осада длится долго, войска возбуждены и для послов Рима будет небезопасным мой лагерь, состоящий из дикого люда различных стран, который повинуется лишь тогда, когда находится в моем присутствии. Несколько часов тому назад у нас было сражение, и в воинах еще не остыл боевой пыл.

Говоря это, Ганнибал повернул голову к войскам, и последние, как бы приняв его движение за приказ или же, быть может, угадывая по глазам вождя его скрытые намерения, начали волноваться, приближаясь к каналу, как бы намереваясь пуститься вплавь против корабля. Всадники размахивали своими копьями, еще окрашенными кровью недавнего сражения и подымали свои щиты, на которые самые дикие африканцы прицепили, как трофеи, головы нескольких сагунтцев, павших в последнем бою. Балерцы, обнажая зубы в глупой улыбке, вытаскивали глиняные пули и начинали метать их в римский корабль.

– Видите это? – кричал удовлетворенный Ганнибал. – Невозможно, чтобы я принял послов в своем лагере. Поздно вести переговоры. Остается одно – чтобы Сагунт сдался и понес наказание за свои ошибки.

Послы с презрением отнеслись к метательным снарядам пращников и спокойно опирались о борт корабля, подавшись вперед, прикрытые тогой, полные высокомерия, которое, казалось, не страшится диких воинов.

Однако возмущение, вызванное тем, что посланцев великой Республики встретили с таким презрением, заставило щеки римлян побледнеть.

– Африканец! – крикнул один из послов по-латыни, не считаясь с тем, что Ганнибал не мог понять его. – Раз ты не хочешь принять посланцев Рима, мы отправляемся в Карфаген просить, чтобы нам выдали тебя за нарушение договора, заключенного с Гасдрубалом. Рим покарает тебя, когда ты станешь нашим пленником.

– Что он говорит?! Что он говорит?! – кричал Ганнибал, взбешенный этими непонятными словами, в которых угадывал угрозу.

После объяснения Актеона вождь презрительно расхохотался.

– Отправляйтесь, римляне! – кричал он. – Отправляйтесь в Карфаген! Богачи ненавидят меня и захотят наполнить ваши требования, выдав меня врагам, но народ любит меня и не найдется в Карфагене того, кто бы дерзнул очутиться среди моего войска, чтобы обратить меня в пленника.

Вокруг корабля дождем посыпались стрелы, несколько глиняных снарядов попало в борта, и римский капитан дал приказ отчаливать. Задвигались весла, и корабль начал медленно поворачивать, чтобы выплыть из канала.

– Вы направляетесь в Карфаген? – спросил грек.

– Да, в Карфагене нас станут слушать гораздо лучше, – заметил один из послов. – После того, что произошло, есть только два исхода: или карфагенский Сенат выдаст нам Ганнибала, или же Рим объявит Карфагену войну.

– Вы, римляне, отправляйтесь. Мой же долг – остаться здесь.

И прежде, чем оба сенатора и уполномоченные Сагунта, глядящие с изумлением на происходящее, смогли остановить афинянина, он перекинул ногу через борт и нырнул головой вниз в канал. Актеон надолго погрузился в глубокие воды и вынырнул возле берега, по которому бегали пехотинцы и скакали всадники, чтобы поймать его и захватить в плен.

Еще не ступив на берег, Актеон увидел себя окруженным множеством пращников, которые кинулись в воду, чтобы завладеть его платьем, не делясь им с товарищами. В одну секунду с него сорвали его кельтиберский меч, сумку, которая висела на кожаном поясе, и золотую цепь, которую он хранил на груди, как воспоминание о Соннике. Они также хотели стащить с него дорожную тунику, оставив его голым, и этот дикий, жестокий народ стал наносить ему побои, когда подъехал Ганнибал.

– Ты предпочел остаться. Это похвально. После того как ты нанес мне такой урон со стен Сагунта, ты раскаиваешься и являешься ко мне. Тебя следовало бы оставить в руках этих варваров, которые разорвали бы тебя на части. Следовало бы распять тебя на кресте перед моим лагерем, чтобы тебя видела со стен города та гречанка, которую ты любишь. Но я помню обещание, которое дал тебе однажды, и выполню его, приняв тебя по-дружески.

