Было уже за полдень, когда Актеон, который был среди защитников верхней части города, увидел, как Ранто идет по переулку, ведущему к стене.

С момента своего возвращения в Сагунт он ни разу не видел пастушку, а теперь, когда увидел, то сразу заметил в ней разрушительные перемены, вызванные тяготами осады и душевной болью, которая сломила ее разум.

Девушка шла, погруженная в себя, с опущенной головой, и в ее спутанных волосах виднелось несколько увядших цветочков, которые на каждом шагу сбрасывали мертвые лепестки. Разорванная и грязная туника не скрывала ее исхудалое тело, которое все еще сохраняло стройность и свежесть, которыми так восхищался грек. Глаза, расширенные, как у всех безумцев, казалось, заполнили все его лицо, распространяя вокруг него таинственный свет, ореол лихорадки.

Ранто шла медленно: несколько раз поднимала голову, глядя на людей, стоявших наверху крепостной стены, и, наконец остановившись у подножия каменной лестницы, умоляющим голосом пробормотала, будто нищенка, просящая подаяния:

– Эросион! Эросион!..

Несмотря на то, что за укрытиями осаждающих было заметно какое-то движение, как будто они пытались предпринять новую атаку на город, грек спустился со стены, желая поближе увидеть девушку.

– Ранто… пастушка, ты меня узнаешь?

Он заговорил с ней ласковым тоном, взяв ее за руки, но она дернулась, пытаясь освободиться, как будто проснулась от испуга. После этого усилия она вдруг впала в абсолютную прострацию и, устремив на грека свои огромные испуганные глаза, произнесла:

– Ты!.. Это ты!

– Ты меня знаешь?

– Да. Ты – афинянин, ты – мой господин, возлюбленный Сонники Богачки… Скажи, где Эросион?

Грек не знал, что ответить, но Ранто продолжал говорить, не дожидаясь ответа:

– Мне сказали, что он умер. Я даже сама думала, что видела его лежащим у подножия крепостных стен, но это была неправда, это был плохой сон. Мертвым был его отец, Мокс, лучник. С тех пор Эросион убегает от меня, как будто хочет в одиночестве оплакать смерть своего отца. Днем он прячется. Я вижу его издалека, на крепостной стене, среди сражающихся, но когда я поднимаюсь, чтобы найти его, то обнаруживаю лишь незнакомых воинов, а Эросион исчезает. Он вспоминает обо мне только ночью: тогда он ищет меня, приходит ко мне. Едва я присаживаюсь на корточки у подножия стены и кладу голову на колени, как вижу, что он приближается, ищет меня в темноте, гордый и любящий, с колчаном на бедре и луком за спиной. За ним бегут свирепые собаки, которые крадутся в тени и обнюхивают мое лицо, глядя на меня глазами, похожими на горящие угли. Он подходит ко мне… садится рядом со мной, он улыбается, но всегда молчит. Я разговариваю с ним, а он отвечает мне лишь своей улыбкой, никогда словами. Я хочу положить ему голову на плечо, как в былые времена, но он убегает, исчезает, как будто его поглощают тени. Почему так, добрый грек?.. Если увидишь Эросиона, спроси, почему он прячется. Скажи ему, чтобы он не убегал… Он послушает тебя, ведь он так тебя уважает, так сильно!.. Он так много раз восторженно рассказывал мне о тебе и твоей стране!..

Девушка на мгновение умолкла, как будто эти слова пробудили в ее памяти целый рой воспоминаний. Она выстроила их последовательно, собрала вместе с мучительным усилием, которое отразилось на ее лице, и в ее памяти медленно воскрес образ тех счастливых дней, предшествовавших осаде, когда Ранто и Эросион бродили по долине и исследовали все рощи вокруг Сагунта.

Девушка улыбалась Актеону, ласково глядя на него, и спросила, помнит ли он их первую встречу: разговор на Змеиной дороге, когда грек только что сошел на берег, бедный и никому не известный в Сагунте.

