Ганнибал ворочался среди разноцветных покровов своего ложа, тщетно борясь с бессонницей.

Петухи возвестили полночь, нарушая своим криком тишину лагеря, а военачальник продолжал бодрствовать, закрыв глаза, но не будучи в силах уснуть. Его бессонницу усугубляла песня соловья, поселившегося на большом дереве, к ветвям которого крепился купол его палатки.

Глиняный светильник освещал груду предметов, лежащих вокруг ложа. На полу сверкали кирасы, поножи и шлемы, прикрытые кусками дорогих тканей, награбленных в сагунтских виллах. Греческая мебель, сосуды с благовониями, украшенные изящной гравировкой, ковры с мифологическими сценами были свалены вместе с плетьми из невыделанной кожи, щитами из шкуры гиппопотама и потрепанной одеждой Ганнибала, который настолько же был небрежен в отношении своего костюма, насколько заботился о блеске оружия.

Греческие вазы художественной работы он использовал для самых обычных нужд. Алебастровая чаша, прикрытая щитом, служила сиденьем. Большую вазу из красной глины, на которой греческий художник искусно изобразил приключения Ахиллеса, африканец с презрением употреблял для своих низменных отправлений. Куски статуй и колонн, в ярости разбитых захватчиками, были свалены на землю, служа сиденьями для полководцев, когда они держали совет в палатке военачальника. Все это было добычей, захваченной и испорченной в лихорадке грабежа, причем только незначительная часть добычи досталась военачальнику, который чувствовал презрение к произведениям искусства, которые были сделаны не из драгоценных металлов.

Он смеялся над богами этой страны так же, как над богами своей родины и всего мира, и плевал на мрамор, изображающий божеств, которые теперь заполонили лагерь, словно это были куски камня, годные лишь для метания катапультами против врага.

Охваченный порывом нервного возбуждения, не дававшего ему уснуть, Ганнибал повернулся на постели, и свет лампы упал прямо на его лицо. Это был уже не тот кельтиберский пастух, косматый и дикий, которого Актеон встретил в порту Сагунта. Теперь африканец принял свой истинный облик: юноши среднего роста с пропорциональным и крепким телом, без излишней мускулатуры, но воплощающим стальную закалку и жизненную силу, способную в исключительных случаях на предельное напряжение, чтобы совершать невозможное. Цвет его лица был слегка смуглый, а волосы, короткие и крупно вьющиеся, ложились вокруг головы, образуя нечто вроде черной и блестящей чалмы, совершенно покрывая его лоб и оставляя открытыми мочки ушей, с которых свисали серьги в виде больших бронзовых дисков. Борода его была густой и волнистой, нос – правильным, но слегка крупным, а глаза, большие и надменные, глядели всегда в сторону с выражением затаенного коварства и предельной сосредоточенности. Мускулистая шея обыкновенно склоняла голову направо, точно он прислушивался к окружающим его звукам.

Одет он был в простую одежду, поношенную и грязную, как у любого кельтибера, храпящего в соседних палатках, а отличали его только два широких золотых браслета на запястьях, сверкавшие, как знак власти.

Уже более месяца находился Ганнибал под стенами Сагунта, не добившись никакого успеха. В минувший день африканец безрезультатно задействовал свои метательные машины, и из-за этой неудачи у него случилось мучительное напряжение нервов, так что он, оставшись один, почувствовал, что не может уснуть. Как будто избалованный сын богини Победы, он легко покорял самые дикие народы Иберии на открытой, неукрепленной местности, заставлял своих слонов подниматься на вершины самых высоких гор, переходил реки, вырубал леса, чтобы видеть воинственные полчища врагов побежденными и склоненными перед ним, как перед божеством. И первый раз в жизни африканец столкнулся с упорным противником, который под защитой своих стен издевался над ним и не позволял приблизиться ни на шаг.

Город торговцев и земледельцев, который Ганнибал так внимательно изучил, глядя с презрением на его богатства и изнеженность, грозил покончить с его счастливой звездой, и африканец, видя Сагунт несокрушимым и думая о своих карфагенских недругах, о негодовании Рима и о времени, которое бесплодно уходило, не принося никакого успеха, испытывал серьезное беспокойство.

Он хорошо знал слабое место Сагунта. Метательные орудия были помещены перед нижней частью города, примыкающей своими стенами к долине, на ровной и открытой местности, позволявшей приблизить тараны. Но лишь только вперед вывигались сотни голых людей, тащивших тяжелые орудия, как на них падал такой дождь стрел, что те из них, которые не оставались пронзенными на земле, вынуждены были обращаться в бегство.

Несколько раз под защитой щитов, которые двигались на колесах и скрывали карфагенских стрелков, удавалось приблизить тараны к подножию стены. Но из-за того, что стена города с этой стороны была наиболее уязвима, она имела каменное основание. В отличие от других стен Сагунта, которые находились выше по склону горы и были глинобитными, здесь каменная кладка отличалась особой прочностью, и напрасно бронзовые головы таранов бились об нее, приводимые в движение сотнями рук. Дождь стрел и камней падал на атакующих, разбивая щиты, которыми они прикрывались. Большая башня господствовала над всей территорией, и с ее стен осажденные сеяли в рядах врага смерть. Причем, не ограничиваясь этим, отважные сагунтцы не раз выходили за пределы стен, поражая карфагенян.

Каждая такая вылазка стоила больших потерь армии Ганнибала. Африканцы начинали поговаривать с суеверным страхом о гиганте, одетом в львиную шкуру и вооруженном огромной дубиной, сделанной из целого древесного ствола, который выступал в первых рядах сагунтцев и при каждом ударе этой дубиной прокладывал широкую просеку среди атакующих. Эфиопы видели в нем божество, ужасное и кровожадное, как те боги, которым они поклонялись в своих оазисах. Кельтиберы уверяли, что это Геркулес, сошедший с Олимпа, чтобы помочь своему городу.

Ганнибал узнавал его издали в сражениях. Это был Тэрон, жрец, которого африканец видел однажды утром в Акрополе, любуясь его необычайной силой. Но даже зная, что это всего лишь человек, а не бог, Ганнибал не мог победить того ужаса, который охватывал карфагенское войско, как только появлялась над шлемами эта голова неуязвимого льва, как бы отводящая от себя летящие стрелы и камни.

К тому же осажденные прибегали к использованию фаларик[123]. Ганнибал прекрасно знал, что среди коммерсантов и необразованных земледельцев в городе были люди, сведущие в войне, которые объездили много стран. Воспоминание об Актеоне, греке, искателе приключений, товарище его детства, невольно восставало в памяти карфагенского военачальника. Наверное, именно грек подал идею использовать фаларику, это копье, которое обматывалось паклей, пропитанной смолой. Копье летело, пылая, как огненная молния, со своим длинным наконечником, могущим пронзить сразу щит и броню, причем если копье и не пробивало доспехи, то пламя зажигало платье, и воины бросали оружие, чтобы спастись от огня, таким образом становясь беззащитными под ударами врага. Те воины, которые сражались с самыми непобедимыми и дикими иберийскими народами, бежали, кидая щит, пред этими огненными кометами, которые неслись со стен Сагунта, свистя и рассыпая искры.