Ганнибал приказал одному из своих воинов прикрыть намокшего грека эндромисом, воинским шерстяным плащом с длинным ворсом. Этот плащ воины надевали зимой поверх доспехов. Затем велел Актеону сесть на лошадь одного из нумидийцев.

Они направились к лагерю. Войска, которые сбежались к порту, медленно стягивались к месту стоянки, тогда как корабль удалялся по морю, снова распустив свои паруса. На высоте Акрополя огонь погас, летало лишь несколько слабых облаков дыма. Издали угадывалось уныние, порожденное в городе неожиданным бегством римского корабля. С ним, казалось, удалялась последняя надежда осажденных.

Возвращающиеся отряды Ганнибала толковали о сцене, происшедшей в порту между вождем и посланниками Рима. Они не понимали слов, которыми те обменивались, но энергичный тон римлян при обращении к Ганнибалу казался всем устрашающим. Некоторые, желая думать, что поняли посла, повторяли воображаемую речь, в которой от имени Рима выражалась угроза перерезать всю армию и умертвить Ганнибала, распяв его на кресте. Угрозы эти повторялись, преувеличиваясь каждый раз собственным вымыслом, и, когда на Змеиной дороге или в других пунктах долины встречались новые отряды, все уже уверяли их, что видели цепи, которые римские посланцы показывали с корабля, желая надеть на Ганнибала. Ропот ярости пробегал по армии.

Ганнибал, удовлетворенный, наблюдал эту волну негодования, которая бурлила вокруг него. Воины выстраивались по пути его следования. Его приветствовали с величайшим воодушевлением. Он слышал на всех языках возгласы: «Смерть Риму!» и призывы начать последний штурм Сагунта, чтобы завладеть городом прежде, чем римские послы прибудут в Карфаген.

– Берегись, Ганнибал! – сказал один старый кельтибер, появляясь перед его конем. – Твои карфагенские враги соединятся с Римом, чтобы погубить тебя.

– Народ любит меня, – ответил вождь высокомерно. – Прежде, чем карфагенский Сенат услышит римлян, Сагунт будет нашим, и карфагеняне станут приветствовать нашу победу.

Актеон с грустью глядел на опустошенную местность, представлявшую ранее картину всеобщего веселья и изобилия. В порту не было других судов, кроме нескольких военных кораблей Нового Карфагена. Моряки спали в святилище Афродиты. Лавки были разграблены и разорены, набережная покрыта сором. Жестокость варварских народов, прибывших из глубины страны, их ненависть к грекам, живущим на побережье, побуждали вырывать даже цветной булыжник, раскидывая его. Вся долина представляла собою безграничное разоренное пространство. Ни единого деревца не осталось. Войска вырубили рощи смоковниц, обширные плантации оливковых деревьев, виноградные лозы, разрушив даже дома, чтобы согреться, пустив на дрова деревянные перекрытия. Они оставили лишь развалины стен и низкие кустарники. Сорные травы, которые быстро произрастали на почве, удобренной трупами людей и животных, разрастались по всей долине, покрывая прежние дороги, пробираясь по развалинам и затягивая ручьи, которые вследствие обмеления русла разливали свои воды и превращали низменные поля в болота.

Это было делом беспрерывно увеличивающейся армии, состоящей из ста восьмидесяти тысяч человек и нескольких тысяч лошадей. Они пожрали сагунтские поля. Воины, разорив все, что только было годно для непосредственного употребления, распространили свое хищничество на соседние округа.

Съестные припасы теперь доставлялись издалека, с расстояния нескольких дней пути. Провизию прислали отдаленные народы взамен будущей добычи, которую обещал им Ганнибал, говоря о богатствах Сагунта. Слоны были отправлены несколько месяцев тому назад в Новый Карфаген, так как они являлись бесполезными при осаде и было слишком трудно прокормить их в опустошенной местности.

Над полями носились вороны черными волнообразными стаями. Из-под кустарников шло зловоние от павших лошадей и мулов, которые разлагались даже зимой. По краям дороги лежали трупы варваров, умерших от ран и, согласно обычаям их страны, оставленные соотечественниками в добычу хищным птицам, которые заполняли небо долины. Паря в воздушном пространстве, хищники чуяли мерзость разложения и дыхание смерти.