Затем она повторила жест отеческой заботы, когда грек, расспрашивая Эросиона, положил тому руку на плечо. Так Актеон приветствовал юношу, когда они встретились в сельской местности под большим вишневым деревом, а Ранто взобралась на это дерево и со смехом рвала красные плоды. Она наблюдала с высоты дерева за разговором своего возлюбленного с афинянином.

Девушка спросила Актеона и о том, помнит ли он неожиданное зрелище под пышными фиговыми деревьями, когда пастушка, совершенно обнаженная, служила моделью для молодого скульптора. Афинянин помнит? Неужели не забыл об этом в дни мира и счастья?

Актеон хранил эти моменты в своей памяти. Впечатление, произведенное наготой пастушки, все еще сохранялось в нем, и в тот же момент его глаза начали исследовать прорехи на старой тунике, с восторгом ценителя прекрасных скульптур выискивая контуры несколько исхудалого, но свежего и юного тела, с горячим оттенком кожи янтарного цвета.

Но Ранто, вызвав эти воспоминания, вернулась к своему заблуждению. Где же Эросион? Афинянин его видел? Был ли Эросион наверху среди защитников? И Актеон стал удерживать ее, хватая за руки, чтобы она не взбиралась сейчас на стену.

Наверху кричали защитники, стреляя из луков, бросая дротики и камни. Атака осаждающих началась. Камни, метаемые снаружи, мелькали над зубцами, как плохо различимые птицы, и, падая, ударялись в стену, а она сотрясалась от глухих ударов, как будто африканцы атаковали ее своими таранами и кирками, чтобы пробить брешь.

Актеону, который с момента своего возвращения в Сагунт стал душой обороны, нужно было взобраться на стену.

– Уходи, Ранто, – быстро сказал он. – Здесь тебя убьют… Вернись к Соннике… Я отведу тебя к Эросиону… Но сейчас беги, спрячься. Смотри, рядом с нами падают дротики.

И он грубо толкнул ее, в конечном итоге сбросив с лестницы жестким движением руки, отчего у девушки подогнулись колени.

Грек поспешил на стену, спокойно прислушиваясь к смертельному свисту, разрывающему воздух возле его головы. Но прежде чем Актеон добрался до зубцов, за его спиной раздался слабый стон, легкий вскрик, напоминающий крик оленя, получившего смертельный удар от охотника. Обернувшись, афинянин увидел Ранто на середине лестницы. Девушка откинулась назад, готовая упасть, с окровавленной грудью и торчащим из нее длинным древком с перьевым хвостом, все еще дрожащим после того, как стрела на скорости вонзилась в тело.

Девушка хотела последовать за Актеоном на верх стены, и на лестнице ее настигла стрела осаждающих.

– Ранто!.. Бедняжка!..

Грек, повинуясь импульсу от резкой душевной боли, сам не отдавая себе отчет в происходящем, но не чувствуя сил противиться этому импульсу, забыл о защите стены. Забыл о нападении врагов, обо всем, чтобы броситься к девушке, которая упала с легким криком раненой птицы.

Держа ее в своих сильных руках, Актеон опустил раненую и положил у подножия лестницы. Ранто вздохнула, покачала головой, словно желая отогнать сковавшую ее боль.

Грек, стоя на коленях, держал пастушку за плечи, повторяя ласковым голосом:

– Ранто… Ранто…

В ее глазах, расширенных от боли, казалось, сгустился свет. Ее взгляд теперь стал осмысленным. Ненадолго рассеялся туман безумия. Казалось, она пришла в себя под влиянием боли и в этот высший момент ясного ума как будто разом увидела все прошлое.

– Не умирай, Ранто, – пробормотал грек, сам не понимая, что говорит. – Подожди: я вырву из тебя это железо. Я отнесу тебя на Форум, чтобы тебя вылечили.

