Рана Ганнибала принесла городу несколько дней покоя. Осаждающие оставались в своем лагере бездеятельными, глядя на Сагунт издали. Лишь пращники выходили по утрам, чтобы поупражнять свои руки, метая камни в стену. За исключением этого и стрел, которыми им отвечали со стороны города, не было других столкновений между осаждающими и осажденными.

Взводы кавалерии объезжали, опустошая поля, и огромное скопище жестоких народов заканчивало свою работу разрушения, грабля виллы и сельские дома. Рощи становились все более редкими: каждый день рубились новые стволы, чтобы доставлять дрова лагерю, и на открытых пространствах уже не виднелись черепицы крыш и башен. Только закопченные и обугленные развалины выступали здесь и там среди покинутых селений. Мозаика полевых цветов во многих местах являлась единственным покровом какой-нибудь изящной виллы, разрушенной грабителями до основания.

Осажденные видели, что армия Ганнибала быстро увеличивается. Каждый день прибывали новые народы. Казалось, вся Иберия, привлекаемая обаянием Ганнибала, шла расположиться лагерем вокруг Сагунта, известного своими богатствами. Люди прибывали пешком и верхом, грязные, свирепые, покрытые шкурами или одетые по-спартански, со щитом в форме полумесяца и с коротким обоюдоострым мечом, жаждущие сражаться и везущие с собою великолепные подарки для африканца, слава которого ослепляла их.

Сагунтцы, которые вели торговлю с внутренними народами, узнавали со стен города вновь прибывающих. Они приезжали издалека. Среди них были такие, которым приходилось ехать более месяца, чтобы достигнуть Сагунта. Виднелись лузитаны с атлетической фигурой, о жестокости которых рассказывали ужасные вещи. А вот галлеки[135], которые жили рыбной ловлей или намывали золото в своих реках. Были здесь и астуры[136], которые изготовляли железо, и мрачные васконы[137], языка которых не могли выучить другие народы. И, смешиваясь с ними, прибывали новые народы Бетики, которые запоздали прийти на призыв карфагенян. Ловкие воины с оливковой кожей, со спадающими на плечи волосами, одетые в короткие белые юбки с широкой пурпурной бахромой, держащие в руке большой круглый щит, который служил опорой при переходе потоков. Лагерь, который вначале расположился вдоль реки, в конце концов занял всю равнину, образовав группы палаток и шалашей, теряющихся из вида. Это был настоящий город, более обширный, чем Сагунт, который все приближался и приближался к последнему, как бы стремясь поглотить его стены.

На следующий день после победоносного выступления сагунтцев жители города заметили большое движение во вражеском стане. Это были погребальные почести, воздаваемые царице амазонок. Сагунтцы видели, как труп Асбитэ, высоко поднятый на щитах, был пронесен женщинами-воинами. Затем посреди лагеря поднялся столб дыма от огромного костра, который поглощал ее останки.

Осажденные угадывали настроение врагов. Ганнибал не покидал своего ложа, и армия казалась подавленной страданием героя. Кудесники, находившиеся в лагере, входили и выходили из палатки, исследуя рану, и затем отправлялись в ближайшие горы искать таинственные травы, чтобы изготовлять чудодейственные пластыри.

В Сагунте более отважные поговаривали о том, чтобы сделать вылазку, воспользоваться этим моментом уныния, чтобы напасть на врага, обратив его в бегство. Но вражеский стан был настороже: брат Ганнибала и главные военачальники следили за сагунтцами, чтобы не быть застигнутыми врасплох. Армия Ганнибала находилась за земляной насыпью лагеря, точно в укрепленном городе, и пользовалась своим бездействием, чтобы проводить новые работы, могущие защищать от нападения.

К тому же город также находился в унынии вследствие смерти жреца Геркулеса. Сагунтцы не могли объяснить себе, как африканский вождь убил гиганта Тэрона на глазах всего Сагунта, и более суеверные видели в этом божественное указание: предостережение, что боги, охраняющие город, начинают отворачиваться от него.

Все проявляли такую же стойкость, как и вначале, были полны решимости дать отпор, но исчезло шумное воодушевление первых дней осады. Сагунтцам казалось, что они своей верой в легкую победу навлекали на себя несчастье, и все увеличивающаяся численность врага угнетала их. Каждое утро они видели увеличившийся вражеский стан. Когда же, наконец, перестанут прибывать союзники Ганнибала?