Актеон остро замечал это зловоние лагеря и с грустью думал об осажденных. Глядя на город, он угадывал ужасы, которые скрывали эти красноватые стены после семимесячного осадного положения.

Они приближались к лагерю. Грек увидел, что это временное военное поселение стало похоже на настоящий город. Осталось очень мало палаток из холста и кожи. Зима, которая была на исходе, вынудила осаждающих выстроить каменные хижины с крышами из ветвей и деревянные дома, которые походили на башни и служили часть оборонительных укреплений, окружающих лагерь.

Ганнибал, как бы угадывая мысли грека, надменно улыбался, довольный работой разрушения, произведенной его армией.

– Ты заметил, что все очень изменилось, не так ли, Актеон?

– Я вижу, что твои войска не отдыхали, пока ты уходил, чтобы наказать восставших в Кельтиберии.

– Марбахал, начальник моей кавалерии, он отличный помощник. Когда я вернулся, он показал мне две разрушенные стены Сагунта и часть города, находящуюся в нашей власти. Видишь эту высоту возле Акрополя, внутри ограды?.. Она наша. Стрелометы стреляют по Сагунту, который уже наполовину сократил свои прежние границы. И они еще мечтают защищаться! Еще надеются на помощь Рима!.. Упрямцы. Они в третий раз соорудили новую линию стен. Они дойдут до того, что им останется лишь Форум, где я перережу тех, которые выживут…

Африканец переменил тему разговора, устремив взгляд на своего прежнего товарища.

– Наконец-то ты взглянул на дело здраво и пришел ко мне. Скажи: ты готов следовать за мной, готов пуститься в предприятия, о которых я говорил тебе однажды на рассвете, на этой самой дороге? Быть может, следуя за Ганнибалом, как Птолемей за Александром, ты достигнешь того, что станешь царем. Итак, решено!

Актеон, прежде чем ответить, секунду молчал, и Ганнибал прочел в его глазах нерешительность.

– Не лги, грек: ложь нужна для врага или же для спасения жизни. Я твой друг и я обещал щадить твою жизнь. Ты не хочешь следовать за мной?

– Да, не хочу, – решительно ответил грек. – Мое желание – вернуться в город, и если у тебя действительно сохранилось какое-либо чувство к товарищу твоего детства, то дай мне возможность уйти.

– Но ты погибнешь там!.. Не надейся на пощаду, если мы вступим в Сагунт.

– Я хочу умереть, – просто сказал афинянин. – Ведь там есть люди, которые приняли меня, как соотечественника, когда я скитался по свету. Там есть женщина, которая взяла меня под свое покровительство, видя меня несчастным. Она послала меня в Рим, чтобы я привез им слово надежды, и я должен вернуться, невзирая на то что повергну их в печаль и страдания. Что тебе стоит дать мне свободу?.. Быть может, завтра же тебе представится возможность убить меня. Внутри Сагунта будет одним ртом больше, а там, должно быть, царит голод. Откровенно говоря, очень вероятно, что сагунтцы, увидев меня вернувшимся без всякой помощи, падут духом и сдадутся.

Ганнибал мрачно глядел на Актеона.

– Безумец! Никогда я не думал, что афинянин способен на такую жертву. Вы, греки, легкомысленны и лживы. Ты первый встреченный мною грек, который желает остаться верным городу, усыновившему его. Карфаген испытал много бед из-за наемников твоей страны. Ты безнадежен. Ты не настоящий мужчина, потому что слишком раскис из-за любви. Тебе, в отличие от меня, не подходит женщина, которая прибилась к лагерю или пленница, захваченная во время штурма и достающаяся воинам, как награда. Ты привязался к женщине, стал ее рабом. Поэтому ты стремишься бесславно умереть в глухом закоулке огромного мира, став наемником на службе кучки торговцев. И это только для того, чтобы увидеть ее! Уходи, безумец! Ступай! Я предоставляю тебе свободу… Знай, что с этой минуты ты лишаешься покровительства Ганнибала. Если попадешься в мои руки в городе, ты станешь моим пленником.