Но девушка печально покачала головой. Нет, она хотела умереть, хотела воссоединиться с Эросионом, быть с ним рядом с богами, среди розово-золотых облаков, где гуляла Мать Любви, покровительствуя тем, кто на земле очень любил друг друга. Ранто бродила, как тень, среди ужасов осажденного города, полагая, что Эросион жив, ища его повсюду, но Эросион погиб, и теперь она хорошо это вспомнила: она сама видела его труп. Но если умер Эросион, для чего ей тогда жить?

– Ты будешь жить для меня! – закричал Актеон, обезумев от боли, не видя того, что его окружало, не слыша криков защитников на ближайшей стене и шагов, раздавшихся за его спиной в переулке, совсем близко. – Ранто, пастушка, послушай меня. Теперь я понимаю, почему я хотел тебя найти здесь. Понимаю, почему воспоминания о тебе преследовали меня там, в Риме, всякий раз, когда я думал о Сагунте. Живи и будь для Актеона последней весной его существования. Я люблю тебя, Ранто. Ты моя последняя любовь, ты цветок, который расцвел в зимний день моей жизни. Я люблю тебя, Ранто, люблю тебя с того момента, как увидел тебя обнаженной, как богиню. Живи, и я буду твоим Эросионом.

Девушка, уже совсем бледная, с лицом, омраченным тенью смерти, улыбнулась, бормоча:

– Актеон… добрый грек… спасибо, спасибо.

И ее голова, выскользнув из рук Актеона, тяжело упала на землю. Афинянин долго стоял неподвижно, тупо глядя на тело девушки. Тишина, внезапно воцарившаяся на крепостной стене, казалось, пробудила его от болезненного оцепенения. Осаждающие приостановили атаку. Грек должен был вернуться на стену, но он снова опустился на колени, чтобы несколько раз поцеловать все еще теплые губы пастушки, а затем – веки ее неподвижных, непомерно широко раскрытых глаз, в которых, как в мертвой воде, отражались красные отблески заката.

Когда Актеон встал, то увидел перед собой неподвижную, мрачную Соннику, смотрящую на него холодным ироническим взглядом.

– Сонника!.. Ты!

– Я пришла сказать тебе, чтобы ты поспешил на Форум. У городских ворот появился посланец из вражеского лагеря, поговорить со старейшинами. На Форуме собираются люди.

Несмотря на важность этой новости, на Актеона она не произвела впечатления. Его беспокоила холодная жесткость Сонники.

– Как давно ты здесь?

– Я пришла как раз вовремя, чтобы увидеть, как ты навсегда прощаешься с моей рабыней.

На мгновение она замолчала, но, словно движимая чувством, превосходящим ее волю, шагнула к нему с горящими глазами и протянутыми руками.

– Ты любил ее, не так ли? – спросила гречанка с горечью.

– Да, – ответил грек приглушенным голосом, словно стыдясь своего признания. – Теперь я понял, что любил ее… но я люблю и тебя.

Они долго оставались неподвижными, не отрывая глаз от разделявшего их трупа. Это было похоже на холодную стену, воздвигнутую между ними, навсегда отдаляющую их друг от друга.

Актеону было стыдно за боль, которую его слова причинили женщине, так сильно любящей его. Сонника, казалось, была поглощена своим безмерным разочарованием и холодно, взглядом безжалостного врага, смотрела на труп рабыни.

– Иди, Актеон, – сказала гречанка. – Тебя ждут на Форуме. Старейшины требуют твоего присутствия, чтобы ты служил переводчиком посланцу Ганнибала.

Афинянин сделал несколько шагов, но остановился, словно прося пощады для трупа.

– Она останется брошенной здесь… Скоро наступит ночь, и голодные собаки… и бессердечные люди, которые ищут мертвые тела, чтобы употреблять в пищу…

У грека мороз пробежал по коже при мысли о том, что это прекрасное тело, которое заставило его содрогнуться от восхищения, может быть съедено зверями или людьми, превратившимися в зверей.