Веселый греческий город, славящийся богатой торговлей и пышными празднествами, похожими на Панафинеи, имел вид города осажденных бедняков. Многочисленный деревенский люд, укрывшийся в городе, заполнил улицы и площади, распространяя смрад стада, огромного и жалкого. В храмах у подножия колонн лежали больные, издавая стоны. Наверху, в Акрополе день и ночь дымился костер, сжигающий трупы тех, которые погибали на стенах или же умирали на улицах, становясь жертвами странных болезней, развивающихся вследствие большого скопления людей.

Провизии еще было в изобилии, но она уже не была свежа, и богачи, предвидя в будущем дни оскудения, знали, что тогда они с барышом продадут все, что имеют. В бедных кварталах убивали лошадей и вьючных животных, жаря их мясо на огне, разложенном среди улиц, для раздачи пищи поселянам, которые были лишены крова.

Как со стен, так и с высот Акрополя все с нетерпением смотрели на море. Когда же прибудет помощь из Рима? Что делали послы, отправленные Сагунтом к великой Республике?..

Нетерпение часто заставляло весь город впадать в опасный самообман. По утрам караульные, помещенные в Акрополе на башне Геркулеса, неистово ударяли в кимвалы, заметив на горизонте несколько парусов. На вершину горы сбегалась многочисленная толпа, следя жадным взглядом за движением белых и красных парусов на лазоревой поверхности Сукронского залива. Это они!.. Римляне!.. Это передовые корабли флота, присланного на помощь, который направляется в порт!.. Но через несколько часов мучительного ожидания наступало разочарование при виде, что это торговые корабли Марсилио или Ампурии, которые проходили вдали, или же неприятельские триремы[138], которые брат Ганнибала, Гасдрубал, вел из Нового Карфагена со съестными припасами для армии.

Каждое такое разочарование увеличивало печаль сагунтцев. Враг все возрастал, а союзники не едут. Город должен погибнуть. У защитников появлялась надежда лишь тогда, когда они встречали на стенах старика Мокса, который, выступив со своей стрелой против Ганнибала, стал героем города, и при виде отважного Актеона, который своими шутками афинянина, веселого и неустрашимого перед опасностью, снова и снова способствовал подъему боевого духа.

Сонника также появлялась среди них в местах сражения. Она обходила стены, когда свистели стрелы, и бедные горожане удивлялись доблести богатой гречанки, презиравшей удары врагов.

Любовь к Актеону и ненависть к осаждающим сделали Соннику храброй. Она была ожесточена против карфагенян. Однажды вечером с высоты Акрополя она увидела, как поднимались языки пламени над крышей ее виллы, как низвергали розовую башню голубятни, как вырубались прекрасные рощицы, окружавшие ее дом, оставляя все превращенным в груду мусора и обугленных обломков. Ее охватило желание отомстить не за потерянные богатства, а за разрушение укромного убежища ее любви и роскошного жилища, полного воспоминаний. Помимо этого, Сонника нервничала и чувствовала невыносимое раздражение от непривычного существования в осажденном городе. Она должна была питаться простым мясом, спать в комнате своего склада, среди богатств, беспорядочно сваленных во время бегства, почти смешиваться со своими рабынями и даже не иметь возможности принять ванну, так как в городе осталась лишь вода цистерн[139], а городское начальство раздавало ее с большой расчетливостью, предвидя близкое оскудение.

Эта жизнь, полная лишений, раздражала Соннику, побуждая проявлять свою воинственную отважность. Гречанка виделась со своим возлюбленным только по вечерам, так как Актеон, являясь душой обороны, постоянно находился то на стенах, руководя работами по их восстановлению, то поднимаясь с Моксом в Акрополь, чтобы сообща исследовать расположение неприятеля. Афинянин хотел воспользоваться перерывом в осаде, случившимся из-за ранения Ганнибала, чтобы поставить город в лучшие условия для обороны. А Сонника в это время обходила стены, беседуя с молодежью, обещая богатые вознаграждения тем, кто отличится в бою, и побуждая всех к беспрецедентной вылазке, чтобы город толпой бросился в сражение за стенами, сокрушая врагов, сметая их, пока они не будут сброшены в море.

Она повсюду ходила в сопровождении Эросиона и Ранто. Жизнь в тесноте и чувство опасности заставили ее сблизиться с этими юными бесстрашными существами, и они следовали за своей госпожой, с восторженными улыбками приветствуя каждое ее слово, приветствуя воинственные намерения Сонники Богачки.