Так шло время, и дело осады не продвигалось. Ганнибал чувствовал себя охваченным жестоким нетерпением. Огонь Баала! Он был прикован к этим стенам, которыми не мог завладеть, в то время как партия Ганнона, составив в Карфагене заговор, готовит падение Баркидов, если только Ганнибалу не удастся победить Сагунт. Быть может, в Карфагене даже замышляют передать Ганнибала Риму, когда римляне потребуют его выдачи ввиду нарушения мирного договора.

Охваченный отчаянием, африканец снова кинулся на постель, ища во сне забвения от мучительной тоски. Он погасил лампу, но и во мраке продолжал лежать с открытыми глазами. Голубоватый свет луны проникал через щель купола палатки, падая на кирасы, которые сверкали в темноте, как серебристые рыбы. Соловей продолжал петь.

Ганнибал был раздражен. Ему не дает уснуть проклятая птица, а ведь он был способен спать среди шума сражения. Приученный с детства к походной жизни, он засыпал, убаюканный резкими звуками боевых труб; бесшабашные песни наемников и ржанье лошадей не будили его. Но сладостное пенье этой птицы и ее беспрерывные трели тревожили его, как жужжание пчел.

Он вскочил с постели, отыскал свой лук среди беспорядочно сваленного оружия, тканей, мебели и вышел из палатки. Свежесть ночи несколько успокоила нервы.

Луна сверкала в ясном безоблачном пространстве. Ветер был теплый, несмотря на то, что осень близилась к концу. Мигали звезды. На трели соловья откликались другие соловьи, рассеянные по деревьям безграничной равнины. Лагерь отдыхал. Потухали костры, вокруг которых спали воины вперемежку с женщинами и детьми армии, прикрытыми рубищами или дорогими тканями. Лошади, выстроенные в правильные ряды, стояли с опущенными головами, взрывая копытами землю.

Вдалеке осажденный город казался темным и молчаливым, как бы спящим. Слабый свет, который проникал через некоторые бойницы его стен, производил впечатление слегка приоткрытых глаз, которые наблюдали, притворяясь спящими.

Ганнибал перескочил через избранных воинов стражи, которые спали у входа в его палатку. Заслышав шаги, они приподнялись, но, узнав военачальника, снова склонили головы к земле и продолжали храпеть. Это были заслуженные воины Гамилькара, которые почти с религиозным пиететом глядели на львенка своего старого полководца.

Ганнибал натянул лук, обходя палатку и выискивая взглядом птицу, скрывающуюся на ветке, но вдруг остановился, пораженный, заметив подле ствола дерева бледную фигуру, которая будто светилась, озаренная лучом луны.

Это была женщина – амазонка. На ней блистали золотой шлем и чешуйчатая кираса. Вдоль ее ног спускалась белая льняная туника, обрисовывая контуры тела. Сильные обнаженные руки опирались на копье, вонзившееся в землю концом древка. Черные глаза были устремлены на палатку Ганнибала. Женщина смотрела со странным упорством, не мигая, точно спала с открытыми глазами. Ночной ветер слегка развевал ее пышные, рассыпающиеся по плечам волосы. Позади нее стояла вороная лошадь с блестящей шерстью, тонкими ногами и налитыми кровью глазами, без седла и уздечки, с развевающейся гривой и опущенной головой. Лошадь лизала край туники амазонки и ее обнаженные ноги, точно собака, повсюду сопровождающая свою госпожу.

– Асбитэ! – воскликнул Ганнибал, пораженный этой встречей. – Что ты здесь делаешь?

Царица амазонок как бы очнулась и при виде военачальника устремила на него влажный и страстный взгляд своих больших глаз.

– Я не могла уснуть, – сказала она тихим мелодичным голосом. – В начале ночи я видела ужасные сны. Богиня Танит[124] не охраняла моего покоя, и я увидела тень моего отца Хиарбаса, возвещающего мне близкую кончину.

– Кончину?! – воскликнул смеясь Ганнибал. – Зачем думать о смерти?

– Разве я бессмертна?! Разве не сражаюсь я так же, как и каждый из твоих воинов? Я с жаром кидаюсь на леса копий, стрелы свистят вокруг меня, точно я влеку за собой мантию невидимых птиц. Я презираю фаларики с их огненными волосами… но настанет день, когда я умру. Сны мне это предвещают.

Асбитэ, как бы боясь проявить перед Ганнибалом еще большее уныние, смело добавила:

– Пусть приходит смерть, когда ей угодно. Я не страшусь ее, как карфагенские торговцы, которые тебя ненавидят. Если меня смутил мой сон, то это потому, что, проснувшись, я подумала о тебе. Я не могу объяснить себе, почему у меня явилась мысль, что ты также можешь умереть, и перед твоей смертью, Ганнибал, я дрогнула. Ты должен жить вечно, как бог. Я вспомнила, что ты спишь один в своей палатке. Для того, чтобы охранять входы, ты не держишь стражи, которая бы, бодрствуя, стерегла твой сон, и я почувствовала, что должна сделать что-нибудь для тебя, провести ночь, опершись о копье, подле твоего ложа, чтобы помешать предательству врага.

– Какое безумие! – воскликнул, смеясь, африканец.

– Ганнибал, – серьезно промолвила прекрасная амазонка, – вспомни Гасдрубала, супруга твоей сестры. Достаточно было удара, нанесенного рабом, чтобы покончить с ним.

– Гасдрубал должен был умереть, – сказал вождь с убеждением фаталиста. – Этого требовала судьба Карфагена. Необходимо было, чтобы Гасдрубал погиб, очистив путь Ганнибалу. Но нет того, кто бы мог заменить Ганнибала, и он будет жить, даже окруженный врагами. Мой сон чуток и моя рука быстра. Тот, кто проскользнет в палатку Ганнибала, войдет в свою собственную могилу.

Асбитэ глядела с восхищением влюбленной женщины на юного героя, который откинул лук и, говоря о своей силе, поднял могучие руки. Луна настолько увеличивала его тень, что он, взмахнув рукам, казалось, охватил ими весь лагерь, город, всю равнину, точно был сверхъестественным существом.

Амазонка приблизилась, оставив копье подле ствола дерева. Покинув свое оружие, она как бы лишилась воинственной жестокости и подошла к Ганнибалу с женственной мягкостью, глядя на него робкими и влажными глазами, похожими на глаза диких коз, которые бегали по оазисам ее родины.