Сонника ответила ему жестом. Актеон может уйти: она позаботится о теле. И Актеон, терзаемый холодной надменностью своей возлюбленной, бросился на Форум.

* * *

Когда Актеон пришел на площадь, уже наступила ночь. Посреди Форума горел большой костер, который зажигали, чтобы побороть мертвенный холод, царивший в разгаре весны.

Сенаторы выносили свои деревянные кресла к подножию ступеней храма, чтобы принять в присутствии народа гонца Ганнибала. Новость, что от Ганнибала прибыл вестник, распространилась по всему городу, и народ сбегался на Форум.

Актеон встал возле сенаторов. Он не заметил среди них Алько. Значит, Алько находился во вражеском стане, а прибытие парламентера, должно быть, является последствием свидания с Ганнибалом.

Один из сенаторов пояснил Актеону суть происходящего. К городским воротам подошел один из неприятелей, невооруженный, с оливковой ветвью в руке. Он выразил желание говорить с Сенатом от имени осаждающих, а собрание старейшин нашло необходимым собрать весь город, чтобы народ принимал участие в столь важном совещании.

Спустя некоторое время показалась вооруженная группа, в центре которой шел человек с непокрытой головой, без оружия, держа в правой руке ветку символа мира.

Когда он проходил мимо костра, блеск пламени озарил его лицо, и на Форуме поднялся ропот негодования. Его узнали. Это был тот самый кельтибер, которого когда-то так любили и уважали в городе.

– Алорко!.. Это Алорко!..

– Изменник!

– Неблагодарный!

Многие хватались за мечи, над головами толпы замелькало несколько рук, вооруженных дротиками, но присутствие сенаторов и печальная улыбка самого Алорко сдержали вспыхнувший гнев. Кроме того, люди ослабели из-за голода, у них не было сил для возмущения, и они все-таки хотели послушать вестника и узнать, что желает сообщить им враг.

Алорко приблизился, став лицом к сенаторам. На большой площади воцарилась тишина, прерываемая лишь треском поленьев костра. Все глаза были устремлены на кельтибера.

– Среди вас нет Алько Благоразумного? – начал он вопросом.

Все с удивлением огляделись. Алько действительно не было. До сих пор они не заметили его отсутствия, хотя этот человек был первым на всех публичных мероприятиях.

– Не ищите его, – продолжал кельтибер. – Алько находится в лагере Ганнибала. Он пожертвовал собой и, рискуя умереть, явился несколько часов тому назад в палатку Ганнибала, чтобы со слезами умолять его сжалиться над вами.

– Почему же он не пришел с тобой? – спросил один из старейшин.

– Он устыдился повторить условия, которые предлагаются для снятия осады.

Воцарилась еще более глубокая тишина. По отсутствию Алько все догадывались, что требования ужасны, и это заставляло каждое сердце учащенно биться прежде, чем условия будут озвучены.

К Форуму стекались новые группы людей. Даже защитники города покидали стены и находились здесь, сверкая при блеске костра своими бронзовыми шлемами и щитами разнообразных форм: круглыми, овальными или в виде полумесяца. Актеон заметил Соннику. Она пробралась сквозь толпу и встала рядом с группой изящных молодых людей, своих вечных почитателей.

Алорко продолжал говорить.

– Вы уже знаете, кто я такой. Минуту назад я слышал угрозы, видел мечи и дротики, указывающие на меня. Я понимаю ваше возмущение, когда вы видите меня перед собой. Возможно, я вправду неблагодарный, но подумайте вот над чем. Я родился не в этом городе, а в других землях. Смерть моего отца поставила меня во главе племени, чьим интересам я должен подчиняться и поддерживать заключенные им союзы. Я никогда не забывал, что был гостем в Сагунте. Я храню память о вашем гостеприимстве, и мне небезразлична судьба сагунтского народа в той же степени, что и судьба моего родного племени. Хорошо подумайте о своем положении, сагунтцы. Доблесть имеет свои пределы, и как бы вы ни старались, боги предопределили гибель вашего отважного города. Вы отрицаете это своими пренебрежительными взглядами, но вы будете сметены чужой непреклонной волей.