Ранто больше не была пастушкой. Одна за другой были съедены все ее козы в доме Сонники. Не имея другого занятия, кроме как сопровождать свою госпожу, и всегда держась за руку с Эросионом, девушка считала осажденный город раем и желала, чтобы это счастье никогда не заканчивалось. Даже хмурый Мокс, отец ее возлюбленного, не протестовал, заставая их вместе, и часто улыбался, видя их спокойными и счастливыми, прогуливающимися по крепостным стенам без страха перед осаждающими.

Опасность делала людей добрее. Богатые купцы толкались бок о бок с рабами, натягивая лук перед бойницами, многие богатые гречанки пускали на бинты свои дорогие льняные туники, чтобы перевязать раны наемникам, а богачка Сонника велела своим рабыням, чтобы они образовали отряд, подобный отряду амазонок, сопровождающих Ганнибала.

Ранто, довольная новой ситуацией, ослепленная счастьем до такой степени, что не видела страданий и невзгод, которые терпело городское население, тянула своего возлюбленного за собой прямо в моменты боя. Она вырывала у него из рук лук и, эта влюбленная пара, спрятавшись под каменной лестницей, ведущей к подножию стены, обнималась с новым сладострастием. Их счастье казалось более ощутимым, когда неподалеку свистели стрелы, а сверху, со стен раздавались крики боли и ярости.

* * *

Перерыв в боевых действиях продлился всего лишь двадцать дней. Среди затишья лагеря беспрерывно стучали колотушки плотников, и осажденные видели, как мало-помалу воздвигалась большая деревянная башня, намного выше городской стены, с различными помостами.

Ганнибал чувствовал себя окрепшим и хотел возобновить осаду. Желая, чтобы враги видели его до того, он оставил свою палатку, несмотря на то, что рана еще не закрылась, и, сев на коня, выехал из лагеря в сопровождении своих полководцев, чтобы промчаться вдоль стен.

Сагунт почувствовал себя ослепленным, глядя на него. Карфагенский вождь сверкал, точно горящий уголь, на своем черном коне. Солнце заливало всадника сиянием, которое ослепляло, как сияние божества. Одет он был в броню и шлем, привезенные ему в подарок племенем галлов и сделанные из чистого золота. Вождь больше любил бронзовые доспехи, которые лучше выдерживали удар, но проезд вокруг Сагунта приравнивался к воскресению из мертвых, и Ганнибал хотел, чтобы осажденные видели его ослепительно блестящим и величественным, подобно богу.

С выздоровлением Ганнибала снова началась осада более упорная, чем ранее. Сагунтцы с первой же минуты поняли, что осаждающие воспользовались перерывом, чтобы увеличить свою наступательную мощь. Враги с большими усилиями придвинули к стенам Сагунта громадную деревянную башню, которая была только что выстроена. В ней имелось несколько этажей, на каждом из которых стояли лучники, пускающие стрелы через отверстия, сделанные в деревянных стенах. Самая верхняя площадка настолько возвышалась над городской стеной, что катапульта наверху башни свободно кидала на зубцы большие камни, сеющие смерть среди осажденных.

Стало невозможно находиться на стене незаметно для врага. Осадная башня была помещена возле того места, которое Ганнибал считал самым слабым. На это место беспрерывно сыпались дротики и камни, в то время как сагунтцы укрывались за зубцами стены, будучи не в состоянии высунуться и обороняться. Внизу, у основания, под защитой башни работали тараны, ударяя в стену и постепенно разрушая ее, причем африканцы, которые пережили первую неудачную попытку, теперь с большей ожесточенностью долбили камень, мало-помалу пробивая брешь.

Сагунтцы, бледные от ярости и бессилья, тщетно пытались помешать этому разрушению. Осадная башня, подталкиваемая людьми, которые скрывались за ней, передвигалась по ровному пространству с одного места на другое, сея смерть и иногда приближаясь так близко, что осажденные могли слышать голоса вражеских лучников, метающих стрелы. А в то же время внизу, у основания стен, продолжалась медлительная и упорная работа, грозящая им разрушением.

Самые отважные горожане, ревя от возмущения, видя, как безнаказанно разрушают их стены, выскакивали из-за укрытий, чтобы стрелять в тех, кто орудовал тараном или кирками, но едва они оказывались замеченными, на них падал камень или они падали, пронзенные стрелой. Стена была покрыта трупами. Раненых оттаскивали, мутным взглядом глядя на древко дротика, пронзившего тело.