– Кроме того, – пробормотала Асбитэ, – я пришла, потому что мне нужно быть рядом с тобой. Мне доставляет огромное удовольствие охранять твой сон. Я чувствую, как сладко и приятно мне жертвовать своим отдыхом, чтобы охранять тебя без твоего ведома… Мне никогда не удается с тобой поговорить. Я вижу тебя днем на коне среди тех карфагенян в золоченых доспехах, которые тебя окружают. Вижу, как ты идешь пешком, ведя за собой тех, кто толкает боевые машины, и ты много раз помогаешь этим людям, чтобы поддержать их боевой дух. Но всякий раз, когда я вижу тебя, то наблюдаю за тобой издалека, как за военачальником, как за героем, а не как за человеком. Помнишь те дни в крепости Нового Карфагена, когда я только прибыла из Африки со своим отрядом, который вызвал у тебя восторженные возгласы?

– Асбитэ! Асбитэ! – пробормотал Ганнибал, взмахнув руками, чтобы оттолкнуть ее, как будто такие воспоминания были ему неприятны.

– Не злись, Ганнибал, выслушай меня. Мне нужно с тобой поговорить: дай мне хотя бы возможность увидеть тебя вблизи, рассказать тебе, что я чувствую. Если и этого мне нельзя, то для чего тогда я приехала в Иберию, связав свою судьбу с твоей?

Военачальник огляделся, как будто его беспокоило, что кто-то может подслушать его разговор с амазонкой.

– Не бойся, – сказала Асбитэ, угадав его мысль, – Магон, твой брат, спит далеко отсюда, как и Марбахал, его любимый военачальник. Мои нумидийки находятся на другом конце лагеря. Ты окружаешь себя исключительно иберийцами, чтобы упрочить их верность таким знаком доверия, а они не понимают языка финикийцев.

Ганнибал, убежденный доводами Асбитэ, опустил голову и скрестил руки, смирившись с тем, что слушает ее.

– Ты нелюдим и жесток, как бог, – вздохнула амазонка. – Тот, кто любит тебя, обречен навсегда гореть внутренним огнем Молоха[125], так как ты не соизволишь погасить это пламя ласковым взглядом, улыбкой. Ты вылит из бронзы. Твои глаза вечно устремлены ввысь. Ты не видишь тех, кто ползет к твоим ногам, чтобы прикоснуться к тебе. Ты думаешь, что осчастливил меня, потому что ведешь меня от боя к бою, от завоевания к завоеванию, и ты считаешь, что мое счастье состоит в том, что мои руки, которые раньше были украшены кольцами, теперь покрыты мозолями от копья. Мои щеки, которые в прежние времена были покрыты дорогими румянами, привезенными из Египта моими караванами, теперь прикрыты нащечниками шлема и закалены в боях. Я груба и жестока, как мужчина. Владея садами, в которых живет вечная весна, я страдала от голода и жажды рядом с тобой. Я больше не знаю, кто я. Я сомневаюсь, что я женщина, наблюдая, как мое тело грубеет от ратных трудов. Кожа, по которой скользили руки моих рабынь, как по зеркалу, теперь твердая, как у крокодила. Если я выгляжу не так ужасно, как толпа стареющих проституток, следующих за твоими воинами, то это потому, что во мне все еще сохранилась сила молодости. И все это ради кого? Ради тебя. А ты не смотришь на меня, ты забыл нашу первую встречу, ты видишь в Асбитэ только верного друга, надежного союзника, который пришел к тебе с отрядом хороших бойцов. Ганнибал! Луч Баала! Ты велик, как полубог, но ты не разбираешься в людях. Ты видишь во мне только амазонку, девственницу-воительницу, подобную тем, которых воспевали поэты Греции… а я женщина.

Несколько мгновений Асбитэ молчала, с грустью глядя на молчаливого Ганнибала.

– Да, ты, несомненно, забыл, как мы познакомились, – меланхолично добавила она после долгой паузы. – Я счастливо жила в оазисах своей пустыни, пока не отправилась к тебе, как будто ты произнес непреодолимое заклинание-призыв. Я была дочерью гараманта Хиарбаса. Устав от сладкой неги моего дома, пения моих рабынь и роскошных вещей, которые бросали к моим ногам караванные торговцы, я шла с Хиарбасом на охоту на льва в пустыне, и воины с удивлением наблюдали, как дрожали, послушные и робкие, самые дикие жеребцы, когда я садилась на них верхом. Я стала сильной и красивой девушкой, едва выйдя из детского возраста. Самые жестокие нумидийские военачальники старались стать гостями в доме моего отца, чтобы увидеть меня поближе, и рассказывали о своих стадах и своих воинах, предлагая Хиарбасу военный союз, а взамен прося моей руки. Но я была равнодушна, холодна и думала о Карфагене, где я когда-то сопровождала своего отца, чтобы уладить вопрос с богачами из карфагенского Сената. Ах, великий город, огромный город с его храмами, похожими на деревни, и его богами-исполинами!

И, отклоняясь от течения своих мыслей, Асбитэ с воодушевлением рассказывала о Карфагене, как будто после стольких странствий и военных походов в ней сохранилось свежее впечатление от посещения величественного города, словно она вернулась оттуда вчера. Амазонка вспоминала жилища богатых карфагенян с разноцветными стенами, увенчанными сверкающими сферами из металла и стекла. Вспоминала огромные храмы из мрамора с их таинственными садами, в которых звучали лиры и кимвалы[126] священнослужителей. Рассказала и о храме богини Танит, окруженном огромным розарием, где заросли розовых кустов служили благоухающими убежищами, местом священной проституции в честь богини.

И наконец, пришло время упомянуть порт, огромный порт, с целой тучей кораблей, которые свозили в город богатство всего мира. Амазонка перечислила олово Бретани, медь Италии, серебро Иберии, золото Офира[127], ладан из Сабы[128], янтарь Северных морей, пурпурные ткани из Тира, черное дерево и слоновую кость из Эфиопии, специи и жемчуг из Индии, а также яркие ткани таинственных и безымянных народов Азии, которые жили на самом краю света, окутанные покровом тьмы и туманом легенды.

Но Асбитэ обожала город не столько за его великолепие, сколько потому, что в нем жили сторонники Баркидов, помощники героической семьи, о подвигах которой ночью при лунном свете говорили нумидийские воины. И славным отпрыском этой семьи был Ганнибал, который, еще не до конца возмужав, заставлял выкрикивать его имя во время сражений в Иберии, которую карфагеняне решили покорить.

– Моя семья всегда любила твоих, – продолжала амазонка. – Если мой отец Хиарбас и признавал господство Карфагена, то только потому, что во главе его стоял Гамилькар, африканец, нумидиец, как и мы. Я ненавижу так же сильно, как и ты, торговцев Карфагена, древних финикийцев, которые скапливались и размножались, как черви, на скале Арада[129], чтобы затем по морю перебраться в земли нашей прекрасной Африки. Я ненавижу корабль, выгравированный на многих ваших монетах и стенах храмов, потому что это знак жадных людей, которые пришли нас использовать. И я обожаю карфагенского скакуна, нумидийского коня, как знак нашего прошлого.