Эти туманные слова усилили опасение народа. Все боялись условий Ганнибала точно так же, как кельтибер опасался их произнести.

– Условия!.. Говори условия! – кричали с разных сторон Форума.

– Доказательство того, что я действую в ваших интересах, – продолжал Алорко, как будто не слыша этих криков, – заключается в том, что когда вы могли сопротивляться своими силами или ожидать помощи от римлян, я не приходил, чтобы уговаривать вас подчиниться. Но теперь ваши стены больше не могут вас защищать. Каждый день сотни сагунтцев умирают от голода. Римляне не придут, они далеко и заняты другими войнами. Вместо того чтобы посылать вам легионы, они посылают вам послов, и по этой причине Алько не решается возвратиться, чтобы не видеть вашего возмущения. Чтобы вам спастись, надо заключить мир, который вам невыгоден, но необходим.

– Условия!.. Условия! – кричала толпа с грозным воем, от которого содрогался Форум.

– Помните, – сказал Алорко, – что те уступки, которые хочет сделать вам победитель, на самом деле являются милостью, которую он вам дарует, так как с сегодняшнего дня он господин всего вашего: жизни и имущества.

Эта ужасная правда, обрушенная на толпу, породила безмолвие.

– Сагунт, который большей частью разрушен и окраины которого уже заняты войсками Ганнибала, будет отнят у вас в наказание. Но вам будет разрешено выстроить новый город на месте, которое укажет вам Ганнибал. Все ваши богатства, заключающиеся как в общественной казне, так и в ваших домах, должны перейти к победителю. Ганнибал пощадит вашу жизнь, жизнь ваших жен и детей, но вы должны будете уйти из города на указанное вам место без оружия и лишь с двумя сменами платья. Я понимаю, что условия жестоки, но несчастье вынуждает вам мириться с ними. Хуже было бы вам умереть, а вашим семьям оказаться в руках торжествующих дикарей в качестве военной добычи.

Алорко кончил говорить, но, несмотря на это, на Форуме продолжало царить безмолвие, глубокое, зловещее безмолвие, похожее на свинцовое затишье, предшествующее грозе.

– Нет! Сагунтцы, нет! – крикнул женский голос.

Актеон узнал в нем голос Сонники.

– Нет! Нет! – подхватила толпа, точно шумное эхо.

Все заволновались, бегали из стороны в сторону, толкались, охваченные бешенством, как будто хотели разорвать друг друга, изливая гнев, вызванный условиями победителя.

Сонника исчезла, но вскоре Актеон увидел, что она вернулась на Форум в сопровождении группы людей: рабов, женщин и воинов, которые несли на своих плечах дорогую мебель виллы, хранившуюся в амбарах Сонники, а также ларцы с драгоценностями, роскошные ковры, слитки серебра и шкатулки с золотым песком. Толпа глядела на это шествие богатств, не угадывая намерений гречанки.

– Нет! Нет! – повторяла она, как бы говоря сама с собой.

Сонника была возмущена предложением победителя. Она видела себя покидающей город, лишенной всего имущества, кроме двух туник, обреченной нищенствовать по дорогам или, как рабыня, работать на полях, преследуемая дикими воинами.

– Нет, нет, – энергично повторила она, прокладывая себе дорогу среди толпы, чтобы пробраться к костру, горящему в центре Форума.

Она была великолепна со своими рыжими растрепавшимися волосами, в тунике, изорванной в давке, с горящими глазами и с лицом фурии, находившей мрачное удовольствие в разрушении. К чему богатства? К чему жить?.. И к этому отчаянному решению Соннику подтолкнула горечь, которую она испытала часом ранее при виде Актеона над трупом рабыни.