Осажденные напрасно старались повредить башню. Брошенные камни с глухим стуком отлетали от ее бревенчатых стен, не причиняя ей вреда. Она казалась наполненной стрелами, движущейся, точно чудовищный слон, нечувствительный к ранам. И напрасно пускались в нее фаларики, рассекающие пространство своей гривой из дыма и искр: они не поджигали мокрой кожи, которой была обтянута верхняя часть башни.

Самые благоразумные бежали от того места, где были сосредоточены усилия осаждающих, а самые смелые приходили туда, не зная, конечно, как отразить натиск врага, но с твердой решимостью умереть прежде, чем осаждающие продвинутся хоть на шаг.

Стрелок Мокс был единственным, кто умудрялся наносить ущерб карфагенянам. С натянутым луком он на мгновение взглядывал из-за зубца и пускал свою стрелу в бойницу деревянной башни, сея смерть среди вражеских стрелков, считавших себя в безопасности.

Эросион был рядом. Увидев своего отца, подвергающего себя такой опасности, юноша оттолкнул Ранто, вместе с которой только что стоял под лестницей. Не обращая внимания на слезы и мольбы возлюбленной, он взял в руки лук, чтобы подражать своему отцу, и пылал ненавистью против тех, кто прятался в башне.

Менее осмотрительный, юноша высовывался из-за стенных зубцов почти всем туловищем и, когда направленная им стрела вонзалась в стену башни, смеялся, стоя совершенно на виду, незащищенным, и оскорбляя осаждающих своим хохотом задорного удальства.

Но один камень башенной катапульты пролетел, свистя, и попал ему в голову, нанеся смертельный удар. Кровь забрызгала близстоящих, а юноша, свалившись, соскользнув между зубцов, упал со стены. Стрелы его колчана рассыпались вокруг трупа, звеня наконечниками.

– Мокс! Мокс! – крикнул Актеон, желая удержать стрелка.

Но старик стал посреди стены, совершенно не защищенный, со стеклянным взглядом, дрожащей седой бородой.

Три раза пытался он натянуть свой лук, чтобы пустить стрелу в помост башни, где находилась катапульта, но, несмотря на все усилия, не мог овладеть своим оружием. Страдание, отчаяние и гнев от сознания, что он не может покончить одним ударом со всеми врагами, лишали его сил.

Вокруг его головы свистели метательные снаряды неприятеля. Видя себя беспомощным, мгновенно постаревшим от горя, глядя вниз на изуродованный труп своего сына и не имея возможности отомстить, Мокс издал вопль и, собрав последние силы, кинулся со стены, упав на останки Эросиона. Его голова, ударившись с глухим стуком о камни, оставила на них кровавую полосу. Отец и сын образовали неподвижную группу на небольшом расстоянии от нападавших, которые продолжали толкать таран и подрывать кирками основание стены.

* * *

Почти весь день тянулась борьба. Сагунтцы, которые охраняли эту часть стены, слышали глухие удары кирки. Стена, казалось, колебалась под их ногами, но ничего нельзя было поделать, чтобы помешать успехам неприятеля.

Постепенно защитники стали отступать. Актеон, опечаленный смертью своего соотечественника и убежденный в том, что бесполезно оставаться здесь, посоветовал сагунтцам отступить внутрь города. Грек удалился с частью войска, а через несколько минут башня крепостной стены, разрушенная у основания тараном, закачалась и с грохотом рухнула на землю, подняв в воздух тучу пыли. За ней рухнули еще две башни и большой участок стены, похоронив под обломками наиболее упорных защитников, желавших оставаться на своем месте до последнего мгновения.

Грозный крик победной радости раздался среди неприятеля при падении стены. Через открытую брешь с городских улиц видны были опустошенная местность и один край лагеря. Сверкало оружие в густом воздухе, покрасневшем от глиняной пыли. Виднелись приближающиеся темные массы и раздавался призывный рев боевых труб.

– Штурм!.. Карфагеняне входят!..

И со всех концов города сбегались вооруженные люди. Узкие улицы вблизи стен изрыгали отряд за отрядом, которые с грозными криками размахивали мечами и топорами, с решительным видом людей, готовых умереть. Взобравшись на груду обломков, они очутились у пролома, и это открытое пространство, эта широкая рана, которая разрывала каменный пояс города, закрылась пестрой толпой, которая размахивала своим оружием, образуя сплошную плотную массу.

Актеон находился в первом ряду. Подле него стоял Алько Благоразумный, который заменил свою палку на меч, и многие из тех мирных торговцев, лукавые лица которых, казалось, облагородились героической решимостью умереть прежде, чем дать пройти врагам.