Ганнибал, ударив пятками по бокам своего коня, поскакал в лагерь, высокомерно повернувшись спиной к греку. Вскоре Актеон заметил приближающегося к нему карфагенского юношу, который, не проронив ни слова и даже не взглянув на него, взял повод его лошади и направился к Сагунту.

Достигнув передовых позиций осаждающих войск, карфагенянин произнес пароль, и грек свободно проехал дальше среди враждебных взглядов воинов, знавших о происшествии в порту и ревевших от ярости при мысли о цепях, которые легаты Рима нагло желали надеть на карфагенского военачальника. Афинянин, который должен был войти в осажденный город, недавно сопровождал римских послов, поэтому многие воины достали стрелу и натянули лук, чтобы убить его. Их останавливал только холодный и надменный взгляд молодого карфагенянина, говорившего от имени Ганнибала.

Вот Актеон приблизился к развалинам первой ограды. Под ее защитой находились передовые войска осаждающих. Здесь грек сошел с лошади, сорвал с куста колючую ветку и, подняв ее вверх как символ мира, направился к городу. Перед ним высилась та стена, которая под его руководством была воздвигнута в одну ночь, чтобы задержать наступление врага. На ней виднелись шлемы лишь нескольких защитников. Неприятель направил все свои атаки на возвышенную часть. Та сторона города, где происходили первые сражения, была оставлена осаждающими почти без внимания.

Караульные, дежурившие на стене, узнали Актеона. Ему кинули пеньковую веревку, чтобы помочь взобраться. Все с жадным любопытством окружили грека, которому казалось, что он видит вокруг себя группу привидений. Тела их были настолько худы, что широкие доспехи, казалось, могут соскользнуть с них. Под забралами шлемов скрывались пожелтевшие лица, печальные и высохшие. Руки же, костлявые и морщинистые, с трудом могли держать оружие. Странный желтоватый блеск сверкал в глазах.

Актеон добродушно защищался от бесчисленных вопросов. Он все расскажет в свое время; он должен прежде дать отчет о возложенном на него поручении сенаторам Сагунта; немного спокойствия; до наступления ночи всем станет все известно. И, полный сострадания к этим несчастным, он лгал из милосердия, уверяя, что Рим не забывает Сагунта. Пусть все думают, что вернувшийся посланец является предвестником появления легионов, которые будут присланы союзниками.

Из ближайших домов, из соседних улочек выходили мужчины и женщины, привлеченные новостью о прибытии грека. Его окружали, его расспрашивали. Все хотели первыми узнать вести, чтобы распространить их по городу. Актеон, мягко отбиваясь от них, смотрел с ужасом на их желтоватые и высохшие лица с дряблой кожей, на запавшие глаза в темных орбитах, сверкающие странным блеском, напоминающим отражение мерцания гаснущих звезд в глубине колодца, и на руки, которые трещали, как тростники, при движениях.

Афинянин двинулся вперед, сопровождаемый толпой, предшествуемый мальчиками, ужасными, совершенно голыми, кожа которых, казалось, прорвется от давления резко выступающих ребер. Головы детей, держащиеся на сухих шеях, казались непомерно большими. Мальчики шли с трудом, покачиваясь на своих тонких, как нити, ногах, которые, казалось, не могли выдержать тяжести туловища. Некоторые из них, не чувствуя сил, чтобы ходить, ползли по земле, желая облегчить себе путь.

Актеон заметил в закоулке оставленный труп с лицом, покрытым странными мухами, которые сверкали на солнце металлическим отливом. Невдалеке на перекрестке несколько женщин пытались поднять нагого юношу с опущенным к ногам луком. Грек с ужасом увидел его впавший, морщинистый, как кожаная воронка, живот, между двух бедренных костей, которые, казалось, выступали из тела.

Это была мумия, которая сохраняла еще искру жизни в глазах и, точно жуя воздух, открывала губы, черные и потрескавшиеся.