Сонника подала сигнал, кинув в костер изображение Венеры из яшмы и серебра, которое принесла в собственных руках и которое скрылось в пламени, точно бревно. Те, которые следовали за нею, все несчастные и голодающие люди, с дикой радостью последовали ее примеру. Уничтожение стольких богатств заставило реветь от восторга и прыгать от радости всех, кто жил в бедности или влачил жалкую жизнь раба. В огонь кидались ларцы из слоновой кости, кедрового и черного дерева, причем, когда они ударялись о поленья, крышки отскакивали и рассыпались хранящиеся драгоценности: жемчужные ожерелья, нитки топазов и изумрудов, алмазные серьги, вся гамма драгоценных камней, которые сверкали некоторое время среди горящих головней, как великолепные саламандры. Затем в костер были брошены ковры, расшитые серебром вуали, туники с золочеными цветами, золотые сандалии, кресла с ручками, изображающими львиные лапы, кровати с металлическими украшениями, гребни из слоновой кости, зеркала, светильники, лиры, флаконы с благовониями, дорогие мраморные столики с инкрустациями – все великолепие Сонники Богачки. Костер увеличивался, и пламя его поднялось так высоко, что разбрасывало искры и пепел на крыши домов.

– Ганнибал хочет богатств! – кричала Сонника охрипшим голосом, похожим на вой. – Идите сюда, кидайте в костер все, что у вас есть! Пусть африканец отвоевывает эти богатства у огня.

Но ей незачем было призывать. Многие из сенаторов, которые скрылись в первую же минуту смятения, возвращались на Форум, неся под своими белыми хламидами ларцы, и бросали их в костер. Это было богатство, которое они принесли из домов.

Над головами толпы переходили из рук в руки мебель и ткани, которые кидались в громадную жаровню, с каждым разом все выше вздымавшую свое пламя, увенчанное белым святящимся дымом.

Это было всесожжение в честь безмолвных и глухих богов, которые находились в Акрополе. Дома опустошались, и все их украшения и богатства предавались огню. Мужчины молча, с мрачным видом отдавались жгучему инстинкту разрушения. Женщины же, казалось, обезумели и с растрепанными волосами, с глазами, выходящими из орбит, плясали вокруг громадного костра, задевая его платьем, привлекаемые пламенем, опьяненные огнем, царапая себе ногтями лица, не отдавая отчета в том, что делали, и изрыгая проклятия с пеной у рта.

Наконец одна из них, как бы обезумев от этого адского хоровода, не будучи в силах противиться притяжению огня, прыгнула, упав в пламя. Мгновенно вспыхнуло на ней платье и волосы, и несколько секунд она горела, точно факел среди головней. Другая женщина кинула, точно мяч, своего ребенка, которого держала, крепко прижимая к высохшей груди, и вслед за тем сама прыгнула в средину пламени, как бы раскаявшись в преступлении и желая последовать за младенцем.

Огонь перешел на деревянные крыши домов Форума. Огненное кольцо охватывало площадь. Толпа задыхалась от дыма и жара, и в этом плотном, почти черном воздухе мебель, казалось, сама ползла к костру, двигаясь над головами людей.

Лакаро и его изящные друзья говорили о том, что настал конец всему. Эти женоподобные существа с возвышенным спокойствием обсуждали, как лучше умереть. Они не хотели следовать за Сонникой, которая только что вооружилась мечом и щитом, чтобы выступить против осаждающего лагеря и испустить последний вздох, забрав при этом хоть одну вражескую жизнь. Им было противно сражаться с грубым и почти диким воином, ощущать его звериное зловоние и падать с изуродованным лицом, расколотым от удара, истекать кровью и валиться в грязь, как скотина с перерезанным горлом. Им также не хотелось наносить смертоносные удары друг другу: это было средство, подходящее лишь для героев. Смерть в огне казалась им лучшей. Это напоминало им о жертвоприношении азиатских цариц, погибающих на костре из ароматных дров. Жаль, что от этого костра так плохо пахло! Но сейчас было не время для изысков, и, накинув плащ на глаза, один за другим изящные молодые люди, подталкивая своими бритыми и надушенными руками своих маленьких рабов, вошли в костер неторопливым шагом. Совсем как в те мирные дни, когда они неспешно прогуливались по Форуму, довольные тем, что стали причиной скандала, вызванного их женственным видом.