Ганнибал, пеший, вел фаланги своих бойцов, которые приближались с опущенными копьями или мечами. Он сражался как простой воин, стремясь положить конец осаде, мешающей его планам, поскольку понимал, что сейчас решающий момент, и надо приложить все усилия, чтобы сделаться хозяином города. Отрывистыми фразами он говорил с воинами на разных языках их племен, напоминая об огромных богатствах города, о красоте гречанок, о значительном количестве рабов, находившихся в стенах. И балеарцы спешили вперед с опущенными головами, выставив вперед свои деревянные пики с закаленным наконечником. Кельтиберы пели свои боевые песни, напоминающие рев, ударяли себя в грудь, как в звонкий барабан, и вынимая из ножен обоюдоострые мечи. Нумидийцы и мавританцы, сойдя с лошадей, ходили взад и вперед хитрые и осторожные, бросая в осажденных ножи со своего пояса, спрятанного под складками белых одежд.

Все напрасно. Пролом представлял собой узкое горло. Карфагенские войска, несмотря на свое численное превосходство, должны были сократить число воинов на переднем крае, чтобы сражаться на таком небольшом пространстве.

Несмотря на равное соотношение сил, сагунтинцам было тяжелее, чем врагу, но они отбивались от осаждающих столько раз, сколько враг пытался взобраться по осыпающемуся склону из обломков. Сагунтцы вонзали свои мечи в плоть, нанося ужасающие раны, а их собственные груди разрывались под жестоким напором пики. Воины хватали друг друга, переплетая руки, сцепляясь ногами, задыхаясь и издавая хрипы, как кузнечные меха. Противники катались по земле, кусая друг друга за лицо, а когда победитель вставал, у него между зубами гордо красовался окровавленный кусок.

Войска Ганнибала взлетали, как ураган, на склон пролома и своим натиском приводили в движение толпу защитников, но никто не отступал: им оставалось умереть, не сходя с места, так как позади них находилась сплоченная масса людей, которая вынуждала их быть сильными, лишая возможности бежать.

Сражение длилось несколько часов. Трупы громоздились между осажденными и осаждающими, затрудняя бой. Солнце начинало заходить, и Ганнибал чувствовал себя утомленным упорным сопротивлением, о которое разбивались все его усилия. Все еще веря в свою счастливую звезду, он отдал приказ трубить для последнего наступления, но в то же самое мгновение произошло неожиданное событие, которое сбило с толку Ганнибала и произвело замешательство в его войсках.

Актеон не знал точно, откуда раздался голос.

– Римляне!.. – крикнул голос. – Наши союзники наступают!..

Весть мгновенно распространилась. Из уст в уста переходил рассказ о том, что караульные с башни Геркулеса увидели флот, направляющийся к порту, и никто не спросил, кто принес радостную новость к пролому стены. Все приняли ее, добавляя новые подробности от себя; и глаза загорались радостью, лица покрывались румянцем, и даже раненые, которые лежали среди обломков, воздевали руки, крича:

– Римляне!.. Римляне уже близко!..

Внезапно, без всякого приказа, повинуясь инстинкту толпы и будто побуждаемые невидимой силой, сагунтцы бросились из пролома вниз, кинувшись на осаждающих, которые выстроились для наступления.

Неожиданность нападения, сила изумления, уверенный крик: «Римляне! Римляне!», посеяли смятение в воинах-варварах Ганнибала. Поначалу враги сопротивлялись, но весь город напал на них. Даже женщины и дети сражались, как в тот день, когда погиб Тэрон. Не видя и не слушая своих полководцев, варвары бросились бежать к своему лагерю.

Ганнибал бежал, крича от ярости, при виде, что осажденные во второй раз отбрасывают его войска. Ослепление его гнева было настолько сильно, что, не заметив, он очутился среди врагов и несколько раз был близок к тому, чтобы пасть под их ударами.

* * *

Спускалась ночь. Сражающиеся сагунтцы уже достигли вражеского лагеря, в то время как городская чернь разбрелась по полю, добивая раненых и намереваясь сжечь осадные машины. Все механизмы были бы уничтожены, если бы не Марбахал, военачальник Ганнибала, выступивший из лагеря с несколькими когортами[140] всадников. Осажденные, будучи не в силах сопротивляться кавалерии в открытом поле, стали медленно отступать. Ночью они снова заняли брешь в городской стене, громко толкуя о своей победе, которая смягчила их уныние по поводу того, что весть о прибытии римлян оказалась ложной.

