Рим проснулся более чем за час до того, как первые лучи солнца обагрили стены Капитолия.

Римляне вставали при свете звезд. В темноте по извилистым улицам катились деревенские тележки, проходили разбуженные пением петухов рабы со своими корзинами и продуктами хлебопашества. Когда же начинало рассветать, все раскрывали свои двери, и горожане, не занятые в полях, отправлялись на Форум, центр торговли и сделок, который начинал украшаться первыми храмами, но там еще оставались большие пустые пространства, на которых несколькими веками позднее были воздвигнуты великолепные здания Рима, господина мира.

Актеон уже два дня находился в большом городе, поселившись вне городских стен, в трактире, содержателем которого был грек. Афинянин еще не мог оправиться от изумления, которое вызвала в нем эта суровая Республика, живущая почти в бедности, этот суровый народ земледельцев и воинов, прославленный на весь мир и живущий более скромно, чем любой поселянин в окрестностях Афин.

Актеон надеялся предстать перед Сенатом в день приезда, но наибольшая часть Отцов Республики жила в деревне, на сельских виллах, в домах со стенами из необожженного кирпича и крышей из камыша, присматривая за тем, как трудятся рабы, а порой, как Цинциннат[143] и Камилл[144], берясь за плуг. Когда же государственное дело призывало этих римлян в Сенат, они приезжали в город в телеге, запряженной волами, среди корзин с овощами и мешками с зерном, а руки их были покрыты мозолями от тяжелой работы. Лишь перед въездом на Форум они надевали тогу, сразу преисполняясь величия, которое им придавало это одеяние.

Грек пришел на Форум на рассвете, застав там ту же многочисленную толпу, которая наполняла площадь во все дни. Здесь были почтенные римляне, облаченные в тогу и внушающие молодежи и своим клиентам[145], что умение выгодно поместить свой капитал под хороший процент – это главная премудрость каждого гражданина. В толпе попадались греческие учителя, голодные и пронырливые, всегда ищущие место у этого темного народа, более способного к войне, чем к обучению. Здесь бродили старые легионеры в серой одежде, покрытой заплатами, вспоминающие с тоской о минувших войнах с Пирром и Карфагеном. И, несмотря на шрамы, которые, как знаки боевых заслуг, покрывали их тела, эти воины подвергались преследованию своих кредиторов, оскорблявших их и угрожавших обратить должника в рабство. Здесь была и чернь, не имеющая никакой достойной одежды, кроме лацерны, короткого плаща из грубого сукна с остроконечным капюшоном. Также на площади толкались многочисленные римские плебеи, эксплуатируемые и угнетаемые патрициями, постоянно мечтающие, как об избавлении от своих бедствий, о новых разделах общественных земель, которые постепенно, в результате деятельности ростовщиков, переходили в руки богачей.

На ступенях Комиция[146] собирались представители одного из римских округов, чтобы обсудить завещание какого-либо родственника, который скончался. Подле ростры[147], трибуны для всех желающих, несколько заслуженных центурионов[148] в бронзовых поножах и шлемах, опираясь на витисы[149] из виноградных лоз, служащие знаком их военной должности, толковали об осаде Сагунта и о дерзости Ганнибала, выражая желание немедленно двинуться против карфагенян.

На больших глыбах голубого камня, которым мостили Форум, продавцы горячих напитков устанавливали свои огромные чаши, ударяя по ним черпаком, чтобы привлекать народ. У подножья ступеней храма Согласия несколько этрусских шутов, в терракотовых масках с пугающими выражениями, начинали представление своей гротескной пантомимы, заставляя сбегаться со всех сторон детей и праздношатающихся.

Было зябко. Дул холодный и сырой ветер с Понтийских болот. Небо было серо. От многочисленной толпы, собравшейся на Форуме, исходил глухой гул, мрачный и непрерывный.

Актеон сравнивал эту площадь с веселой афинской Агорой, а также с Форумом Сагунта в его мирные дни. Риму недоставало греческой жизнерадостности, сладостного и радостного легкомыслия народа, увлеченного творчеством, который презирает богатства, а если и занимается торговлей, то только для того, чтобы жить немного лучше. Это был народ холодный и хмурый, стремящийся к прибыли и экономии, не знающий возвышенных стремлений, не имеющий других занятий, кроме земледелия и войны, возделывающий сельские угодья и грабящий врагов, живущий в повседневной рутине, действующий без вдохновения и без молодого задора.

«Кажется, римлянину, – сказал себе афинянин, – никогда не бывает двадцати лет. А дети рождаются стариками».

И Актеон подумал о тех вещах, которые замечал с присущей греку наблюдательностью в течение двух дней своего пребывания. О жестком подчинении правилам в семье, в религии и в государственных институтах, и этот порядок касался всех граждан. Полнейшее невежество в поэзии и искусстве, железная дисциплина при воспитании, основанном исключительно на понятии долга, когда каждый римлянин обязан нести тягостное бремя, даже если это приведет к смерти, чтобы впоследствии самому подчинять себе других.