Затем Асбитэ рассказала о том, как ее на расстоянии очаровала слава семьи Баркидов. Она любила Ганнибала, не зная его, под влиянием доходивших до нее рассказов о подвигах при покорении Иберии. Она мысленно видела, как он сражался, словно маленький львенок, рядом со своим отцом, среди стад быков с огромными рогами и горящих колесниц, которые иберийцы пускали на карфагенского захватчика в битвах. Она представляла, как Ганнибал обезумел от ярости перед трупом Гамилькара, а затем томился в бездействии рядом с Гасдрубалом Прекрасным, примирителем и миролюбцем… до того момента, как последний был убит кинжалом галла. После этого вся армия приветствовала нового молодого вождя.

Отец Асбитэ, Хиарбас, только что умер, и она стала царицей над своими племенами, когда узнала, что Ганнибал, жаждущий славы и борьбы, был оставлен в крепости Новый Карфаген в Иберии без каких-либо войск, кроме последних остатков армии, которую Гамилькар привел туда. Богачи Карфагена, враги Баркидов, не осмеливались из страха перед карфагенским населением лишить сына Гамилькара власти, данной ему его воинами.

Карфагенские торгаши подтвердили это своим молчанием, но Ганнибал был оставлен без каких-либо средств защиты, предоставлен самому себе, чтобы местные жители покончили с ним. А если ему все же удастся сохранить на берегах Иберии небольшое государство, то в постоянных столкновениях с окрестными племенами постепенно угаснут амбиции Баркида.

– Тогда я прилетела к тебе, – продолжала Асбитэ. Она хотела встретиться с Баркидом и спасти юного героя. – Я отдала наибольшую часть своих богатств торговцам Карфагена, чтобы они одолжили мне свои корабли. Я всколыхнула боевой дух в самых отважных воинах из моих племен, чтобы они последовали за мной. Даже их дочери, которые, подражая мне, охотились на львов и скакали галопом весь день, взялись за копье, чувствуя, что их тянет принять участие в моем безумном приключении. И однажды днем, когда ты, возможно, оплакивал свои мечты о славе, ты увидел с вершины цитадели Нового Карфагена целый флот, прибывший из Африки. Ты помнишь?.. Скажи: ты помнишь, как меня принял?

– Да, и я никогда этого не забуду, – мягко произнес Ганнибал. – Те дни – мое лучшее воспоминание.

– Ты принял меня так, как если бы я была божеством, как если бы я была Астартой[130], которая освещает наши ночи и которая вдруг спустилась с небес, чтобы предложить тебе свою помощь. Ты забыл о моих амазонках, чтобы видеть только меня, и презирал на тот момент свои амбиции. Мы проводили ночи, лежа на террасе цитадели, и звезды были свидетелями наших бесконечных объятий. Но увы! Это счастье было похоже на те египетские розы, которые живут в букетах богатых людей Карфагена всего один день. Вскоре к тебе вернулись надменность властителя и устремления полководца. Ты восхищался больше, чем моей красотой, храбростью моих нумидийцев, когда по вечерам за стенами они удивляли твоих старых воинов умением метать дротики, стоя на коленях на спинах своих лошадях, которые мчались, почти касаясь земли брюхом. Мы вышли сражаться с олкадами, ваккеями[131], всеми теми иберийскими племенами, которые вчера сражались против тебя, а сегодня следуют за тобой. Я сражалась вместе с тобой, как воин, и считала себя счастливой, когда во время долгих маршей ты подражал нашим лошадям, которые с любовью склоняли друг к другу головы и ударяли копытом о землю. Ты наклонялся ко мне, чтобы поцеловать меня… Но затем, спустя некоторое время после этого… Кем я стала? Еще одним воином в твоем лагере? Другом, достойным благодарности, который пришел тебе на помощь, увидев, что тебя покинул Карфаген и ты не имеешь других войск, кроме горстки ветеранов и нескольких слонов? В бою, если ты видишь, что я в опасности, то летишь защищать меня, но после, в лагере или на марше… несколько дружеских слов, холодная улыбка, как у любого из твоих военачальников. Твое сердце закрылось для меня. Неужели я больше не та Асбитэ, с которой ты познакомился в Новом Карфагене? Разве ты больше не любишь меня, израненную и закаленную войной? Скажи мне, что любишь, и я снова стану женщиной, надену драгоценности, брошу своих амазонок, чтобы окружить себя греческими рабынями. Я буду покрывать себя мазями, которые возвратят моей коже ее первозданную свежесть, и продолжу следовать за тобой в твоих походах, но уже не в седле амазонки, а лежа в носилках с пурпурными занавесками.

– Нет, – с жаром поспешил возразить Ганнибал. – Я люблю тебя такой, какая ты сейчас. Возлюбленной Ганнибала может быть только такая амазонка, как ты, которая заставила многих воинов встать под ее знамя.

– Тогда… почему ты избегаешь меня? Почему ты покидаешь меня, забыв сладости нашей первой встречи? Посмотри на того соловья, которого ты недавно хотел убить: посреди лагеря, перед осажденным городом он поет и поет, зовя свою подругу, не обращая внимания на ужасы войны, не ощущая вони крови, исходящей с полей. Давай будем такими, как он: давай вести войну, но любить друг друга. Давай пройдем через горнило битвы, но наши тела пусть плавятся от любви.

– Нет, Асбитэ, – сказал африканец с печальной интонацией. – Это счастье невозможно: я люблю тебя, но мы не можем понять друг друга. Ты жалуешься, что я вижу в тебе амазонку, в то время как ты женщина. Но зато ты видишь во мне только мужчину, а я больше, чем мужчина. Я не полубог, каким ты меня воображаешь, но в то же время я нечто большее: я грозная боевая машина без сердца и милосердия, созданная для того, чтобы губить людей и народы, которые попадаются на ее пути.

И Ганнибал, уверенно произнеся эти слова, ударил себя в грудь, выпрямив свою статную фигуру с мрачным величием, подтверждающим его разрушительную силу.

– Я бы любил тебя, если бы был мужчиной, способным тратить свое время на такие наслаждения. Но где ты видела, чтобы орел проводил всю свою жизнь в гнезде, лаская свою орлицу, не испытывая желания взлететь, чтобы броситься на врага? Те, у кого есть когти, не могут ласкать, а я был рожден, чтобы сделать весь мир своей добычей, или пусть мир раздавит меня… Любить? Приятное занятие, согласен. В моем прошлом, полном крови и борьбы, единственный оазис счастья это те дни в Новом Карфагене, когда я верил, что сама Танит со всей своей красотой богини соизволила спуститься в мои объятия. Но теперь все кончено: у Ганнибала есть другие любовные увлечения, которые его привлекают и одолевают. Он любит свой меч, он любит все, чем владеет враг, и он не может спать спокойно, думая о Риме, желая раздавить его в своих объятиях… Как же еще далеко находится Рим!..

Амазонка в отчаянии тряхнула головой, увидев, с какой страстью военачальник говорил о своих амбициях.