Актеон с несколькими сагунтцами из числа тех, которые наиболее отличились в сражениях, принялся укреплять город. Он рассказал старейшинам в Сенате о том, как трудно будет продолжительное время защищать эту брешь. Невозможно повторить чудо минувшего вечера. И при свете факелов многочисленная толпа провела всю ночь, работая в месте пролома, разрушая черепичные крыши и разваливая ограды.

Торговцы и рабы, богатые горожанки и женщины из трущоб – все одинаково взяли в руки кирки, катали камни и тащили глиняные кувшины, наполненные мелким мусором. Даже старейшины Сената принимали участие в этой титанической работе, которая длилась всю ночь и большую часть следующего дня.

Философ Эуфобий, бездействуя под градом оскорблений со стороны тех, кто работал, иронически вспоминал о первых жителях и основателях города, циклопах, которые двигали камни, как горы, и соорудили на вершине горы основание Акрополя.

На следующий день, вечером, когда прекратились работы, неприятельская армия пришла в движение. Она шла в наступление массой, безмолвная и мрачная, показывая решимость завладеть при первом же столкновении проломом, который накануне стал их позором.

Воины проходили под градом стрел и камней, которые осажденные пускали в них, и первые когорты, взобравшись на мусор, стали сражаться с отважнейшими сагунтцами, которые все еще отстаивали брешь. После недолгого сражения осаждающие завладели входом в город и разразились победными криками.

Ганнибал отважно выступал во главе своих воинов, но, достигнув верхушки пролома, с досадой отступил на шаг.

Перед ним открывалось обширное пустое пространство, оставшееся от разрушенных домов, а дальше, за грудами обломков, возвышалась новая громадная стена, наскоро сооруженная, как если бы огромный веник смел ко входу в город все развалины, находившиеся внутри него. Большие камни, груды мусора, сломанные колонны, были нагромождены с той же правильностью, как каменные плиты любой стены, а щели были заделаны еще свежей глиной. Эта стена, поспешно воздвигнутая последними усилиями всего города, была более высокой, чем прежняя, и, образуя кривую линию, соединялась с двумя отрезками прежних стен, которые еще уцелели.

Ганнибал побледнел от негодования, видя, что все его усилия привели к тому, что он завладел частью городской земли, покрытой развалинами.

Наверху новой стены были видны сагунтцы столь же решительные, как и накануне, и их стрелы и пращи задерживали наступление осаждающих, которые в итоге начали отступать, оставаясь под защитой груд мусора в проломе.

Ганнибал, очутившись за оградой города, размышлял, глядя на высоты Акрополя. Он догадывался, что может постепенно потерять всю свою армию, если будет атаковать Сагунт со слабого и ровного места, где осажденные упорно защищали родную землю. И, позвав Марбахала и своего брата Магона, Ганнибал сказал им о необходимости занять возвышенный пункт и оттуда штурмовать часть огромного Акрополя, нанося удары по городу и вынуждая его сдаться.

* * *

Прошло несколько дней. Осадные машины были перевезены к подножию горы, и их метательные орудия были направлены против крепостных стен на краю Акрополя. Последние были стары и не восстанавливались из-за уверенности сагунтцев в неодолимости этой высоты.

Кроме того, численность защитников не была достаточна, чтобы растянуться на всем протяжении осаждаемых стен Сагунта, тогда как неприятель располагал несметным числом воинов, которые могли обеспечить одновременный штурм в различных точках.

Однажды ночью Актеон встретил на Форуме Соннику. Вместе с ней шел Алько Благоразумный.

– Тебя ищут старейшины Сената, – сказала гречанка. – Вот здесь Алько, который желает поговорить с тобой.

– Послушай, афинянин, – заговорил степенный сагунтец. – Дни проходят, а из Рима не прибывает помощь, так необходимая нам. Либо наши послы не смогли прибыть в Рим и римские сенаторы не знают о нашем положении, либо в Риме предполагают, что Ганнибал снял осаду… Нам нужно знать, о чем, собственно, думает наш союзник. Мы желаем, чтобы Сенат Рима в подробностях знал о положении дел в Сагунте. Наши сенаторы, по моему предложению, остановили свой выбор на тебе.

– На мне?.. Но чего же они хотят? – спросил Актеон, глядя на Соннику.

– Хотят, чтобы ты этой же ночью отправился в Рим, – пояснила она. – Вот тебе золото на дорогу.