Отец, который в Греции был для детей другом, в Риме являлся тираном. Латинский город признавал лишь отца семьи: жена, дети считались почти наравне с рабами. Они были орудиями труда, без воли и имени. Боги внимали лишь отцу семейства; в своем доме он являлся жрецом и судьей. Он мог убить жену, трижды продать детей, и его авторитет над потомством не исчезал с годами, заставляя трепетать победоносного консула, всесильного сенатора, когда они находились в присутствии своего отца. И в этом мрачном и деспотическом режиме, еще более суровом, чем спартанский, Актеон угадывал медлительно растущую таинственную силу, которая впоследствии прорвет свою оболочку, захватив мир своими железными объятиями.

Грек ненавидел этот мрачный народ, но и восхищался им.

Его грубость, воинственный и суровый дух римского народа ярко проявлялись на Форуме. На высоте священной горы, на Капитолии, находилась настоящая крепость с голыми и мрачными стенами, лишенными тех украшений, которые придавали блеск вечных улыбок стенам Афин. Храм Юпитера Капитолийского еле выступал над стенами со своей низкой крышей и рядами крепких колонн, более похожих на опоры моста. Внизу, на Форуме – та же тяжелая и мрачная уродливость. Здания были приземистыми и крепкими. Они более походили на военные сооружения, чем на храмы богов и общественные здания. От Форума расходились широкие римские дороги, являющиеся единственным украшением, которое допускал Рим из-за удобства, приносимого этими дорогами в военном и земледельческом отношениях. С Форума виднелась идущая прямо Аппиева дорога, вымощенная голубым камнем, с рядами памятников по обе стороны, начинающих возвышаться непосредственно за городом. Она терялась среди полей по направлению к Капуе. С противоположного же конца Форума шла Фламиниева дорога, которая вела к морскому берегу. На огромном пространстве, точно волнистые красноватые ленты, выделялись первые акведуки, выстроенные под наблюдением Аппия Клавдия[150], чтобы снабжать город свежей горной водой, таким образом борясь с заразой из Понтийских болот.

За исключением нескольких массивных сооружений этот громадный город, который мог выставить армию более чем в сто пятьдесят тысяч воинов, производил мрачное и жалкое впечатление, такое же, как те селения, которые Актеон видел во время своего путешествия по Кельтиберии.

Зданий выше одного этажа было мало. В основном вокруг стояли большие хижины с круглыми каменными или глиняными стенами и коническими крышами из досок и бревен. После того как галлы сожгли Рим, город был заново отстроен в один год, но беспорядочно, с большой торопливостью. Здания в некоторых кварталах были настолько притиснуты друг к другу, что пройти между ними мог только один человек, в других же жилища раскинулись, точно деревенские виллы, находящиеся внутри городских стен и окруженные небольшими полями. Улиц не было, шли извилистые продолжения дорог, ведущих в Рим, артерии, образуемые случайно, применяясь к причудливым изгибам строений, и внезапно врезывающиеся в большие пустыри, где нагромождались отбросы и нечистоты, а по ночам каркали вороны, клюющие трупы околевших собак и ослов.

Суровая бедность этого города земледельцев, ростовщиков и воинов отражалась на внешнем виде его обитателей. Высокопоставленные матроны пряли у дверей своих жилищ шерсть и коноплю, одетые в тунику из грубой ткани и лишь с несколькими бронзовыми украшениями на груди и в ушах. Первые серебряные монеты были вычеканены вслед за войной с самнитами[151]. Медный ас, грубый и тяжелый, являлся наиболее ходовой монетой. Роскошные греческие предметы, доставленные легионами после Сицилийской войны, почитались в домах патрициев почти как дар богов, причем на эти предметы глядели издали, как на талисманы, которые, если к ним приблизиться, могли бы развратить добродетель суровых римлян. Сенаторы, владевшие большими поместьями и сотнями рабов, проходили по Форуму с надменностью образцовых граждан Рима в тоге, покрытой заплатами. Во всем Риме существовала одна только серебряная столовая посуда, являющаяся собственностью Республики, которая переходила из дома одного патриция к другому, когда приезжали послы из Греции либо из Сицилии или же какой-либо могущественный карфагенский купец, привыкший к азиатским утонченностям. Тогда в честь гостей вынужденно устраивались пиры.

Актеон, привыкший к философским спорам афинской Агоры, к беседам о поэзии и о таинственных свойствах души, сразу начинавшимся при встрече двух праздных греков, ходил по Форуму и внимательно прислушивался к разговорам, ведущимся на латинском языке, который своей грубостью и негибкостью резал его утонченный слух афинянина. В одной кучке собравшихся шла речь о здоровье овец и о ценах на шерсть. В другой кучке заключалась сделка по продаже быка в присутствии пяти совершеннолетних граждан, свидетелей. Покупатель отсыпал в чашу весов бронзовые деньги и, касаясь рукой быка, торжественно произнес, как будто читая молитву:

– Это мое, проданное тобой и купленное мной согласно праву граждан. Я заплатил за это честно взвешенной монетой.

Невдалеке легионер с голодным взглядом брал заем у старика, предлагая тому под залог свой шлем и походную обувь.

– Обещаешь дать? – спросил воин.

– Обещаю, – ответил ростовщик.

И сделка была закрыта этими торжественными словами, из которых одного измененного слога было достаточно, чтобы отменить сделку, поскольку римляне питали суеверное уважение к букве и формуле своих законов.