Актеон проходил ряды улиц, но новые группы людей уже не присоединялись к его шествию. Многие дома, невзирая на гул толпы, продолжали оставаться с запертыми дверями, и грек невольно сравнивал это с громадным скоплением людей в первые дни осады. Околевшие собаки валялись в сухой канаве, такие же тощие, как и люди, и заражали зловонием окружающий воздух. На перекрестках виднелись скелеты лошадей и мулов, чистые и белые, совершенно лишенные мяса, на которое могли бы наброситься отвратительные насекомые, жужжащие в этой атмосфере умирающего города.

Грек со своей обычной наблюдательностью обратил внимание на вооружение воинов. Он видел лишь металлические кирасы, кожаные исчезли. Щиты, лишенные кожаной обивки, выставляли свое плетение из тростника или воловьих жил. В одном углу он увидел двух стариков, которые дрались из-за какого-то черноватого и гибкого лоскута. Это был кусок кожи, размоченный в теплой воде.

Многие большие дома были разломаны, чтобы доставить камень для новых стен, которые задерживали вступление неприятеля в город.

Голод, жестокий и опустошительный, смел все. Были съедены самые отвратительные и непригодные в пищу вещи. Казалось, что осаждающие уже вошли в город, уничтожив в нем все и оставив лишь одни здания. Голод и смерть царили среди осажденных.

Возле Форума грек заметил женщину, которая проталкивалась через толпу, и через секунду кинулась к нему на шею. Это была Сонника.

Она не производила того тягостного впечатления крайней нужды, которым дышала толпа, но стала худее, бледнее. Нос ее заострился, щеки, казалось, просвечивали, озаренные каким-то внутренним сиянием, а руки, которые обвили афинянина, стали тоньше и горели жаром лихорадки. Синеватая тень окружала ее глаза, а дорогая туника свободно спадала бесчисленными складками вдоль фигуры, которая вследствие худобы теперь казалась выше ростом.

– Актеон… любовь моя! Я думала, что больше тебя не увижу! Спасибо, спасибо тебе, что вернулся.

Приобняв его за шею одной рукой, Сонника последовала за ним, идя рядом. Толпа глядела на эту женщину с благоговением: она единственная в городе помогала несчастным, наделяя их каждый день последними съестными припасами из своих амбаров.

Актеону показалось, что он видит в толпе сбитого с толку философа Эуфобия в более рваной одежде, чем когда-либо, почти обнаженного, но с видом относительной бодрости, который контрастировал с голодной оборванной толпой. На Форуме афинянина издалека приветствовали с полуобморочным выражением лица Лакаро и все утонченные друзья Сонники. Они выглядели голодными, но скрывали свою бледность румянами и всевозможными средствами для ухода за лицом, при этом щеголяя в своих богатейших одеждах, как будто хотели утешить себя в лишениях пышностью бесполезной роскоши. Маленькие рабы, сопровождавшие их, шевелили тощими руками в расшитых золотом одеждах и, глядя на свои жемчужные украшения, мучительно вздыхали.

На Форуме вся толпа приостановилась. Сенаторы собрались в соседнем храме на площади. Наверху, в Акрополе, продолжалось сражение с карфагенянами, которые занимали часть возвышенности. Частым дождем оттуда падали большие камни катапульт. Некоторые достигали Форума и во многих домах крыши и стены были пробиты.

Актеон вошел в храм один. Оказалось, что число сенаторов уменьшилось. Одни умерли от голода и болезней, другие же устремились на стены Акрополя, чтобы встретить там смерть.

Алько Благоразумный, казалось, пользовался большим авторитетом и стоял во главе собрания. События подтвердили его правоту, ведь в прежнее время он с осторожностью относился к воинственным племенам вокруг города и выступал против склонности Сагунта к альянсам.

– Говори, Актеон, – произнес Алько. – Скажи нам правду, всю правду. После несчастий, посланных нам богами, мы готовы противостоять горестям еще упорнее.

Грек взглянул на этих граждан, облаченных в свои хламиды и с высокими царскими посохами. Они ждали его слов с душевной тревогой, которую старались скрыть под величественным спокойствием.