– Ты могла бы жаловаться, – продолжал Ганнибал, – если бы увидела, что мои мысли заняты другой женщиной. Но кого я любил, кроме тебя? Да, чтобы привлечь на свою сторону этих варваров, которые следуют за мной, и чтобы привязать их родственными узами, я сделал своей женой дочь иберийского царька. Ну и где она? Следует ли она за мной, как и ты? Она осталась в Новом Карфагене, прядет свои разноцветные шерстяные нитки, и я почти не вспоминаю о ней, потому что ни на мгновение не был увлечен этой миленькой дочкой варвара. Я люблю только тебя. Ганнибал мог трепетать от страсти только в таких руках, как твои, натренированных обращаться с копьем. Но будь достойна Ганнибала: перестань рассуждать, как другие женщины. Не ищи новых утех в любви, присоединяйся ко мне, чтобы мы вдвоем думали о том, как завладеть новыми землями и ненавидеть врагов; о том, чтобы сделать мир нашим.

И, словно воодушевленный своими собственными словами, африканец с горящими глазами подошел к Асбитэ, гладя ее руки и в то же время произнося ей в лицо воинственные речи:

– Я хочу быть властелином мира: я хочу, чтобы на земле существовал только Карфаген, потому что Карфаген – моя родина. Если бы я родился римлянином, Рим был бы повелителем. Я хочу своим именем затмить память Александра Македонского. Хочу быть более великим, чем он! Завоевывать больше земель, чем он, и мечтать о более трудных победах, чем господство над азиатскими народами, изнеженными солнцем и богатством. Рим суров, он сильнее, чем наша республика торгашей, разъедаемая язвами жадности и сластолюбия. Руки Рима закалены в битвах обращением с копьем и мечом… Что ж, я иду против Рима!.. Александр! Как ничтожна его слава! Легко отправиться на завоевание мира, когда ты сын царя Филиппа, который оставляет тебе в наследство армию, закаленную сотнями побед. Когда у тебя за спиной послушное царство, и когда в детстве тебе повезло усвоить уроки Аристотеля. Как трудно быть Ганнибалом, когда видишь себя покинутым на родине, не имея других воинов, кроме тех, которых можешь найти себе сам. Когда одновременно сталкиваешься с яростью врагов и предательством интриганов-соотечественников. Когда ты вырос вдали от отца, среди хитрых торговцев, которые, сохраняя меня, как заложника, хотели избежать будущих опасностей для себя, подавляя мои воинские инстинкты. Когда не знаешь никакого другого воспитания, кроме непродолжительных уроков греческого языка, которому меня научил Сосил спартанец[132]. И, несмотря на это, Ганнибал борется с несчастливой судьбой и побеждает ее. Если люди восхищаются завоеваниями Александра в стране жаркого солнца, то однажды мир будет поражен, увидев, как я одержу победу в землях с суровой природой. Я не только покорю народы, но и преодолею самые высокие снега, сдвину целые горы, чтобы продолжить свой путь. Посмотри на меня внимательно, Асбитэ, и ты убедишься, что так же бесполезно пытаться пробудить в моем сердце человеческие чувства, как размягчать грудь огромного бронзового Молоха, которого мы держим в Карфагене. Минуту назад, в уединении своей палатки, я чувствовал слабость и неуверенность в себе, но разговор с тобой возрождает мою силу. Посмотри на меня внимательно: ты в присутствии того, кто не боится ни людей, ни богов.

– Богов?! – с некоторым страхом воскликнула Асбитэ. – Ты не боишься, что они тебя накажут?..

Громкий саркастический смех безмерного презрения стал ответом амазонке.

– Боги! – вскричал Ганнибал. – Я живу среди воинов самых разных племен. Каждый поклоняется своим богам, и я знаю так много богов, так много, что не верю ни в одного из них и высмеиваю их всех. В Карфагене я поклонялся Молоху. Здесь вы много раз видели, как я приносил жертвы иберийским божествам, чтобы привлечь на свою сторону здешние племена. Если однажды я войду победителем в город Рим, где постоянно витает моя мысль, люди будут приветствовать меня, увидев, как я поднимусь на Капитолий, чтобы поблагодарить римских богов, даровавших мне победу… Я верю только в силу и хитрость. У меня есть только один бог-покровитель – ратный бой, который горячит людям кровь, делая их божественно всемогущими. Если бы, будучи повелителем всей земли, я не нашел, с кем бы поссориться, то умер бы, полагая, что мир пуст.

Амазонка с грустью поникла.

– Я понимаю, что ты никогда не будешь моим, Ганнибал. Ты любишь войну превыше всего и будешь ей верен, пока жив. Ты хищная птица, тебе достаточно сиюминутной любви рабыни, тебя вполне удовлетворяет вид плачущей и израненной женщины, которая попадает во власть твоих воинов, когда они штурмуют брешь в крепостной стене. Ты никогда не познаешь истинную любовь с ее сладостью.

Ганнибал презрительно пожал плечами.

– Я люблю победу, успех. Лавр, которым греческие герои увенчивали себя во время триумфа, для меня более ароматен, чем розы поэтов. Асбитэ, прекрати свои причитания: будь воином и забудь, что ты женщина. Я буду любить тебя больше, если ты будешь моим братом по оружию. О чем я мог думать в те ночи любви, когда был покинут всеми и мне не хватало воинов? А теперь, когда вся Иберия перешла под мою власть, я начинаю видеть, как осуществляются мои мечты о господстве, и думаю об этом. Взгляни на этот лагерь, где говорят на бесконечном количестве языков и каждый носит разные одежды. Племена прибывают, как ручьи, которые образуют могучий поток. Каждый день появляются новые воины. Сколько их?.. Никто не знает. Вчера военачальник Марбахал говорил, что их сто двадцать тысяч. Я думаю, что скоро их будет сто восемьдесят тысяч. Ими движет слепая вера в Ганнибала. Они чувствуют, что вместе со мной идут к победе. Возможно, их боги сказали им, что это не что иное, как начало серии подвигов, которые поразят мир. Оцени это, Асбитэ. Эти люди всю свою жизнь воевали друг с другом, они ненавидели друг друга, и все же меч Ганнибала – это пастушеский посох, который ведет их, как общее стадо. И ты хочешь, чтобы после этого я тратил свое время на любовь к тебе, чтобы я оставался в своей палатке, лежа у твоих ног, положив голову тебе на колени, слушая, как ты поешь песни оазиса, нагоняющие сон?.. Нет, луч Баала! Город находится прямо перед нами, насмехаясь над величайшей армией, когда-либо собранной на полях Иберии, и с этим нужно покончить. Палатка из холста должна сокрушить каменную башню. Хорошо заточи свое копье, дочь Хиарбаса. Подготовь своего верного коня, возлюбленная моя. Вокруг меня витает что-то таинственное, которое я всегда ощущаю накануне победы. Этим же днем мы войдем в Сагунт.