– Возьми также эти таблички, – добавил Алько. – Они нужны, чтобы римский Сенат признал в тебе сагунтского посла. Мы посылаем тебя не на празднество. Выбраться из города в нынешнюю пору очень трудно, но еще труднее будет встретить на этих опустошенных врагами берегах кого-либо, кто бы доставил тебя в Рим. Ты должен отправиться в путь этой же ночью. Если возможно, сейчас же. Ты спустишься со стен Акрополя со стороны, противоположной той, где находится неприятель, который пока не догадался обложить город со всех сторон. Завтра, быть может, окажется поздно. Спеши и возвращайся поскорей с желанной помощью.

Актеон взял золото у Сонники, а также восковые таблички, которые ему передал Алько.

– Никто лучше тебя не сможет выполнить это поручение, – сказал сагунтец. – Поэтому я и выбрал тебя. Ты провел всю жизнь, странствуя по свету; ты говоришь на многих языках и ты обладаешь хитростью и мужеством… Ты знаешь Рим?

– Нет, мой дед вел войну против Рима под командованием царя Пирра.

– Теперь же отправляйся туда в качестве друга, как союзник. И да будет богам угодно, чтобы наступил день, когда мы благословим минуту твоего прибытия в Сагунт.

Актеон, казалось, не решался ехать. Его останавливала мысль покинуть город в минуту опасности, оставить Соннику среди осажденной черни.

– Я – чужеземец, Алько, – сказал он искренне. – Не боишься ли ты, что я сбегу, оставив вас без помощи?

– Нет, афинянин. Я знаю тебя и потому поручился за твою верность перед сенаторами. Сонника также поклялась, что ты вернешься, если тебя не захватят враги.

Грек посмотрел на свою возлюбленную, как бы спрашивая ее, следует ли ему ехать, и она, принеся эту жертву, наклонила голову. Тогда Актеон преисполнился решимости.

– До свидания, Алько. Скажи сенаторам, что афинянин Актеон будет или распят в лагере Ганнибала, или же предстанет пред Сенатом Рима, чтобы поведать о ваших скорбях.

Грек несколько раз поцеловал Соннику в глаза, и прекрасная гречанка, сдерживая слезы, пожелала проводить его с Алько до стен Акрополя.

Они шли втроем во мраке: вначале по площадям старого города, затем – по широким стенам Акрополя. Факел пришлось погасить, чтобы не привлекать внимания осаждающих. Актеон, Алько и Сонника двигались, направляемые россыпью блестящих звезд, которые, казалось, сверкали с большей силой, чем обычно, из-за холода первой зимней ночи.

Алько искал место на крепостной стене Акрополя, указанное ему самыми знающими старейшинами. Достигнув нужного участка, сагунтец нашел ощупью конец толстого каната, прикрепленного к крепостному зубцу, и кинул другой конец веревки в пространство по другую сторону стены, которое в темноте казалось бездной.

Отъезд Актеона был сохранен в строжайшей тайне. Те самые старейшины, которые договорились о том, чтобы направить посланца к римлянам, и подготовили его побег из города, прятались, чтобы не стать свидетелями этого. Сонника, рыдая, обняла Актеона за шею.

– Скорее отправляйся, афинянин, – нетерпеливо сказал старейшина сагунтец. – Сейчас, когда ночь только наступила, самое лучшее время. Отряды врага все еще рыщут по сельской местности в поисках добычи. Еще не все вернулись в лагерь и уснули. Ты пройдешь мимо них, и тебя не заподозрят. Но позже, в тишине глубокой ночи, тебя обязательно окликнут часовые.

Актеон вырвался из рук Сонники и перемахнул через край стены, схватившись за веревку в темноте.

– Доверься нашим богам, – сказал Алько в качестве последнего напутствия. – Даже если кажется, что они нас бросают, они всегда заботятся о Сагунте. Недавно сбежавший из вражеского лагеря раб рассказал старейшинам, что ваккеи и кальпенцы[141], которым надоело терпеть грабежи, когда Ганнибал отправляет свои отряды за провизией, восстали против него, перерезав горло его посланцам. Похоже, что Ганнибалу с частью его армии придется отвлечься от осады, чтобы наказать их. У нас будет меньше врагов, и если ты вернешься с римскими легионами, Сагунт станет для карфагенян тем же, чем были для них Эгатские острова на Сицилии… Увы! Насколько лучше было бы продолжение мирных времен, а не эта война!