Сонника заткнула нижние края туники за пояс, обнажив восхитительную белизну своих ног, чтобы бегать стало удобнее.

– Мы умрем, Эуфобий, – сказала гречанка философу, чье внимание было всецело поглощено зрелищем разрушения.

Впервые паразит не показал своего дерзкого ироничного характера. Он был серьезен и хмурился, наблюдая, как умирают те люди, над которыми он столько насмехался.

– Умереть! – повторил он. – Нужно ли умирать? Ты веришь в необходимость этого, Сонника?

– Да. Тот, кто не хочет быть рабом, должен умереть. Возьми меч, и пойдем со мной.

– Меч? Мне не нужно так много. Если мне суждено умереть, я хочу избавить себя от усталости из-за бега и от тяжелой работы по нанесению ударов. Я умру спокойно, в сладостной лени, которая украшала мою жизнь.

И медленно, не торопясь, он сделал несколько шагов и лег среди пламени, прикрыв лицо своим залатанным плащом, такой же, как в мирные дни, когда спал под сенью портиков Форума.

Тем временем на ступенях храма сенаторы поражали себя в сердце кинжалом. Умирающие передавали свое оружие ближайшему и, испуская дух, делали усилие, чтобы оставаться сидеть в своих креслах. Женщины хватали из костра горящие головни и, как вакханки, носились по Сагунту, поджигая двери, кидая головни на дощатые крыши домов.

Внезапно в высокой части города, там, где была сосредоточена атака осаждающих, раздался ужасающий шум, точно половина горы обрушилась. Стены были оставлены защитниками, собравшимися на Форум, и одна из башен, под которую карфагеняне в течение нескольких дней подводили подкопы, в конце концов рухнула. Один из отрядов Ганнибала, видя свободным вход в город, бросился в пролом. Сам Ганнибал спешил следом со всеми своими силами.

– Ко мне! Ко мне! – кричала Сонника хриплым голосом. – Это наша последняя ночь. Я не умру в огне. Хочу умереть, сражаясь…

Она, как фурия, помчалась прочь с Форума, сопровождаемая Актеоном, который бежал рядом с ней, окликая ее, стараясь, чтобы она взглянула на него. Но прекрасная гречанка в своей ярости оставалась бесчувственной, как будто возле нее находился незнакомый ей человек.

За ними в беспорядке следовала толпа всех тех, кто находился на Форуме: вооруженные граждане, женщины, захватившие ножи и дротики, нагие подростки с копьями. При свете пожара они проносились, точно обезумевшее стадо, сверкая бронзовыми нагрудниками, шлемами и вооружением, обагренным кровью. Мышцы на истощенных телах, казалось, танцевали в широкой одежде кожи.

Они выступили из Сагунта через нижнюю его часть, направляясь при блеске пылавшего города против неприятельского лагеря.

Отряд кельтиберов, стремившихся в Сагунт с этой стороны, был смят, разбит, истоптан ураганом отчаявшихся людей, которые неслись с опущенными головами. Но тут же они были остановлены новыми отрядами, разбились о ряды щитов.

Изнуренные долгой осадой, истощенные болезнями и голодом, сагунтцы не могли выдержать сражения. Кельтиберы же со своими обоюдоострыми мечами ранили немилосердно, и под их ударами быстро погибала эта толпа обессилевших мужчин, женщин и детей.

