Красавица Сонника думала, что потеряла Актеона навсегда. Его внезапный отъезд она объясняла капризом непостоянного афинянина, вечного путешественника, побуждаемого лихорадочной потребностью видеть все новые и новые страны.

Только богам ведомо, куда помчится эта перелетная птица после своего посещения Кельтиберии! Быть может, он останется с Алорко, быть может, станет воевать вместе с этими варварами, и те, покоренные его образованностью и хитрым умом, закончат тем, что создадут ему царство.

Сонника предполагала, что афинянин не вернется, что ее краткая весна любви походила на короткое счастье женщин, которые были близки богам, когда те спускались на землю. Она, столь равнодушно и насмешливо относящаяся к чувствам, проводила дни, плача на своем ложе или бродя по ночам, как тень, по большому саду, останавливаясь у грота, где грек впервые развязал пояс ее туники. Рабы дивились переменчивому и злобному настроению своей госпожи, которая то плакала, как девочка, то, охваченная приступом жестокости, приказывала наказывать каждого слугу, который попадался на глаза.

Но однажды, неожиданно для всех, грек появился перед виллой на запыленной и вспотевшей лошади, отпустил сопровождавших его варваров с суровыми лицами, бросился с распростертыми объятиями к трепещущей Соннике, и все кругом, казалось, ожило. Госпожа улыбалась, сад стал как будто красивее, на террасе ярче сверкали перья редких птиц, веселее звучали флейты, а рабам, теперь избавленным от наказаний, воздух казался более сладким и небо более ясным.

Вилла Сонники вернулась к своему веселому существованию, словно ее хозяйка воскресла. Ночью был устроен в большом внутреннем дворе пир; прибыли приглашенные молодые щеголи, друзья Сонники, и даже философу Эуфобию нашлось место без предварительной встречи с палками рабов.

Сонника улыбалась, обнимая Актеона и слушая его слова, как сладкую музыку. Гости заставили его рассказать о путешествии в Кельтиберию, удивляясь нравам народа, которым правил Алорко. Нахлебник Эуфобий не скрывал своего удовольствия по поводу того, что у него есть столь могущественный друг, и говорил, что отправится на некоторое время к кельтиберам, чтобы спокойно пожить, не прося, как подаяние, хлеба у купцов Сагунта.

Для афинянина вернулась весна любви. Он проводил дни на вилле у ног Сонники, глядя, как она пряла на прялке яркую шерсть или как с помощью рабынь лелеяла свое тело. С наступлением вечера грек и гречанка отправлялись в сад, и ночь застигала их в гроте, крепко прижавшихся друг к другу, слушающих, как сладкую и монотонную мелодию, пение водяной струи, стекающей в алебастровую чашу.

Иногда утром Актеон отправлялся в город, чтобы пройтись по портикам Форума, послушать новости с любопытством грека, привыкшего к многоголосому шуму Агоры.

В одно из таких путешествий он заметил на большой сагунтской площади необычайное волнение. Праздные люди говорили о битвах, а наиболее воинственные горожане вспоминали свои подвиги в последнем походе против турдетанов, явно преувеличивая значимость своих свершений. Мирные торговцы оставляли свои прилавки, чтобы потолковать о тревожных новостях, выражая уныние по поводу возможности скорой войны.

Придя в Сагунт на следующий день, Актеон увидел наверху стен сотни рабов, которые восстанавливали зубцы, поврежденные временем, и заделывали трещины, которые в течение многих мирных лет оставались незамазанными.

Стрелок Мокс был в курсе дел, поскольку только что участвовал в совещания сенаторов. Ганнибал прислал гонца с требованием возвратить турдетанам завоеванные территории и добычу последнего похода. Африканец угрожал с возмутительной заносчивостью, и Республика ответила ему с презрением, отказавшись слушать требования. Сагунт мог повиноваться лишь своему сильному союзнику – Риму и, уверенный в его покровительстве, равнодушно относится к угрозам карфагенянина. Но так как война казалась неизбежной и все боялись молодой горячности и дерзости Ганнибала, два сенатора несколько дней тому назад отплыли из порта, направившись к берегам Италии, чтобы сообщить о происшедшем, ходатайствуя о покровительстве Рима.