В другой группе обсуждались качества, которыми должен обладать раб, чтобы быть полезным своему господину и чтобы последний сохранил его. И на всем Форуме этот серьезный, суровый и лишенный возвышенных стремлений народ говорил только о материальных вещах и о том, как их приумножить.

Грек обратил внимание на молодого человека, которому едва исполнилось двадцать, но он проявлял серьезность старика. Его волосы, подстриженные ежиком, были рыжими, а в его суровом взгляде светились ум и хитрость. Он медленно шел рядом с мальчиком-подростком, который внимательно слушал этого юношу, как учителя.

– Хоть твой отец и является консулом, – сказал рыжий, – ты должен помнить, Сципион: чтобы быть хорошим гражданином и служить Республике, нужно не только знать, как обращаться с копьем и боевым конем, но и уметь обрабатывать землю и изучить секреты получения хорошего урожая. Может быть, однажды ты будешь командовать нашими армиями, и тебе придется не только завоевывать земли для Рима, но и обрабатывать их, чтобы они приносили большую прибыль. Разве ты этого не понимаешь?

– Да, Катон, – сказал подросток.

– Каждый день ты должен знать, который сейчас месяц календаря, составленного нашими предками. Если ты будешь держать это в памяти, тебе будет легче быстро и точно отдавать распоряжения своим рабам о том, что они должны делать на полях. Вчера я рассказывал тебе про месяц май. Повтори, что я объяснял, Сципион.

– Месяц май, – проговорил мальчик, нахмурив брови, чтобы лучше сосредоточиться, вспоминая. – Тридцать один день. Ноны[152] выпадают на седьмой день. День продолжается четырнадцать с половиной часов, а ночь – девять с половиной часов. Солнце находится в знаке Тельца: месяц под покровительством Аполлона. Пшеницу пропалывают. Овец стригут. Моют шерсть. Приучают к ярму молодых волов. Собирают горох. Чистят оросительные каналы. Приносят жертвы богу Меркурию и богине Флоре.

– Ты хорошо это запомнил, Сципион. Наши предки не имели и не желали другой науки. Им было достаточно знать, что нужно делать во все месяцы года. И благодаря этому, а также мужеству и умению сохранять свои поля и захватывать земли соседей, они основали наш Город, который растет и будет расти, пока не станет первым на земле. Мы не такие дураки, как греки, которые в восхищении преклоняют колени перед мраморными статуями и, как шуты, спорят о том, что находится за гранью смерти. Мы не такие бездумно амбициозные, как карфагеняне, которые основывают свою жизнь на торговле и отдают все свои богатства морю. Наша жизнь на земле. Мы суровее, но степеннее, чем другие народы. Мы идем медленнее, но мы пройдем дальше там, где другие споткнутся. На земле, на которую мы ступаем впервые, мы не ставим палатку, как другие. Мы взрезаем ее плугом, и поэтому то, что берет Рим, никто не отнимает. Не забывай об этом, Сципион.

Афинянин внимательно следил за ними. Слова этого двадцатилетнего старика дали Актеону больше знания о римлянах, чем его наблюдения. Казалось, сам Рим говорил устами этого учителя сыну одного из своих консулов.

– Ты также должен знать, – продолжал Катон, – правила домашней жизни для каждого достойного гражданина. Когда наши предки хотели похвалить хорошего человека, они называли его «хороший работник». Это была высшая похвала. Тогда люди жили на земле, в сельских общинах, и это считалось самым достойным образом жизни из всех, а в Рим приезжали только в дни ярмарок и выборов. Все еще остаются достойные граждане, которые поддерживают здоровый образ жизни Цинцинната и Камилла, и они приезжают только тогда, когда собирается Сенат. Но война с ее экспедициями в новые страны развратила многих, теперь желающих жить только в городе, а не в старом римском доме с деревянным потолком и простым очагом. Теперь строят себе дома с колоннами, похожие на храмы и украшенные статуями богов и богинь, привезенными из Греции.

Строгий жест Катона продемонстрировал огромное презрение к этим привозным изыскам, которые начали разрушать суровый нрав его страны.

– В сельской местности достойный гражданин не должен терять ни дня. Если погода мешает тебе выходить на улицу, то следует развлечь себя уборкой конюшни и загонов, собирая старые вещи и наблюдая, как женщины чинят эту одежду. Даже в праздничные дни можно что-то делать: поливать боярышник, купать скот, ехать в город продавать масло или фрукты. Мы не должны тратить время на консультации с предсказателями или авгурами или предаваться культам, которые вынуждают гражданина покинуть свой дом. Достаточно богов дома или ближайшего перекрестка. Ларов, манов и сильванов[153] достаточно, чтобы защитить достойного гражданина. Других богов у наших предков не было, и все же наши предки были великими.

Маленький Сципион внимательно слушал, но взгляд его был прикован к двум здоровым деревенщинам, которые со спущенными на плечи капюшонами бились на кулаках рядом с продавцом подогретого вина. Щеки подростка раскраснелись от волнения, когда он наблюдал, как два соперника обменивались ударами, вздрагивая твердыми мышцами.