Актеон, сражаясь одновременно против двоих сильных воинов, защищая от ударов лицо щитом и высоко поднятым мечом, увидел, как Сонника была поражена ударом ножа в голову и выронила свое оружие. Гречанка содрогнулась всем телом, прежде чем упасть.

– Актеон! Актеон! – крикнула она, забыв о своей ненависти, чувствуя, что в последний миг перед смертью в сердце возгорается весь огонь прежней любви. И упала лицом ниц.

Грек хотел броситься к ней, но в то же мгновение в ушах у него зашумело, точно на его череп обрушилась огромная увесистая шишка, он почувствовал между ребрами холод металла, пронзающего его плоть, в глазах потемнело, и Актеон упал, будто низвергнутый в темную и бездонную пропасть.

* * *

Грек очнулся. На его груди лежала тяжесть, которая давила, как гора. Руки и ноги не повиновались ему. Он только сумел с усилием открыть глаза и смутно припомнил, почему находится здесь.

Постепенно стало понятно, что же давило ему на грудь. Это был труп огромного воина. Афинянин вспомнил, что он, кажется, вонзил свой меч в тело этого великана в то самое мгновение, когда почувствовал, что погружается в темную и таинственную пропасть.

Актеон посмотрел вокруг. Красноватый отблеск, точно свет бесконечной утренней зари, озарял на земле брошенное оружие и силуэты трупов.

Вдали пылал город. Обезображенные здания выступали темными пятнами на завесе пламени, которое своим колеблющимся светом как бы колыхало стены Акрополя.

Актеон вспомнил все. Этот город был Сагунт. Оттуда доносился рев победителей, которые бежали по улицам, обагренные чужой кровью, поджигая еще уцелевшие дома, разъяренные из-за уничтожения всей добычи, которую им обещали. В своем негодовании они убивали тех, кого встречали по пути, и приканчивали раненых.

Грек понял, что не умер, но умирает. Он это чувствовал по страшной слабости, которая овладела им, по смертельному холоду, который пробегал вдоль тела. Сознание, которое угасло, было лишь слабым проблеском перед вечным мраком…

А Сонника? Где Сонника?.. Последним желанием было добраться до ее трупа, который наверняка лежал где-то рядом. Актеону хотелось поцеловать ее на прощанье так же, как он недавно целовал погибшую рабыню, воздать ей должное, пока еще не умер. Но когда грек, сделав величайшее усилие, оторвал голову от земли, волна теплой и липкой жидкости залила его лицо. Это была последняя кровь.

Ему показалось, что он видит черного кентавра, который мчится по трупам и хохочет с адской радостью, глядя на пылающий город.

Но это был не кентавр, а всадник, и вот он проехал возле Актеона. Копыта коня ударили в труп кельтибера, лежащего на груди у грека. В предсмертной агонии Актеону показалось, что он узнал всадника при свете зарева.

Это был Ганнибал, с непокрытой головой, охваченный бешенством торжества, скачущий на черном, как ночь, коне, который, казалось, заразившись исступлением всадника, ржал, лягая трупы и размахивая своим хвостом над останками сражавшихся. Этот всадник казался воплощением адской ярости, исходящей из его души.

Актеон смутно, как туманное видение, заметил лицо Ганнибала, озаренное улыбкой высокомерия и жестокого удовлетворения, величественное и свирепое лицо.

Африканец улыбался, видя, что город, который держал его восемь месяцев у своих стен, стал, наконец, его собственностью. Теперь можно было развернуть свои смелые замыслы.

Грек не видел больше ничего. Он стал погружаться в вечную ночь…

А Ганнибал промчался вокруг города и, заметив, что со стороны моря загорается фиолетовое сияние предрассвета, приостановил своего коня, взглянул на восток и, протянув руку, словно желая воздеть ее над лазурью, которая замыкала горизонт, угрожающе воскликнул, как бы взывая к невидимому врагу прежде, чем напасть на него:

– Рим!.. Рим!..