И он посмотрел вдаль, точно чувствуя нетерпение, ожидая наступление дня. Луна сверкала с меньшей силой, небо темнело, окрашивая свою лазурь в более густые тона, а со стороны моря у горизонта обозначилась широкая полоса светло-фиолетового света.

– Скоро рассвет, – продолжал африканец: – В следующую ночь, Асбитэ, ты будешь почивать на ложе из слоновой кости какой-нибудь богатой гречанки, а у своих ног будешь видеть старейшин города, прислуживающих тебе в качестве рабов.

– Нет, Ганнибал. Я не доживу до конца того дня, который наступает. Я все еще вижу тень Хиарбаса, вижу его таким, каким он явился мне перед первым криком петуха. Я умру, Ганнибал.

– Умрешь?.. И ты в это веришь? Но ведь для того, чтобы враг добрался до тебя, надо, чтобы он прошел через Ганнибала. Ты мой брат по оружию. Я буду подле тебя.

– И все-таки я умру. Дух моего отца не мог меня обмануть.

– Ты боишься?.. Ты трепещешь, дочь Хиарбаса?.. Значит, ты все же женщина! Оставайся в своей палатке, не приближайся к стенам, я приду за тобой, когда настанет момент, чтобы ты вошла в город, как госпожа.

Асбитэ выпрямила свой прекрасный стан, точно под ударом плети. Ее большие глаза сверкали гневом.

– Я ухожу, Ганнибал. Начинает светать. Приготовь все к наступлению, а я… меня ты увидишь, когда твои войска дадут сигнал. Зная, что скоро настанет конец моей жизни, я просто хотела просить тебя подарить мне твой последний, прощальный поцелуй… Нет, не приближайся. Сейчас я этого не желаю, это причинило бы мне боль. Если я паду на поле боя, и ты найдешь меня среди трупов, то знай, о чем была моя последняя мысль. О твоем поцелуе, который мне не достался, потому что был отравлен властолюбием.

Опираясь на свое копье, она пошла прочь мимо рядов палаток, сопровождаемая лошадью, которая нюхала ее следы, как преданная собака.

* * *

Наступил день. Гасли костры, и вокруг последних огней виднелись люди, которые поднимались с земли, расправляя свои онемевшие плечи и скидывая куски тканей, которые прикрывали их. Ржали лошади, которых воины отвязывали, чтобы повести к реке на водопой и почистить.

Со всех дорог съезжались в лагерь большие повозки, нагруженные провиантом и фуражом, и скрип колес смешивался с песней воинов, которые, проснувшись бодрыми, вспоминали далекую отчизну и распевали песни на родном языке.

Это был хаос голосов и криков. Каждая народность занимала особое место, и одна нация приветствовала другую радостными окликами. Над лагерем поднимался пар от голого и потного тела и от необычных блюд, которые готовились в походных котелках. Раздавался стук больших колотушек плотников, собирающих осадные машины, которые через несколько часов должны были метать дротики и камни. Некоторые всадники в развевающихся плащах мчались на сильных конях между лагерем и городом, осматривая стены Сагунта, озаренные первым розовым лучом солнца, на которых начинали шевелиться осажденные. Ганнибал с непокрытой головой также глядел на город, сидя вне лагеря на обломке стены, последнем остатке виллы, разрушенной осаждающими.

Он был полон решимости начать штурм, как только армия окончит свои утренние приготовления. Пятьсот африканцев с пиками строились перед лагерем. Они должны были атаковать ту часть города, которая граничила своей стеной с ровной и опустошенной местностью, позволявшей беспрепятственно приблизиться к основанию оборонительных укреплений Сагунта. В других местах лагеря двигалась кельтиберская пехота с длинными лестницами, чтобы сразу произвести нападение с различных сторон. Приближались военные машины: катапульты с прочным рычагом, удерживаемым натянутой веревкой, которые вскоре начали метать камни, положенные в чашу, и тараны, раскачивающиеся на своих цепях. Осадные башни, легкие с плетеными тростниковыми стенами, подвигались на колесах, увенчанные щитами осаждающих, которые притаились за ними, чтобы метать дротики.

Ганнибал быстро направился к своей палатке, проходя мимо воинов, которые чистили своих лошадей и оружие, уверенные, что им до последней минуты не придется принимать участие в атаке.

Военачальник легко вооружился: надел короткий панцирь из бронзовой чешуи, прикрыл голову шлемом, взял щит. Выходя из палатки, он встретился с Марбахалом и своим братом Магоном, состоящими в резерве и остающимися в лагере.

– Ты оставляешь ноги открытыми? – спросил брат. – Не прикроешь их ничем?

– Нет, – смело ответил вождь. – Мы идем в атаку, и, чтобы лазить по завалам, ноги должны быть легки. Копья, как всегда, не коснутся меня.

Выходя из лагеря, он увидел среди палаток царицу амазонок, которая следила за ним грустными глазами. Но встретившись взглядом с Ганнибалом, Асбитэ отвернулась и ушла прочь.

Зазвучали трубы, и, казалось, весь лагерь двинулся на город.

Приближались мантелеты[133], настоящие деревянные стены. Под прикрытием этой движущейся обороны спешно шли африканские отряды с пиками, а с другой стороны равнины бежали кельтиберы, таща свои лестницы.

Стены за минуту покрылись осажденными. Из бойниц показались сильные руки, метающие дротики, кидающие камни. Изгибались в дугу луки, издавая резкий свист.

Ганнибал, чтобы воодушевить атакующих, шел позади африканцев, смеясь над метательными снарядами, которые ударялись о дерево мантелетов. В продолжение нескольких ночей, пробираясь тайком и рискуя попасть в плен, он достигал подножия этой стены, которая пересекала часть долины, являясь самым сильным укреплением города. Основание ее было сделано из камней, соединенных глиной. Военачальник, убежденный, что по лестницам слишком трудно взобраться на стену, хотел пробить в ее основании брешь и разбить укрепления, об которые до сих пор безуспешно билась его армия.

Достигнув стены, африканцы вышли из-под защиты мантелетов и с ожесточением кинулись на каменную преграду. Нагие, темные, подымающие и опускающие свои мускулистые руки, в которых блестели металлом кирки, они казались адскими духами, присланными богами Карфагена, чтобы разрушить город. Ожесточенные и упорные в своей задаче разрушения, они работали, нечувствительные к ударам, которые сыпались на них сверху.

Осажденные, раздосадованные такой дерзостью, не обращали внимания на балеарских пращников и стрелков, которые издалека метали камни и пускали стрелы в бойницы. Подавшись всем телом вперед, сагунтцы бросали в африканцев копья и булыжники. Камни, вертикально падая, не щадили своих жертв. Африканцы падали с расшибленными головами или перебитыми спинами. Руки и ноги ломались, точно тростинки, под тяжестью камней, а многие осаждающие падали на месте, пригвожденные к земле копьем, которое пронзало живот. Среди трепещущих тел, израненной плоти, крови, которые смешивались с раскрошенной глиной у подножия укреплений, появлялись новые осаждающие. Африканцы вырывали из рук умирающих кирки и принимались разрушать стену, колотя по ней с такой яростью, точно она представляла собой стоящего перед ними врага. Кельтиберы, галлы, люди всех племен и рас смешивались, посылая проклятия сагунтцам каждый на своем родном языке, с пеной у рта от бешенства, чувствуя, как каждую секунду за их спинами смерть собирала свою жатву. Стоял гул воплей и стонов, вызываемых падающими камнями и фалариками, которые воспламеняли одежду и вонзались в голое тело, обжигая людей, которые, извиваясь от боли, бежали к реке, точно живые факелы.