Он рассказал им о своем посещении римского Сената. Упомянул о благоразумии, которое побудило Рим искать условий для примирения с Карфагеном. Поведал о прибытии послов в порт Сагунта, и о странном приеме, который был оказал послам Ганнибалом. Наконец, сказал об отплытии посланников в Карфаген, чтобы требовать наказания карфагенского военачальника и свободы Сагунта.

Печальный рассказ постепенно рассеивал спокойствие сенаторов. Некоторые поднимались со своих мест и разрывали на себе хламиды, издавая вопли отчаяния. Другие в возбуждении ударяли себя кулаками по лбу, крича, что Рим не послал своих легионов. Самые же почтенные и умудренные годами, не теряя величия, плакали, и слезы их, стекая по худым щекам, терялись в белоснежной бороде.

– Они покинули нас!

– Когда придет помощь, будет уже поздно!

– Сагунт погибнет раньше, чем римляне доберутся до Карфагена!

Отчаяние собравшихся длилось долго. Некоторые, неподвижные на своем кресле из-за слабости, просили богов скорее послать им смерть, чтобы не быть свидетелями падения своего города.

Казалось, Ганнибал уже стоит у дверей храма.

– Успокойтесь, старейшины! – крикнул Алько. – Подумайте, что город Сагунт находится за этими стенами. Если он узнает о вашем горе, то впадет в уныние, и сегодня же вечером мы станем рабами Ганнибала.

Постепенно к старцам стало возвращаться самообладание, и вскоре воцарилось спокойствие. Все ожидали советов Алько Благоразумного. Последний заговорил.

– О немедленной сдаче города нечего и думать. Не так ли?

Все собрание ответило ему возмущенным ропотом:

– Никогда! Никогда!

Между тем, чтобы поддержать бодрость духа и защищаться от врага еще хоть несколько дней, надо лгать, надо вдохнуть ложную надежду в сагунтцев. Съестных припасов нет. Те воины, которые находятся на стенах с оружием в руках, доедают последних лошадей, оставшихся в городе. Чернь же гибнет от голода. Каждую ночь из домов вытаскиваются сотни трупов. Эти тела сжигаются в Акрополе из боязни, чтобы их не пожрали бродячие псы, которые превратились в диких и нападают на людей. Поговаривают, что некоторые чужеземцы, нашедшие приют в городе, вместе с рабами и наемниками по ночам собираются подле стен, чтобы питаться трупами. Городские цистерны близки к тому, чтобы высохнуть. На дне осталась только грязная жижа, которую приходится процеживать. Но, невзирая на это, в Сагунте никто не говорит о том, чтобы сдаться. Все знают, что их ожидает в случае, если они попадут в руки Ганнибала.

– Я разговаривал с ним, – сказал Актеон, – и он неумолим. Если он войдет в Сагунт, мы все будем рабами Ганнибала.

Собрание снова пришло в негодование.

– Мы умрем раньше, чем это случится! – закричали старейшины.

Решили, что же следует сказать народу. Все поклялись богами скрыть правду и поддержать надежду на прибытие римских полков. И, приняв спокойный вид, чтобы никто не заметил отчаяния, сенаторы вышли из храма.

Вскоре среди толпы распространилась новость: послы направились в Карфаген, чтобы не терять времени в лагере, и там они потребуют кары Ганнибала. С минуты на минуту должны прибыть легионы, которые посылает Рим, чтобы поддержать сагунтцев.

Толпа приняла эти приятные вести со спокойной радостью. Страдания осады умертвили пыл. К тому же сагунтцам приходилось столько раз получать ложные вести о приходе римлян, что теперь люди сомневались в помощи Рима и боялись верить, пока своими глазами не увидят римский флот.

Актеон потерялся в голодной толпе, ища Соннику, которую наконец увидел в окружении Лакаро и других изящных молодых людей. Рядом с ними Эуфобий улыбался Соннике, не смея приблизиться.

– Боги хранили тебя в твоем путешествии, Актеон, – сказал философ-паразит. – Ты выглядишь лучше, чем те, кто остался ждать тебя в городе. Хорошо видно, что ты не голоден.

– Что ж, философ, – сказал грек, – ты тоже не такой тощий и дряблый, как другие. Кто тебя хранит?

– Моя бедность. Я так привык к голоду во времена изобилия, что теперь почти не замечаю нужды. Вот преимущество быть философом и нищим!