– Если гражданин живет в Риме, – продолжил Катон, не обращая внимания на это событие, которое не изменило серьезности Форума, – он должен с рассвета открыть дверь своего дома, чтобы объяснять смысл законов клиентам и разумно вкладывать свои деньги, обучая молодежь искусству приумножения сбережений и избегая разорительных безумств. Семьянин должен зарабатывать на всем и ничего не терять. Если он дает своим рабам новые вещи, то должен забрать старые для других целей. Ты должен продать масло и то, что у тебя осталось от вина и пшеницы, в конце года. Продавай также старых волов, телят, ягнят, шерсть, шкуры, а также непригодные для использования повозки и начинающие ржаветь инструменты, немощных рабов и больных рабынь. Продавай всегда. Отец семейства должен быть продавцом, а не покупателем. Обрати на это внимание, Сципион.

Но Сципион был взволнован и почти не слушал его.

Деревенщины перестали избивать друг друга, и подросток посмотрел вдаль, в сторону реки, желая уйти.

– Катон, пришло время борьбы. Я должен отправиться на берег Тибра, чтобы поупражняться в беге и кулачном бою, а затем провести еще час, занимаясь плаванием.

– Иди, если хочешь, но внимай моим советам. После урока тебе будет полезно позаниматься борьбой и окунуться в холодную воду. Это закаляет тело. Гражданин, который хочет служить своей стране, должен быть не только благоразумным, но и сильным.

Мальчик ушел, и Катон, оглянувшись по сторонам, заметил афинянина, следовавшего за ним. Внешность Актеона привлекла его, и римлянин подошел к нему.

– Грек, – произнес он, – что ты думаешь о нашем городе?

– Это суровый город, но великий город. Я в Риме всего третий день.

– Неужели ты тот посланник Сагунта, который сегодня предстанет перед Сенатом?

Актеон ответил утвердительно, и римлянин взял его под руку с важной фамильярностью, как если бы был старым другом.

– Ты достигнешь очень немногого, – сказал Катон. – Сенат теперь страдает одной болезнью: излишним благоразумием. Я не верю, чтобы Ганнибал был великим полководцем, раз он проявляет свою отвагу при осаде Сагунта, но я не могу равнодушно выносить трусости, которую в данном случае проявляет Рим. Он хочет употребить все усилия, чтобы поддержать мир. Он страшится войны с Карфагеном, тогда как война неизбежна: Карфаген и наш город нельзя держать в одном мешке. Мир тесен для них двух. Я всегда повторяю одно и то же: «Карфаген должен быть разрушен!», а надо мною смеются. Несколько лет тому назад, когда там разразилась война с наемниками, мы могли бы с большой легкостью уничтожить этот город. Если бы послали тогда в Африку часть легионов, восставшие нумидийцы и наемники покончили бы с Карфагеном. Но мы боялись. Рим после победы занялся исключительно врачеванием своих ран. Мы боялись ухудшить положение, допустить победу наемнического сброда и в итоге спасли Карфаген, своим бездействием помогли ему разбить восставших наемников.

– Теперь совершенно другие условия, – с жаром заметил Актеон. – Сагунт – союзник Рима, и если Ганнибал осаждает его, то исключительно потому, что досадует на город за покровительство, которое сагунтцы принимают от Рима.

– Да, потому-то мы, римляне, и интересуемся судьбой Сагунта, но не ожидай от Сената ничего больше. Наших сенаторов гораздо сильнее беспокоят пираты Адриатики, которые опустошают наши берега, а также восстание Деметрия Фаросского в Иллирии[154], против которого мы отправляем войска под покровительством Луция Эмилия[155].

– А как же Сагунт? Если вы покинете его, как он выдержит натиск Ганнибала, под командованием которого соединились самые воинственные народы Иберии? Что скажут несчастные сагунтцы по поводу того, как Рим выполняет обязательства, принятые им на себя по отношению к своим союзникам?

– Постарайся убедить Сенат всеми этими доводами. Я вижу в Карфагене единственного врага Рима… Если бы все были таковы, как я!.. Я бы принял дерзкий вызов сына Гамилькара и объявил бы войну Карфагену, отправившись для борьбы на его собственную территорию. И свершилось бы то, что должно было бы свершиться, так как мы непобедимы. Италия представляет собой сплоченную массу, а мы, римляне, – как передовые часовые. У нас есть на востоке Иллирия, а в той части, которая обращена в сторону Африки – остров Сицилия. На западе – остров Сардиния. При этом все земли, которыми владеет Карфаген, образуют длинную ленту в девятьсот миль, которая тянется вдоль значительной части морских берегов Африки и всего побережья Иберии, но лента эта настолько узка и населена такими различными народностями, что ее легко можно разорвать. Пусть Рим проиграет сто сражений, он всегда останется Римом. Карфагену же достаточно одного поражения, чтобы он распался как государство.

– Если бы все думали, как ты, Катон!..

– Если бы Сенат думал, как я, то не придавал бы значения презренному Деметрию Фаросскому, и уже несколько дней как римские легионы были бы в Сагунте. Возможно, там мы могли бы предотвратить серьезную опасность, потому что неизвестно, куда направится этот молодой африканец и на что он решится, если ему удастся беспрепятственно завоевать город, союзный Риму. Вот почему я, свободный гражданин, работаю учителем, как ты недавно видел. Этот мальчик – сын консула Публия Корнелия Сципиона, и в нем с новой силой расцветают все лучшие качества его семьи. Возможно, именно ему суждено отрезать путь Ганнибалу, разрушить этот наглый Карфаген, о который мы всегда спотыкаемся.