С этим задумчивым восклицанием Алько попрощался с греком, пока тот молча спускался по канату. Вскоре ноги Актеона коснулись одной из скал, на которые опиралась стена. Он выпустил веревку и стал ощупью спускаться, хоть это было больше похоже на падение. От того, чтобы скатиться кубарем вниз, спасали тощие оливковые деревья, которые росли на этих высотах и печально искривлялись, как будто жаловались, что в расщелинах скал так мало земли.

У ног в черном безмолвии равнины сверкало несколько костров. Быть может, это были часовые лагеря, которые сторожили эту часть горы, или же мародеры, сопровождающие армию и расположившиеся здесь вдали от глаз Ганнибала.

Актеон достиг равнины и стал украдкой пробираться вдоль каменного косогора, приостанавливаясь много раз, чтобы прислушаться, сдерживая дыхание. Ему казалось, что его преследуют, что кто-то осторожно идет позади него. Он видел вблизи большой костер и выделяющиеся на его красном фоне силуэты мужчин и женщин.

Когда грек приостановился, вглядываясь в темную равнину, чтобы найти путь, по которому можно уйти в сторону от костра, то почувствовал, что его хватают за плечи. Осипший голос прошептал ему на ухо, глупо хихикая через каждое слово:

– Вот я и поймала тебя!.. Напрасно ты хотел спрятаться!..

Актеон вырвался из этих рук и, вытащив широкий нож, который был у него за поясом, сделал прыжок, повернувшись лицом к неизвестному, чтобы защищаться. Это была женщина. Грек видел при мерцающем блеске звезд ее нерешительность и удивление.

– Ты не Герион-пращник? – проговорила она, протягивая руки к афинянину.

Грек и женщина глядели друг на друга, почти сталкиваясь лбами в темноте, и Актеон узнал свою давнюю знакомую, несчастную волчицу, которая накормила его в первую ночь его прибытия в Сагунт. Она, казалось, была еще более удивлена этой встречей, чем афинянин.

– Это ты, Актеон?.. Кажется, сами боги ставят меня на твоем пути, невзирая на то, что ты меня презираешь… Ты бежишь из города, не так ли? Тебе надоела Сонника Богачка. Ты не хочешь погибнуть, как все эти купцы, которых непобедимый Ганнибал скоро перережет. Ты правильно делаешь. Беги, ступай.

И она посмотрела с тревогой на костер неподалеку, как бы боясь приближения воинов, которые грелись вокруг огня, смеясь и выпивая вместе с группой волчиц порта.

Куртизанка, понизив голос, рассказала греку, почему она очутилась здесь. Она была любовницей Гериона, балеарского пращника, который за минуту до этого оставил собрание у костра, убежав от нее, чтобы не платить за ласки. Ища его, она столкнулась с Актеоном. Но пращник может вернуться. Сюда могут прийти его приятели, привлеченные голосами, тогда будет плохо… Что же Актеон собирается делать?

– Я хочу добраться до побережья и буду идти вдоль него до тех пор, пока не встречу какой-либо лодки, которая возьмется доставить меня в Ампурию или же в Дению[142]. У меня есть деньги, чтобы заплатить. Затем я поищу корабль, который сможет отвезти меня далеко, очень далеко отсюда.

Куртизанка, взяв грека за руку, повела его через поля.

– Идем, – проговорила она. – Я провожу тебя до морского берега. Там, дальше пусть боги тебя хранят, но сейчас тебя стану хранить я. Если ты будешь идти со мной, все подумают, что ты кельтиберский воин, и мы ищем места, где бы предаться любви. Я накормила тебя в первую ночь твоего прибытия сюда и спасу в последнюю.

Они приближались к морю. Прошли вблизи нескольких костров, приветствуемые шутками воинов и женщин, считавших их парочкой, которая ищет укромное место. Несколько кордонов часовых пропустили их без всякого подозрения.

Все ближе слышался шум волн, накатывавших на песок морского берега. Актеон и женщина шли среди камыша, погружая ноги в тепловатый и липкий прибрежный ил.

Несчастная волчица остановилась.

– Прощай, Актеон. Если бы ты пожелал, я бы последовала за тобой, как раба. Но ты не хочешь этого… я знаю… Я ничем не могу быть для тебя. Ты уходишь навсегда, но я рада этому, потому что ты уходишь не только от меня, но и от Сонники. Прежде чем уйти… поцелуй меня, мой бог… Нет, не в глаза… В губы… так…

И афинянин, тронутый добротой этого несчастного создания, поцеловал с нежным состраданием ее губы, сухие и увядшие, пусть даже изо рта женщины невыносимо разило вином, которым ее напоили балеарские пращники.