По Форуму постепенно распространились эти вести, и толпа насмехалась над Ганнибалом, как над заносчивым юношей, которого необходимо проучить. Он может идти на Сагунт, когда ему угодно. Ведь карфагеняне были изгнаны из Сицилии, были вынуждены покинуть берега Великой Греции, и если после они и одерживали победы в Иберии, то только над варварскими племенами, которые не знали военного искусства и являлись жертвами их коварства. Нападая же на Сагунт, они встретят врага, достойного их, и Рим, могущественный союзник, нападет на них с тыла и уничтожит карфагенян.

Эти рассуждения будоражили город. Стали приходить вести, что Ганнибал выступил в поход и медленно приближается, и поэтому над Сагунтом точно пронесся дух войны, воспламеняя сердца самых благоразумных. Спокойные купцы с глухой досадой миролюбивых людей, видящих свое имущество в опасности, чистили старое вооружение у дверей своих лавок или же спускались к берегам реки, чтобы упражняться во владении оружием. Эти пожилые торговцы смешивались с молодежью, которая с восходом солнца гарцевала на своих лошадях, метала копья или стреляла из луков под руководством Мокса.

Актеон стал проводить дни вне виллы, не обращая внимания на мольбы Сонники, хотевшей всегда видеть его подле себя. Сенат поручил греку командование над пельтастами, легкой пехотой, и во главе нескольких сот босоногих юношей, защищенных лишь льняной кирасой и тростникового щита, он носился по берегам реки, обучая молодежь, как на бегу метать копье или ранить врага, быстро пробегая мимо него и не давая ему времени на ответный удар.

Когда упражнение было закончено, юноши, все в поту, бросались в реку, чтобы набраться сил во время плавания, а грек медленно возвращался на виллу, останавливаясь в самых красивых местах сельской местности.

Однажды днем афинянин обнаружил гончара Эросиона, стоящего у подножия огромного вишневого дерева. Эросион смотрел на самые высокие ветви, с которых по мановению невидимой руки падал дождь красных плодов. С того дня, как Актеон застал юношу за работой над скульптурой по образу обнаженной пастушки, новых встреч не случалось.

Юноша приветствовал афинянина улыбкой.

– Ты больше не работаешь над своим шедевром? – спросил Актеон, с отеческой заботой положив ему руку на плечо. – Ты закончил свою статую?

Юноша безразлично пожал плечами, невольно стряхивая руку:

– Моя работа?.. Не смейся, афинянин. Мне ничего не нужно делать… Зачем мне глиняная скульптура, когда у меня есть живая?

– А где же Ранто?

– Он сидит высоко на том дереве и собирает для меня лучшие вишни. Она лазает, как коза, и не хочет, чтобы я тоже лез. Она боится, что я упаду, и ей будет от этого больно.

Ветви вишневого дерева зашевелились, и проворная, как белка, пастушка спустилась, сверкая обнаженными ногами и неся в подоле туники кучу вишен. Девушка и ее возлюбленный ели их со смехом. Губы окрасились в красный цвет, головы были увенчаны гроздями ягод, а пара вишен на черешках, соединенных между собой, свисала с каждого уха, образуя свежие эффектные серьги.

Актеон улыбался, созерцая эту сильную и красивую юность, которая вела себя так, как если бы жила в безлюдном крае, не заботясь о делах города.

– Но что ты сделал со своей статуей? – спросил афинянин.

Эросион и Ранто рассмеялись, вспоминая прошлую работу.

– Я ее раздавил, – сказал юноша. – Я разнес эту кучу глины, так что брызги полетели, и не намерен прикасаться ни к чему, кроме глиняной посуды… когда решу вернуться к ней.

Он взял пастушку за талию и положил голову на плечо девушки, потерся о ее шею с кошачьей нежностью.