– Не верь этому чудовищу, – с отвращением сказал Лакаро. – Он такой же варвар, как кельтиберы. Он ест каждый день, но его следовало бы распять посреди Форума, чтобы он служил предостережением. Его видели ночью возле крепостных стен в толпе рабов в поисках мертвых человеческих тел.

Грек с отвращением отодвинулся от паразита.

– Не верь клевете, Актеон, – сказал Эуфобий. – Они завидуют моему умению нищенствовать так же, как в свое время осуждали мой образ жизни. Голод – мой старый товарищ, и он меня уважает.

Все отвернулись от паразита, и Актеон последовал за Сонникой в ее дом. Прекрасная гречанка жила почти одна. Многие из его слуг погибли на крепостных стенах; другие погибли на улицах, став жертвами эпидемии. Некоторые рабы, не выдержав мук голода, бежали в лагерь осаждающих. Две старые рабыни стонали в углу, среди нагромождения богатых сундуков и роскошной мебели. Склады провианта на нижнем этаже были пусты. Там обосновалась банда ребятишек, которые часами сидели неподвижно и, притаившись, ожидали, что из-за угла выскочит какая-нибудь крыса, чтобы наброситься на нее, как на бесценного зверя.

– А где Ранто? – спросил грек свою возлюбленную.

– Бедняжка. Я вижу ее каждый вечер. Она не хочет здесь жить и убегает, когда я привожу ее, чтобы уберечь от опасностей. Она потеряла рассудок с тех пор, как увидела труп своего возлюбленного. Она днем и ночью бродит по городским стенам, появляется в самой гуще боя и удивительным образом избегает вражеских дротиков, но сама их не замечает. Ночью издалека слышны песни, которые она поет, взывая к Эросиону. И ее часто видят в венке из сухих цветов, которые росли в щелях крепостной стены. Она расспрашивает о сыне Мокса, как будто тот находится среди защитников города. Люди верят, что она говорит с богами, и смотрят на нее с уважением, спрашивая о будущей судьбе Сагунта.

Ночь двое влюбленных провели среди нагромождения богатств склада, лежа на коврах, нежно прижавшись друг к другу, нечувствительные ко всему, что их окружало, как если бы они все еще находились на богатой сельской вилле, во время завершения одного из тех пиров, которые прежде шокировали старых сагунтинцев.

* * *

Прошло несколько дней. Город снова начал постепенно угасать, но, упорный в своем решении, продолжал защищаться, страдая от голода.

Осаждающие почти не возобновляли атак. Ганнибал, вероятно, догадывался о положении города и, желая избежать лишних потерь в своей армии, решил просто выжидать, замкнув город кольцом осады и надеясь, что голод и болезни помогут ему победить.

Количество трупов на улицах росло. Уже некому было подбирать умерших. Костер, который сжигал их на высоте Акрополя, погас. Трупы, оставленные у дверей домов, покрывались мерзкими насекомыми. Ночью же в центр города спускались хищные птицы и оспаривали свою добычу у бродячих псов, превратившихся от голода в свирепых зверей.

Люди, охваченные безумием из-за голода, источающие зловоние, с диким видом, вооруженные палками, камнями и дротиками, выходили из домов, как только спускалась ночь. Эуфобий вел их, давая им с величественной важностью указания, точно полководец, руководящий своим войском. Когда им удавалось убить ворона или одичавшего пса, они относили их на Форум, где поджаривали на костре, оспаривая друг у друга вонючие куски, в то время как состоятельные граждане, хоть и обессиленные от голода, не могли это есть, испытывая тошноту от одного вида таких кушаний.

Наступала весна. Это была печальная весна, которая проявилась для осажденных в распустившихся цветочках, появившихся на заросших башнях и крышах домов. Зима кончилась, но в Сагунте было холодно. Могильный холод пронизывал осажденных. Сверкало солнце, а город казался покрытым густым смрадным туманом, который придавал домам и людям свинцовую окраску.

Актеон, однажды утром направляясь к более высокой части горы, где продолжалось сражение, встретил на Форуме Алько.