Но вот дрогнула одна стенная глыба! Вот она выкатилась из своего ложа! Самое важное было вырвать первый камень, за ним пойдут и другие. Осаждающие издали крик дикой радости. Они слышали голос Ганнибала, который воодушевлял их. Но прежде, чем они успели поднять голову, чтобы передохнуть на минуту, как в их толпе поднялся ужасающий рев. Полил дождь, но это были адски жгучие капли, которые въедались в тело бесчисленными искрами. Наверху среди бойниц пылал костер. Это купцы расплавляли крупные слитки серебра, выливая расплавленный металл, как дождь смерти, на тех, которые дерзали разрушить стены города.

Осаждающие отступили, заревев от ярости, и стали укрываться за мантелетами. Ганнибал поднял свой меч, желая своими ударами заставить их вернуться к работе. Но тщетно. Напрасно старался он убедить их, говоря о победе и необходимости разрушить стену. Его воины отступали, глядя со страхом на военачальника, который казался неуязвимым, плача от жестокой боли, причиняемой ожогами. Некоторые валялись по земле, с пеной на губах, извиваясь от боли.

Внезапно город точно лопнул, выбросив из себя на далекое расстояние всех своих обитателей. Вдали виднелись бегущие кельтиберы, побросавшие свои лестницы. Город выступил целой массой против осаждающих. Ворота были малы, чтобы пропустить многочисленное войско, которое теснилось в них, далее расширяясь, точно поток, который бежит, сжатый горами, а затем свободно разливается по долине. Многие, охваченные нетерпением, спускались со стен по веревке, чтобы скорее напасть на врага.

В минуту пространство между стенами и лагерем оказалось покрытым сагунтцами, которые наступали, и осаждающими, которые бежали. Ганнибал почувствовал себя подхваченным потоком своих бегущих воинов. Горели мантелеты, а многочисленная толпа женщин и детей, держа в руках факелы, окружала осадные башни, поджигая их тростниковые стены.

Сагунтцы, образовав плотную массу, приближались, наступая на осаждающих, которые в беспорядке отходили. Перед этой движущейся массой пик и рук с поднятыми с широкими мечами виднелись лишь убегающие люди, которые кидали оружие и падали, настигаемые дротиками и копьями.

Гигант Тэрон одиноко шествовал, точно он один представлял собой фалангу[134] войска. Львиная шкура и его огромная фигура привлекали взоры всех. Его дубина поднималась и опускалась, преследуя группы беглецов и создавая значительные бреши в их рядах.

– Это Геркулес! – кричали с суеверным ужасом осаждающие. – Бог Сагунта, который идет против нас.

И присутствие гиганта усиливало бегство более чем удары, наносимые сагунтцами.

Ганнибал хотел приблизиться к фронту, но напрасно кричал, размахивая своим мечом. Военачальник был стиснут потоками бегущих, его толкали его собственные воины, охваченные заразой ужаса. Ему наступали на ноги и ударялись головами о его плечи, и ему стоило больших усилий, чтобы не быть сваленным и растоптанным. Еще минута – и осажденные, уничтожив все осадные орудия, вступили бы в лагерь.

Военачальник слал проклятия и угрозы своему брату и Марбахалу, которые не поспешили на помощь с резервами, чтобы сдержать поток бегства. Он видел, что из лагеря торопливо выступали отряды, но пешие и в беспорядке, порождаемом необычайностью событий, причем многие из них на ходу закрепляли ремни своих кирас, многие смешивались с другими народностями и шли без полководцев, которые напрасно трубили в рога, призывая войска к порядку.

Сагунтцы в слепом стремлении к победе столкнулись с этим подкреплением и при первой же стычке почти опрокинули его. Ганнибал, которому удалось собрать группу самых отважных воинов, стал лицом к сагунтцам.

– Ко мне! Ко мне! – кричал он тем, которые выдвигались из лагеря и среди всеобщего беспорядка не знали, куда направляться.

Но его крики также привлекли внимание врагов. Тэрон, точно руководимый своим богом, направился против Ганнибала, и вскоре его дубина стала опускаться на щиты карфагенян. Он поражал врагов со спокойной отвагой, ломал их копья и не обращал внимания на раны, наносимые их мечами, которые, казалось, затуплялись о его могучие каменные мускулы, но кровь каплями стекала по львиной шкуре своего обладателя, свирепого и величественного, как божество. Каждый взмах сучковатого ствола клал к его ногам одного из врагов.

Осаждающие стали снова отступать под натиском сагунтцев. Ганнибал снова увидел себя в потоке своих людей, испуганных свирепостью гиганта, который казался неуязвимым, но нечто неожиданное изменило ход сражения.

Дрогнула земля под топотом безудержной скачки, походящей на раскаты грома, и, пригнувшись к гривам своих лошадей, с развевающимися волосами, падающими волнами из-под шлемов, с обвившимися вокруг обнаженных ног белыми туниками, амазонки Асбитэ кинулись на врагов с быстротой урагана. Они кричали, размахивая своими копьями, призывая друг друга, чтобы напасть на неприятеля более сплоченной группой, и враг стал отступать, напуганный этими женщинами, которых впервые увидел вблизи и которые при всем своем изяществе обладали удивительной силой.

Ганнибал через головы окружающих его людей увидел промелькнувшую, словно сверкающий луч, Асбитэ. Она мчалась одна. Солнечный свет, падая на ее шлем, окружал ее золотым сиянием. Ее инстинкт любящей женщины подсказал ей, где находится Ганнибал, окруженный врагами, и она скакала, чтобы прийти к нему на помощь.

То, что случилось вслед за тем, произошло так быстро, что Ганнибал еле мог заметить это среди поднятой пыли.

Амазонка с опущенным копьем устремилась галопом к жрецу Геркулеса, который после того, как волна беспорядочного рукопашного сражения отхлынула, остался один на значительном освободившемся пространстве.

– О-о-о-о!.. – кричала Асбитэ, понукая лошадь своим воинственным возгласом.

И, сильнее сжав ногами бока животного, она привстала над конской спиной, как будто на стременах, чтобы лучше нанести удар гиганту.

Лошадь, испугавшись ужасной морды льва на голове великана, заржав, встала на дыбы, и в то же самое мгновение на лошадиный лоб опустилась громадная дубина, произведшая такой же треск, как если бы разбилась крепкая амфора.