– Зачем работать? – добавил Эросион. – Я провел много дней, стоя на коленях перед проклятой грязью, изо всех сил пытаясь придать ей форму живого тела. Но бесполезно. Грязь – это грязь, и она не может быть плотью. Когда я чувствую своей ладонью мягкость кожи моей Ранто, глупо стараться, чтобы глина обрела мягкость живой плоти. Я не хочу больше мечтать, афинянин. Я доволен тем, что у меня есть.

И с вдохновенной дерзостью он начал нежно обнимать свою подругу в присутствии Актеона.

– Однажды, – продолжал юноша, – я ясно увидел и осознал истину. Ранто была обнажена передо мной. Обуреваемый своими амбициями, я видел в ней только модель, но в тот день я увидел прекрасную деву. К чему стремиться к славе, когда передо мной было счастье?.. Даже если бы мне удалось сделать большую статую, чего бы я этим добился? Чтобы люди говорили после моей смерти «вот шедевр, созданный Эросионом из Сагунта»? Но при жизни я бы этого не услышал. Моя жизнь прошла бы в страданиях и в тяжелом труде… Нет, лучше жить и радоваться. В тот день я одним ударом кулака сокрушил статую и обнял Ранто. Любить друг друга лучше, чем тратить время на дурацкую грязь. Верно, Ранто?

И они снова начали нежно обниматься, не обращая внимания на присутствие афинянина. В этом угадывалась великая трансформация отношений этой пары: в новых рассуждениях юноши и в огне, который горел в глазах пастушки. Любовный жар, казалось, изменил контуры ее тела, придав каждой линии сладострастную прелесть женщины, нежную податливость и гибкость, которой не было раньше.

– Я забыл об искусстве, и мы счастливы, – продолжал юноша. – Было бы безумием бежать в Грецию, оставив здесь это сокровище, о котором я не помышлял. Мы проводим время, бродя по полям. В рощах есть тайные уголки с завесами из листьев, благоухающие и темные убежища, которым позавидовала бы Сонника Богачка в садах своей виллы. Когда мы чувствуем голод, мы доим коз Ранто, опустошаем улей или залезаем на деревья в поисках плодов. Это чудесное время: вся сельская местность усеяна плодоносными вишневыми деревьями.

Он остановился, полагая, что сказал слишком много. Возможно, Ранто легким движением толкнула его за то, что он так разоткровенничался. После этого Эросион добавил умоляющим тоном:

– Ты добр, афинянин. Ранто и я смотрим на тебя как на старшего брата с тех пор, как увидели тебя на Змеиной дороге. Ничего не говори ни моему отцу, ни Соннике. Пусть мы будем счастливы в этой жизни, достойной богов.

Актеон испытывал некоторую зависть к счастью этих молодых людей, которые беззаботно любили друг друга посреди полей, под деревьями, как здоровые и красивые животные, которые полностью доверились своему чувству.

– Сагунт будет осажден. У нас назревает война. Разве вы этого не знаете?

– Мы не думаем об этом, – сказал Эросион с жестом презрения. – Меня интересует только Ранто.

– А твой город?.. Разве тебя не волнует его судьба?

– Меня больше волнуют поцелуи моей пастушки. Пока есть любовь, солнце и плоды, какое мне дело до всего остального в мире?

– Ты не любишь в свою отчизну, неблагодарный?

– Сейчас я люблю только вишни и эти красные и нежные губы, подобные спелым вишням.

Они распрощались, и Актеон какое-то время вспоминал об этой встрече. Веселая беспечность любящей пары вызывала у него зависть.

* * *

Прошли летние месяцы. Виноградные грозди созревали, а поселяне радовались, глядя на урожай, скрытый под зелеными ветками. Но время от времени, как заунывные звуки трубы, доносились вести о Ганнибале, о его победах над туземными племенами, которые не хотели подчиниться ему, и о дерзких требованиях, предъявляемых им Сагунту.

Актеон предчувствовал близость войны, и хотя последняя всегда являлась его главным средством заработка, но теперь она печалила его. Он чувствовал любовь к этой прекрасной, как Греция, земле. Его душа, проникшаяся сладостным покоем плодородных нив и богатого трудолюбивого города, тосковала при мысли, что это мирное существование будет нарушено. Его жизнь протекла среди борьбы и приключений, но теперь, когда он, богатый и счастливый, желал покоя в уголке, где думал окончить свои дни, то война, как забытая, несвоевременно явившаяся любовница, снова вернулась к нему, незваная, толкая его снова на жестокость и разрушение.