Они еще некоторое время побродили по Форуму, беседуя о нравах Рима, разбирая их и сравнивая с нравами Афин. Римлянину необходимо было еще повидаться с некоторыми патрициями, и он оставил грека.

Оказавшись предоставленным самому себе, Актеон почувствовал, что проголодался. До наступления часа, когда он должен был отправиться в Сенат, еще оставалось много времени. Утомившись глухим волнением Форума, он ушел оттуда и, обогнув склон Капитолия, направился на улицу более широкую, чем другие, с каменными зданиями, через открытые двери которых можно было заметить относительное благосостояние патрицианских семей.

Он вошел в булочную, кинув на пустой каменный прилавок ас. Из какого-то углубления вроде погреба раздался жалобный голос. Грек увидел в этой мрачной пещере жернов, размалывающий рожь, и раба, который с большими усилиями приводил в движение камень.

Раб вышел, полуголый, лоснящийся от пота, струившегося со лба, и, взяв деньги грека, дал ему круглый хлеб. Затем этот человек остался стоять, с любопытством глядя на Актеона.

– Пекарня твоя? – спросил грек.

– Я всего лишь раб, – грустно ответил человек. – Моему хозяину пришлось пойти на Форум, чтобы переговорить с торговцами пшеницей… Ты – грек, верно?

И прежде чем Актеон решил ответить, человек поспешно добавил с мрачной гордостью:

– Я не всегда был рабом. Я в рабстве совсем недавно, а когда я наслаждался свободой, моим горячим желанием было посетить твою страну. О, Афины! Город, в котором поэты – боги…

И он прочитал по-гречески несколько стихов Эсхила о Прометее, удивив Актеона чистотой своего произношения и экспрессией, которую сумел передать своими словами.

– Неужели в Риме ваши хозяева обучают вас поэзии? – сказал афинянин, смеясь.

– Я был поэтом до того, как стал рабом. Меня зовут Плавт.

И, оглядываясь по сторонам, как будто опасаясь быть застигнутым врасплох домочадцами своего хозяина, раб продолжал говорить, счастливый тем, что на несколько мгновений избавился от мучений жернова.

– Я писал комедии. Я пытался основать в Риме театр, а ведь у вас, греков, театр является почти храмом. Но римляне нечувствительны к поэзии. Они любят фарсы. Трагедия, которая заставляет вас плакать, их оставит равнодушными. Комедия Аристофана заставит их уснуть. Им нравятся только этрусские шуты, гротескные персонажи фарсов, которых они называют ателланами[156]. Нравятся маски с острыми зубами и деформированной головой, которые маршируют, изрыгая непристойности, во время триумфальных шествий. Римляне могли бы побить камнями героя ваших трагедий и ревут от восторга, когда во время триумфального шествия победоносного консула мимо проходят воины, одетые в козлиную шкуру и шлем с щетинистой гривой. Римляне смеются, видя, как солдаты мстят за свое унижение, оскорбляя победителя на его триумфальной колеснице. Я писал комедии для этого города и до сих пор пишу их в те моменты, когда мой хозяин перестает меня бить и заставлять крутить мельницу. Патриции, свободные граждане, не любят, когда их изображают на сцене. Здесь они разорвали бы на части Аристофана, который вытащил на театральные подмостки первых людей Афин. Мои герои – рабы, иностранцы и наемники, и они заставляли публику много смеяться. Я закончил новую комедию там, в этой пещере, – он указал за прилавок, – я высмеивал хвастовство воинов. Я сейчас прочитал бы ее вам, если бы не боялся, что с минуты на минуту придет мой хозяин.

– И как ты попал в такое плачевное положение после того, как повеселил свой народ?

– Я совершил глупость, основав в Риме первый театр, имитирующий греческий. Это был двор за дощатым забором на окраине города. Я занимал деньги, влезал в долги: публика смеялась, но мало что давала. Я разорился, и мудрые законы Рима обрекают того, кто не может заплатить, на то, чтобы быть рабом своего кредитора. Этот пекарь, который раньше смеялся над моими комедиями и с удовольствием дал мне взаймы несколько кошельков меди, теперь пришел в себя от былого восхищения и заставил меня крутить жернова, потому что я оказался дешевле осла. Каждая улыбка из прошлого отзывается ударом палки по моей спине. Это судьба поэтов. Даже вы, греки, благодарили великого Эсхила, который всегда был свободным человеком, кидая в него камни за его стихи.

Плавт замолчал и, меланхолично улыбнувшись, добавил:

– Я уповаю на будущее. Не навсегда же мне оставаться рабом! Может, я найду того, кто вернет мне свободу. Римляне, которые ведут войну и видят новые страны, возвращаются менее суровыми и с большей любовью к искусству. Я буду свободен, смогу основать новый театр, и тогда… тогда…

И в его взгляде светилась надежда, как будто он видел, что сбылись мечты, которыми он разгонял мрак своей пещеры, когда, задыхаясь, как зверь, двигал огромный каменный жернов.

В доме раздался шум, и, прежде чем его увидели сыновья его хозяина, Плавт побежал снова вращать жернов, а грек вышел из булочной, пораженный своей случайной встречей.

Что это за народ, который превратил должника в раба и сделал поэта тягловым животным?..