Животное свалилось с окровавленной головой, из которой текла на глаза красная струя, а амазонка, скинутая с конской спины, упала на колени на расстоянии нескольких шагов, прикрываясь щитом. Если бы она могла сопротивляться хоть минуту, то была бы спасена. Ганнибал, забыв о своих людях, смешавших строй в хаосе боя, побежал ей на помощь. Из лагеря выступили большие группы всадников, чтобы поддержать храбрых амазонок, и масса осажденных стала в беспорядке отступать к городу.

Асбитэ вскочила на ноги и сделала шаг вперед, подняв копье, чтобы поразить им гиганта, но в то же мгновение громадная дубина с размаху двух могучих рук упала на нее, точно обрушившаяся стена. Жалобно зазвенел разломившийся бронзовый щит, распался на куски золотой шлем, и Асбитэ опустилась на землю с окровавленной туникой.

Тэрон остался неподвижным, опираясь на свою дубину, не замечая того, что происходило вокруг него, как бы раскаиваясь, что принес смерть этой прекрасной женщине.

– Ко мне, Тэрон! Защищайся, мясник Геркулеса!.. Убей меня, если сможешь. Я – Ганнибал!

Жрец обернулся и увидел воина, который, прикрыв лицо щитом и с мечом в руке, приближался, с удивительной ловкостью описывая круги вокруг него, точно тигр, который нападает на слона и, обхаживая его, намечает уязвимое место добычи, чтобы захватить ее. Сражение кончилось: сагунтцы отступили к городу. Осаждающие всадники оттесняли их к стенам, оставляя двоих сражающихся одних в этой части поля битвы. Несколько воинов медленно приближались, чтобы приостановиться на некотором расстоянии, проникнутые ужасом, который внушал им гигант.

Тэрон не изменил себе, заметив, что он остался один. Ганнибал! Это был Ганнибал, этот воин, который шел совершенно один сражаться с ним, жрецом Геркулеса!.. Эта странная встреча на глазах всего города, собравшегося на стенах, казалось, была подготовлена богом. Тэрон должен освободить Сагунт от его главного врага!.. Геркулес предназначил ему эту славу, и, самодовольно улыбаясь, гигант поднял свою дубину, идя прямо против африканца.

Последний же уворачивался от него, отступая, отпрыгивая с кошачьей ловкостью, избегая столкновения до тех пор, пока, наконец, жрец, утомившись и желая закончить борьбу прежде, чем прибудут новые воины, встал потверже на своих ногах колосса и запустил дубину в Ганнибала. Громадный ствол рассек воздух, и Ганнибал, видя, что дубина летит навстречу, отскочил в сторону. Однако дерево задело щит, произведя резкий шум, и упало в отдалении, подняв облако пыли. Африканец от силы удара согнул колени, но сейчас же выпрямился и, отбросив сломанный щит, побежал с поднятым мечом на Тэрона.

Жрец Геркулеса, видя себя обезоруженным, почувствовал слабость и испытал страх, полагая, что находится в присутствии высшего существа, против которого бессилен, поэтому повернулся спиной к Ганнибалу. Тэрона окликали со стен, видя, что он находится в отчаянном положении. Некоторые вооружились луком, чтобы удержать своими стрелами Ганнибала, но не решались пускать их из боязни ранить Тэрона. Сагунтцы дышали отчаянием, видя, что их Геркулес убегает, преследуемый каким-то воином, который с остервенением гнался за ним, стремясь отрезать ему путь, чтобы не дать добежать до города.

Гигант, тяжелый и мускулистый, с трудом бежал по полю битвы, усеянному трупами и доспехами. Об один из щитов он споткнулся, колени его подогнулись, но Тэрон поднялся, хоть и остался совершенно нагим. Шкура льва упала с него.

Преследующий догонял. Тэрон вдруг почувствовал на своих плечах холод железа, вонзающегося среди мускулов, и, не желая умереть преследуемым, точно раб, на глазах всего города, быстро повернулся, протянув свои могучие руки, походящие на колонны, чтобы задушить в них врага.

Но прежде, чем эти тиски успели обхватить неприятеля, раздавив его, Ганнибал вонзил свой меч несколько раз в бок колосса, и Тэрон повалился, прижав руки к ранам, из которых струилась кровь темно-красного цвета.

Он взглянул на Ганнибала без гнева, с детским выражением страдания, и затем остановил свои глаза, затуманенные смертью, на высотах Акрополя, в кровлях которого отражалось солнце.

Его громадная голова, упав на землю, подняла облако пыли. Ганнибал наклонился над ней и своим мечом стал резать шею, нанеся много ударов прежде, чем голова отделилась от сухих, точно веревки, жил и крепких мускулов, о которые, казалось, притуплялось железо.

Туча стрел вонзилась в землю вокруг Ганнибала.

Военачальник снял шлем, освободив кудри своих волос, схватил голову Тэрона за окровавленную гриву и жестом победителя, поставив ногу на тело жреца, показал ее тем, кто находился на стенах Сагунта.

Он был великолепен с мечом в правой руке, простирая левую руку, которая держала голову гиганта. Глаза метали молнии гордости и холодного гнева, сверкая, как металлические диски его серег.

Осажденные узнали его, поэтому крик удивления и ярости пробежал вдоль стены.

– Ганнибал!.. Это Ганнибал!..

Еще несколько секунд он продолжал стоять неподвижно, словно статуя богини Победы, презрительно улыбаясь врагам, не обращая внимания на тучу метательных снарядов, которые жужжали вокруг него, но вдруг выпустил голову Тэрона и упал на колени, выронив свой меч.

Стрелок Мокс в конце концов попал ему стрелой в ногу.

Все видели со стен, как Ганнибал движением разъяренного раненого зверя быстро вырвал стрелу, изломав ее в куски, и откинул на далекое расстояние. Что было затем, сагунтцы уже не видели. Большая часть армии осаждающих прибежала к Ганнибалу, чтобы прикрыть своего военачальника, а его пращники и стрелки стали пускать камни и стрелы в стены города.

Актеон, утомленный сражением, следил, спрятавшись за одним из стенных зубцов, за тем, что происходило вокруг Ганнибала, не обращая внимания на метательные снаряды пращников. Балеарцы, разъяренные тем, что военачальник ранен, пускали в стены град камней.

Грек видел, как удалялся Ганнибал, поддерживаемый двумя карфагенянами в золоченой броне и охраняемый многочисленной толпой.

Неожиданно вождь оттолкнул тех, которые его поддерживали, и, болезненно хромая, приблизился к трупу, белому и окровавленному, который, словно бесформенный лоскут, выделялся на красноватой почве.

Военачальник наклонился к этому телу, и близстоящие нумидийцы увидели жестокого Ганнибала плачущим в первый и в последний раз. Прикоснувшись губами к разбитой голове амазонки Асбитэ, он поцеловал это любимое лицо, вокруг деформированных и окровавленных черт которого уже начинало виться множество трупных мух.