Однажды вечером в конце лета Актеон думал об этом, направляясь в город. В косых лучах солнца сверкали, точно золотые точки, крохотные пчелы, ищущие лесных цветов. Сборщицы винограда пели в виноградниках, склонившись над своими корзинами.

Неожиданно грек увидел одного из рабов, которых Сонника держала на своих складах в Сагунте, бегущего со стороны города.

Раб остановился, запыхавшись, перед Актеоном и едва мог говорить от усталости. Его отрывистые слова выражали ужас. Ганнибал приближается со стороны Сетабиса[120]. В город начинает стекаться испуганный сельский люд со своими стадами. Они не видели врага, но бежали, напуганные рассказами беглецов, которые прибывали с пограничных сагунтских владений. Карфагеняне перешли границу. Это люди со свирепыми лицами и странным вооружением. Они окружают селения и предают их огню. Раб спешил предупредить свою госпожу, чтобы она переселялась в город. И он снова пустился бежать по направлению к вилле Сонники.

Грек поколебался минуту, думая вернуться к своей возлюбленной, но в итоге поскакал галопом к городу. Он отправился на поиски горной дороги, которая соединяла Сагунт с городами в глубине материка и, разделяясь на две, вела к Сетабису и Дении.

Достигнув дороги, Актеон стал встречать беглецов, о которых говорил раб. Они, точно наводнение, наполняли тракт. Мычали под бичами стада, пробираясь среди повозок. Женщины бежали, неся на головах большие узлы и таща своих ребятишек, держащихся за складки их туник. Мальчики подгоняли лошадей, нагруженных мебелью и одеждой, а также всем, что попалось под руку в торопливых сборах при бегстве. Овцы прыгали по краям дороги, спасаясь от колес, которые касались их шерсти, грозя раздавить животных.

Грек, едущий против течения беглецов, медленно двигался со своей лошадью навстречу повозкам и стадам, поселянам и рабам, среди которых смешивались люди различных народностей и терялись члены одной семьи, призывая в отчаянии друг друга сквозь облака пыли.

Многочисленная толпа беглецов стала редеть. Мимо Актеона проходили отставшие. Это были несчастные старухи, которые плелись нетвердым шагом, таща на спинах корзины, заключающие в себе все их достояние. Так же плелись старики, обремененные тяжестью горшков и одежды. Попадались больные, которые с трудом тащились, опираясь на палку. Виднелись потерянные животные, которые блуждали между ближайшими оливковыми деревьями и внезапно, точно почуяв, где хозяин, пускались бегом через поля. На придорожных камнях сидели дети, которые плакали, видя, что они покинуты своими.

Вскоре дорога совершенно опустела. Вдали затерялся хвост беглецов, и Актеон видел пред собою лишь узкий язык красноватой земли, извивавшийся по косогорам, и ни единого существа, которое бы своим силуэтом нарушало однообразие дороги.

Топот его лошади раздавался, как отдаленный гром, в полной тишине. Казалось, что природа замерла, чувствуя близость войны. Столетние оливковые деревья и громадные смоковницы, величаво раскинувшись на склонах гор, словно зеленые купола, оставались неподвижными, как бы пораженные приближением чего-то, что вынуждало народ покинуть их жилища.

Актеон проехал одно селение. Хижины заперты, улицы безмолвны. Ему показалось, что изнутри одного дома раздается слабый стон: какой-нибудь больной, покинутый своими второпях бегства. Затем он миновал большую запертую виллу. За высокими глиняными стенами отчаянно выла собака.

Далее снова безмолвие, тишина, отсутствие жизни, оцепенение, которое, казалось, распростерлось над полями. Спускалась ночь. Вдали слышался как бы катящийся и смягченный расстоянием глухой гул, похожий на рев невидимого моря, переходящий в шум наводнения.