* * *

Грек съел свой хлеб, бродя по Форуму. Он ждал часа собрания Сената и, чтобы использовать свое время, поднялся на Палатинский холм, священное место, где была колыбель Рима. Здесь находилась пещера, в глубине которой, по преданию, волчица кормила грудью своих маленьких сыновей – Ромула и Рема. У входа в узкую пещеру раскинула свои вековые ветви, по-зимнему безлистые, смоковница, знаменитое дерево, под сенью которого играли близнецы, основатели города. Возле дерева, на гранитном пьедестале, возвышалась волчица из темной блестящей бронзы, творение этрусского скульптора, с ужасной широко раскрытой пастью и с животом, покрытым двойным рядом сосцов, к которым жадно припали двое нагих младенцев.

Актеон глядел с этой высоты на громадный город, волнами раскинувший свои черепичные крыши по семи холмам. Невдалеке от Палатина возвышался Капитолий, неприступная крепость Рима, расположенная на Тарпейской скале. Грек решил перебраться с одной возвышенности на другую, чтобы увидеть вблизи храм Юпитера Капитолийского, более известный благодаря частому упоминанию, чем благодаря красоте.

Актеон прошел мимо мрачного храма, посвященного Марсу и занимавшего самое высокое место Палатина, а затем, шагая по тропинке между крутыми скалами, направился к Капитолию. По пути он встретил жрецов Юпитера, которые шествовали со священной суровостью, как если бы совершая обряд жертвоприношения своему богу. Встретил грек и весталок, закутанных в свои широкие белые ткани и идущих мужественной поступью.

К храму Марса поднималось несколько воинов в широких медных кирасах, темно-вишневых шерстяных туниках, спускающихся до колен, и с рукой, лежащей на рукоятке короткого меча, привешенного к поясу. Они с энтузиазмом говорили о близком походе в Иллирию, не вспоминая о тягостном положении своих иберийских союзников.

Актеон оказался в священной ограде Капитолия, окруженного мрачными стенами. Это была древняя Тарпейская гора, с ее двумя вершинами, соединенными обширным плато. Самая высокая, северная, часть была занята Арксом, цитаделью Рима. В южной же части находился храм Юпитера Капитолийского, окруженный крепкими колоннами.

Грек вошел в крепость, прославившуюся своей несокрушимостью во время нашествия галлов. Перед храмами, которые высились внутри этой мощной крепости, он увидел в озерце священных птиц: гусей, которые своим криком среди ночной тишины спасли Рим от завоевателей. Затем он прошел плато, которое как бы разделяло гору на две части, и приблизился к великому святилищу Рима.

Лестница в сто ступеней вела в храм, выстроенный во время последнего Тарквиния, в честь трех римских божеств: Юпитера, Юноны и Минервы. Знаменитый храм с тремя целлами[157] или священными приделами соединялся тремя открытыми дверями под одним общим фронтоном. Центральный придел был выстроен в честь Юпитера, а два других по сторонам посвящены двум богиням. Колонны, стоящие в три ряда, поддерживали треугольный фронтон, а на крыше храма справа и слева встали на дыбы каменные лошади грубой работы. Два ряда колонн тянулись вдоль боковых стен здания, образуя галереи, под тенью которых проходили пожилые римляне, беседуя о городских делах.

Храм был построен архитекторами, призванными из Этрурии, а под колоннами были видны статуи, привезенные из экспедиций на Сицилию и во время различных войн, которые вел Рим. Этот суровый народ не был способен порождать художников, но у него были солдаты, которые могли обеспечить себя произведениями искусства с помощью войны и грабежей.

Афинянин вошел в среднюю целлу храма, посвященную Юпитеру, и увидел изображение бога из обожженной глины, с золоченым копьем в правой руке. Перед ним на алтаре беспрерывно курились жертвоприношения. Выйдя из храма, грек посмотрел на гномон или солнечные часы, которые на этой высоте указывали время всему Риму.

Настало время спуститься к Сенакулуму, месту собрания сенаторов, этому старинному зданию у подножия Тарапейской горы, между Капитолием и Форумом, которое со временем превратилось в храм Согласия. Дойдя до ступеней, ведущих к этому храму, Актеон встретил двух послов, отправленных Сагунтом еще до начала осады, – двух почтенных земледельцев, которые в первый раз за всю жизнь уехали так далеко от родного дома. Они, видимо, были удручены долгими месяцами пребывания в Риме и переговорами, которые не увенчивались успехом, а также безрезультатными аудиенциями и мольбами. Оба сагунтца, ошеломленные и беспомощные перед лицом Города, который никогда не отвечал определенно на их слова, следовали, как бездушные механизмы, за свободолюбивым греком, который входил всюду, как в собственный дом, и свободно объяснялся на различных языках, словно весь мир был его отчизной.