– Афинянин, – таинственно обратился он к греку. – Я решил положить этому конец. Город больше не может сопротивляться. Достаточно он надеялся на помощь римлян. Пусть Сагунт падет, а Рим устыдится своей неверности по отношению к союзнику. Сегодня я отправляюсь в лагерь Ганнибала и предложу мир.

– Хорошо ли ты это обдумал? – воскликнул грек. – Разве ты не боишься негодования своего города, когда он узнает, что ты вступаешь в сношения с врагом?

– Я люблю свой город и не могу безучастно наблюдать, как он приносит бессмысленные жертвы, видеть его бесконечную агонию. Немногим известно, но тебе я скажу, Актеон, потому что ты не станешь это разглашать. Все намного хуже, чем люди себе представляют. У тех, кто защищает стены, уже не осталось ни кусочка мяса. Сегодня утром из цистерн едва удалось добыть грязь, которую бесполезно процеживать, она слишком густая. У нас нет воды. Еще несколько дней осады, и нам придется есть трупы, как тем толпам злодеев, которые по ночам выходят на свою охоту. Нам придется убивать младенцев, чтобы утолить жажду их кровью.

Алько замолчал на секунду и скорбным движением провел рукой по лбу, точно желая отогнать ужасные мысли.

– Никто лучше нас, сенаторов, – продолжал он, – не знает того, что происходит в городе. Боги должны трепетать от ужаса при виде того, что творится в покинутом ими Сагунте. Слушай, Актеон, и забудь то, что услышишь, – сказал он, понизив голос, и с выражением ужаса. – Вчера две женщины, обезумев от голода, кинули жребий, которого из их маленьких детей съесть первым. Мы, сенаторы, закрываем на это глаза. Мы не хотим ни видеть, ни слышать, понимая, что наказание послужило бы лишь для большего распространения подобных ужасов. Горожане, сражающиеся на крепостных стенах, едят кожу своих кирас, щитов и поясов, чтобы обмануть голод. Плоть сама собой отслаивается от костей, она воспаляется и отпадает, словно от удара невидимой молнии богов. Мы сопротивлялись около восьми месяцев. Двух третей города больше не существует. Мы сделали достаточно, чтобы нам не было стыдно ни перед богами, ни перед людьми, и чтобы никто не посмел сказать, будто Сагунт не выполняет свои союзнические клятвы.

Грек опустил голову, понимая причины, которые руководят сенатором.

– К тому же, – продолжал Алько, – боевой дух города упадет, гаснет вера. Все против нас. Есть люди, которые видели ночью огненные шары, подымающиеся из Акрополя и летящие к морю. Народ предполагает, что это пенаты[166] города покидают Сагунт, чтобы водвориться по ту сторону моря, откуда они явились. Вчера вечером караульные, находящиеся наверху, в храме Геркулеса, видели, как из-под могилы Зазинто выползла змея, которая шипела, точно раненая. Она была вся голубая, с золотыми звездами. Это та змея, которая укусила Зазинто, что послужило поводом для основания города вокруг могилы героя. Она проползла между ног пораженных часовых, спустилась по горе и устремилась через долину по направлению к морю. Она нас также покинула, эта священная гадина, которая как бы являлась божеством, охраняющим Сагунт.

– Быть может, это неправда, – сказал грек. – Это привиделось людям, которые измучены голодом.

– Возможно, что так, но подойди поближе к женщинам, и ты увидишь, что они оплакивают бегство змеи Зазинто. Они уверены, что город остался теперь беззащитным, и многие мужчины, узнав о странном исчезновении гадины, почувствуют себя сегодня более слабыми. Вера – это то, что поддерживает народы.

Оба некоторое время оставались безмолвными.

– Ступай, – сказал наконец грек. – Поговори с Ганнибалом, и да внушат ему боги желание быть милосердным.

– Почему бы тебе не пойти со мной? Ты, который так много путешествовал, обладаешь даром красноречия и убеждения, ты мог бы помочь мне.

– Ганнибал ненавидит меня. Моя судьба решена. Этот африканец неизменен в своем гневе. Он пощадит всех, но только не меня. Я умру прежде, чем он увидит меня своим рабом или распнет на кресте.