Грек свернул с дороги. Лошадь его стала взбираться по обработанному склону горы, вонзая копыта в красноватую землю виноградников. С высоты взгляд охватывал большую часть окрестности.

Последние отблески солнца окрашивали оранжевым цветом откосы гор, среди которых извивалась дорога, а на последней сверкали, точно ручьи искр, кирасы всадников, которые ехали с видимой осторожностью, как бы исследуя местность. Актеон узнал их: это были нумидийцы в белых развевающихся плащах. Смешиваясь с ними, скакали другие воины менее внушительного роста, которые размахивали копьями, гарцуя на своих маленьких лошадях. Грек улыбнулся, узнав амазонок Ганнибала, знаменитый отряд, который он видел в Новом Карфагене, составленный из жен и дочерей воинов. Предводительницей была храбрая Асбитэ, дочь Хиарбаса из племени гарамантов[121].

Позади этой группы на большом протяжении дорога оставалась пустынной, но на самом горизонте, точно темное чудовище, подвигающееся извивающимися движениями гадины, выступало войско: бесчисленная толпа, над которой сверкали копья, точно огненная полоса, прерываемая местами темными пятнами, которые приближались, словно движущиеся башни. Это были слоны.

Внезапно позади войска как бы взошло солнце, чтобы осветить его путь. Горизонт вспыхнул, вырисовывая на красноватом фоне резные очертания громадной толпы. Это горела деревня. Полки Ганнибала, составленные из наемников всех стран и туземных варварских народов, желали привести в ужас неприятельский город, поэтому, как только вступили в сагунтские владения, сейчас же стали опустошать поля и сжигать жилища.

Актеон побоялся быть замеченным нумидийцами и амазонками и, спустившись с горы, резво поскакал к Сагунту.

Когда он добрался до места, город уже был заперт на ночь, и афинянину пришлось вызвать своего друга Мокса, чтобы открыли ворота.

– Ты их видел? – спросил лучник.

– Они будут под нашими стенами прежде, чем пропоют первые петухи, – ответил Актеон, направляясь в город, который теперь представлял собой необычное зрелище.

Улицы были освещены огнями. Факелы из древесной смолы горели в дверях и на окнах. Толпа беглецов теснилась на площадях, заполняя портики и располагаясь у дверей жилищ. Весь сагунтский народ устремился в город.

Форум был превращен в лагерь. Стада, стиснутые среди колоннад, не имея места, чтобы двигаться, ревели и стучали копытами. Овцы прыгали по ступеням храмов. Семьи поселян готовили на мраморе пищу в своих чугунках, и блеск многочисленных огней, отражаясь в фасадах домов, казалось, сообщал всему городу трепет тревоги. Городское начальство удаляло пришельцев, расположившихся на улицах и мешающих движению, помещая их в домах богачей вместе с рабами или же препровождая в Акрополь, где они могли разместиться в бесчисленных зданиях. Туда же поднимались и стада – при свете факелов, между двумя рядами почти голых мужчин, которые били палками быков, когда те хотели укрыться на откосах священной горы.

Слышался гул толпы, раздавался рев труб, призывающих граждан к формированию отрядов для защиты стен. Мужчины выходили из домов, вырываясь из объятий жен и детей. Эти решительные люди были купцами, одетыми в бронзовые латы, с лицом, прикрытым греческим шлемом, увенчанным громадным щетинистым гребнем из конских волос. Они величественно подвигались среди толпы поселян, с луком в руке, копьем у плеча и мечом, касающимся их обнаженных ног, прикрытых ниже колена медными кнемидами[122]. Юноши втаскивали на стены громадные камни, чтобы кидать их в осаждающих, и подсмеивались над тем, что им помогали женщины, которые хотели принимать участие в сражениях. Старики с солидными бородами, богатые граждане из числа сенаторов, шествовали, сопровождаемые рабами, которые несли множество копьев и мечей, и раздавали оружие наиболее сильным поселянам, предварительно спрашивая их, свободные ли они люди.