Начали прибывать сенаторы. Одни приходили, отрываясь от своих городских занятий, одетые в белую тогу с пурпурной бахромой, в сопровождении своих клиентов, которые кидали во все стороны взглядом, чтобы привлечь внимание публики к своему величавому покровителю. Другие приезжали из селений, останавливая свою повозку у ступеней Сенакулума, и, передав вожжи рабам, поднимались в храм с тогой, перекинутой через руку, одетые в короткое грубое шерстяное платье земледельцев и распространяющие вокруг себя запах своих конюшен и амбаров. Это были зрелые мужи, которые крепостью своих мощных мускулов показывали, что проводят жизнь в постоянной борьбе с сорняками, то есть дикими травами, и с дикими племенами врагов. Были и старцы с длинными бородами и пергаментными лицами, дрожащие от дряхлости, но сохраняющие еще во взгляде уверенность, которую питали к своим силам. Толпа на Форуме, устремившаяся к Сенакулуму, смотрела на них с восхищением и уважением. Они были Отцами Республики, высшей властью Рима.

Сагунтские послы поднялись по ступеням храма. Под колоннадами, которые поддерживали фронтон, было нагромождено множество предметов, награбленных в последних войнах и торжественно провезенных по Форуму среди толпы, которая приветствовала их, махая лавровыми ветвями. Актеон увидел щиты, обитые железом, и мечи, заржавевшие от крови, а также военные повозки с поломанными осями и золочеными колесами, грязными от сражений. Это оказались трофеи Самнитских войн[158]. Несколько дальше, вдоль стены, были расставлены в ряд деревянные уродливые фигурки карликов, выкрашенные в красный и синий, которые были сняты с носов карфагенских кораблей после великой победы на Эгатских островах. Рядом лежали железные засовы, которыми запирались ворота многих городов, завоеванных римлянами. Здесь же виднелись золоченые знамена с фантастическими животными, которые находились в армии царя Пирра, и огромные бивни слонов, которых этот царь направил против римских легионов. Поодаль валялись лигурийские шлемы с рогами или орлиными крыльями и копья альпийских племен, а возле дверей как почетные трофеи лежали доспехи прославленного Камилла, великого римлянина, который, отбросив галлов от Капитолия, проследовал триумфальным шествием по городу.

Вдоль стен, в виде своеобразного украшения, висели черноватые, как будто пергаментные лоскуты. Это была кожа громадной змеи, которая в продолжение целого дня заставляла отступать всю армию Атилия Регула[159], когда он во время своего похода в Африку отправился на завоевание Карфагена. Ужасное существо, нечувствительное к стрелам, пожрало много воинов прежде, чем пало распластанным под дождем камней, а Регул прислал в Рим кожу гадины как доказательство происшедшего.

Посланцам Сагунта пришлось ожидать довольно долго, пока центурион впустил их.

Грек, обведя взглядом вокруг, остановился, смущенный величием этого собрания. Он вспомнил вступление галлов в Рим, изумление варваров при виде этих старцев, неподвижных на своих мраморных сиденьях и похожих на привидения в саванах – из-за сверкающих белизной тканей, оставляющих открытыми лишь серебристую бороду. Сенаторы опирались о жезл из слоновой кости с божественным величием, которое, казалось, светилось в их неподвижных очах, и только варвары, опьяненные кровью, могли дерзнуть покончить со столь почтенной старостью.

Их было более двухсот человек. Между ними оставались свободные места тех, кто не имел возможности присутствовать на собрании. На белых сиденьях раскидывались складки белых одеяний, точно снежная пелена, которая за пределами храма Согласия, на улице, уже покрывала обледеневшую землю[160]. Полукругом высились ряды колонн, поддерживающих купол, через отверстие в котором проникал сумеречный свет, как бы благоприятствовавший размышлению и спокойствию. Низкая ограда из каменных столбиков замыкала полукруг, по другую сторону которой помещались почтенные граждане, не облаченные в сенаторскую тогу. В центре перила ограждения пресекались квадратным пьедесталом, на котором возвышалась бронзовая волчица с двумя близнецами, припавшими к ее сосцам. У основания пьедестала были начертаны буквы, означающие верховную власть в Риме: S. P. Q. R.[161] Перед пьедесталом стоял треножник, поддерживающий курильницу, над углями которой клубилось голубое облако фимиама.

Трое послов уселись на мраморные сиденья возле изображения волчицы, перед тремя рядами неподвижных мужей, облаченных в белое.

Некоторые из сенаторов оперлись подбородком о руку, как бы желая лучше слышать.

Посланцы могли начать говорить: Сенат внимал им. И Актеон, побуждаемый умоляющими взглядами обоих своих сотоварищей, поднялся. Он поддался изумлению перед белыми старцами лишь ненадолго, а теперь уже не чувствовал того смущения, которое охватило его в первую минуту при виде величия собрания.

Актеон говорил медленно, как истинный грек, заботясь о том, чтобы не допустить ошибок, выражаясь на этом чужом грубом языке, и стараясь передать свои эмоции, которые должны были найти отклик в сердцах представителей Рима. Он описал безнадежное положение Сагунта и веру этого города в союзников Республики, ту слепую веру, которая побудила сагунтцев выступить из-за стен и победить врага при одном известии о появлении римского флота на горизонте. Когда грек покидал город, еще не закончились провизия для поддержания сил и средства для защиты. Но с тех пор прошло около двух месяцев. Сагунт погибнет, если не прибудут к нему на помощь. И какая ответственность падет на Рим, если он покинет покровительствуемый им город, который навлек на себя гнев Ганнибала исключительно тем, что вступил в союз с Римом?! Какое доверие станет питать большинство народов к дружбе Рима, зная печальный конец Сагунта?..

Грек умолк, и тягостное молчание, воцарившееся в Сенате, свидетельствовало о глубоком впечатлении, произведенном его словами.

Затем поднялся для произнесения речи Лентул, старый сенатор. Среди тишины его резкий старческий голос говорил о происхождении Сагунта, который, если и являлся греческим городом благодаря купцам Зазинто, открывшим в нем свою торговлю, то также был и италийским городом благодаря жителям Ардеи, которые в отдаленные времена отправлялись туда, чтобы основать колонию. Более того: Сагунт был другом Рима. Чтобы стать более преданным Риму, Сагунт обезглавил некоторых из своих сограждан, которые ратовали за дружбу с Карфагеном!.. Какова же дерзость этого мальчишки, сына Гамилькара, который, позабыв договор, заключенный Гасдрубалом Красивым с Римом, осмеливается поднять меч на город, дружественный римлянам! Если Рим отнесется равнодушно к этому проступку, дерзость Гамилькарова щенка возрастет, так как молодость не знает узды, когда видит, что успех венчает ее безрассудства. К тому же великий Город не может терпеть такую дерзость. За дверями Сенакулума находятся славные трофеи войн, которые свидетельствуют, что тот, кто поднимется против Рима, окажется повержен к его ногам. Следует быть неумолимыми к врагу и верными в отношении союзника.

И весь гнев мрачного, воинственного и сурового города говорил устами того старика, который занес сухую руку над головами своих товарищей, угрожая невидимому врагу. В слабом старце проснулся энергичный солдат древних войн против самнитов и Пирра. Его мускулы дрожали, а глаза пылали.

Оба товарища Актеона, которые не знали латинского языка, несмотря на это угадывали слова Лентула и чувствовали себя смущенными похвалами самоотверженности своего города. Их глаза затуманились слезами, их руки стиснули ткань темных плащей, в которые, как вестники печали, они были облачены, и, порывисто кинувшись ниц, выражая этим свою скорбь, они судорожно вздрагивали, крича сенаторам:

– Спасите нас! Спасите нас!

Отчаяние двух престарелых послов и полная достоинства поза грека, неподвижного и молчаливого, как бы являющегося олицетворением Сагунта, который ожидал выполнения обещаний, взволновал Сенат и толпу почтенных граждан, которая находилась за перилами. Все волновались, обмениваясь словами негодования. Под сводами звучал беспорядочный гул, эхо тысячи смешанных голосов. Хотели немедленно объявить войну Карфагену, созвать легионы, собрать флот, посадить на них военную экспедицию в порту Остии[162] и направиться туда, где лагерь Ганнибала.

Один из сенаторов восстановил тишину. Это был Фабий, один из известнейших патрициев Рима, потомок тех трехсот героев, носящих то же имя, которые умерли в один день, сражаясь за Рим на берегах Кремеры[163]. Рассудительность говорила его устами. Его советам всегда следовали, как самым благоразумным. Вот почему Сенат смолк, едва увидев его встающим и желающим сказать слово.

Сдержанно выразив сожаление по поводу положения союзного города, он сказал, что неизвестно, проявлял ли Карфаген враждебные действия против Сагунта, или же это сам Ганнибал своими собственными силами выступил против союзника Рима. Война в Иберии является слишком серьезным вопросом для Рима в настоящее время, когда он намерен начать борьбу с мятежником Деметрием Фаросским. Целесообразно было бы отправить посольство к Ганнибалу в его лагерь, и, если африканец откажется снять осаду, пусть послы едут в Карфаген, чтобы спросить у его представителей, отвечают ли они за действия полководца, и потребовать, чтобы последний был доставлен в Рим в наказание за свою дерзость.

Разрешение вопроса, казалось, понравилось Сенату. Сенаторы, которые до того проявляли негодование и воинственный пыл, теперь наклоняли головы в знак одобрения словам Фабия. Напоминание об иллирийском мятеже сделало благоразумными самых пылких. Они думали о враге, который восставал почти рядом с ними, по ту сторону Адриатики, и который мог вторгнуться со своим пиратским флотом в латинские владения. Эгоизм побудил их считать борьбу с пиратами важнее любых союзнических обязательств. Чтобы обмануть себя, скрыть собственную слабость, они преувеличивали значение посольства в лагерь Ганнибала, утверждая, что африканец, как только увидит появление послов Сената, сейчас же снимет осаду и будет просить прощения у Рима.

Актеон воспринял эту смену настроений в умах с видимым неодобрением.

– Я хорошо знаю Ганнибала! – воскликнул он. – Он вас не послушает; он станет смеяться над вами. Если вы не пошлете армию, поездка ваших послов бесполезна.

Но сенаторы, стремясь скрыть слабость, порожденную эгоизмом, шумно протестовали против слов Актеона. Кто говорит об издевательстве над римской Республикой?! Кто полагает, что Ганнибал отнесется с презрением к послам Сената?.. Пусть замолчит этот чужеземец, который даже не является гражданином города, от имени которого говорит.

Сагунтским послам предложили удалиться. Сенаторы должны были назначить двух патрициев, которым надлежало отправиться в качестве посланцев Рима.

Покинув Сенакулум, самый старший из сенаторов направился к Актеону.

– Скажи своим товарищам, чтобы они готовились к отъезду. Завтра в сумерках вы отправитесь с послами Сената в порт Остии.