Город, казалось, был доволен. Скоро придет Ганнибал!.. Более отважные с искренним сожалением выражали сомнение в том, чтобы африканец дерзнул предстать перед стенами. Но он уже был там, и все радовались, думая, что карфагеняне потерпят поражение перед Сагунтом и что Рим поспешит на помощь городу.

Сагунтские послы были уже там, в Риме, и римляне не замедлят прислать свои легионы, которые разгромят осаждающих. Некоторые в своем оптимистическом восторге, склонные к вере в чудеса, считали, что посредством вмешательства богов великое дело совершится через несколько часов и что, как только займется день и армия Ганнибала растянется перед Сагунтом, на лазоревом горизонте Сукронского залива сразу появятся бесчисленные паруса – флот, везущий непобедимых воинов Рима.

Почти весь город был на стенах. Собралась такая многочисленная толпа, что многие цеплялись за зубцы стен, чтобы не свалиться вниз.

За стенами царил полнейший мрак. Тишину нарушали испуганные лягушки, наполняющие пресноводные пруды, соединенные с реками, и собаки, которые бродили по окрестности, беспрерывно лая. Чувствовалось присутствие невидимых существ, которые шевелились во мраке, окружающем город.

Тьма увеличивала мучительную неизвестность, которая томила людей, стоящих на стенах. Вскоре во мраке сверкнула точка света; вслед за ней – другая. И еще, еще в различных местах, на некотором расстоянии от города. Это были факелы, которые указывали путь вражеским всадникам. В этих красноватых пятнах света виднелись движущиеся силуэты людей и лошадей. Вдали, на вершинах некоторых гор горели костры, служащие, без сомненья, сигналами отставшим войскам.

Эти огни положили конец спокойствию более нетерпеливых. Некоторые юноши не могли оставаться в бездействии со своим луком и, натянув его, стали пускать стрелы. Вскоре им ответили из темноты. Над головой толпы раздался свист, и с ближайших к стене домов слетело с большим шумом несколько черепиц. Это были камни, метаемые осаждающими из мрачной глубины.

Так прошла ночь. Когда запели петухи, предвещая рассвет, большая часть многолюдной толпы уснула, устав от напряженного исследования мрака, в котором глухо гудел невидимый враг.

С наступлением дня сагунтцы увидели все войско Ганнибала, стоящее лицом к стенам со стороны реки. Актеон, исследовав расположение полков, уже не мог более улыбаться.

«Он хорошо знает местность, – говорил грек про себя. – Он воспользовался сведениями, полученными во время своего посещения города, и в темноте сумел занять единственное место, с которого можно напасть на Сагунт».

Вся сторона горы была свободна от неприятеля. Его войско расположилось между рекой и местностью, находящейся ниже города, занятой фруктовыми садами, загородными домами, красивым предместьем, которым так гордились богачи Сагунта.

Воины Ганнибала сновали по роскошным виллам. Готовя себе утреннюю трапезу, эти варвары ломали дорогую мебель, чтобы развести огонь. Они брали дорогие ткани, которые попадались им под руку, и рубили стройные и красивые садовые деревья, чтобы сделать себе более удобные палатки. По другую сторону реки на громадном поле расположились группы всадников, заняв покинутые при приближении врага селения, виллы, бесчисленные постройки, которые виднелись среди зелени бескрайней плодородной долины.

Но что в первую очередь привлекло внимание сагунтцев, пробуждая в них детское любопытство, так это слоны. Они стояли в ряд по ту сторону реки, громадные, пепельно-серые, точно опухоли, выступившие из недр земли в течение ночи. Слоновьи уши, выкрашенные в зеленый цвет, висели, точно веера, а шевелящиеся хоботы казались гигантскими пиявками, стремящимися всосать в себя лазурь неба. Погонщики с помощью воинов снимали со спин слонов четырехугольные башни и скатывали попоны, которыми покрывались бока этих животных во время сражения. Слонов оставляли гулять на свободе, точно плодородная долина являлась для них огромным загоном. Погонщики были уверены, что здесь будет место долгой стоянки и что еще не скоро понадобится помощь ужасных гигантов, столь ценимых в боях.

Подле слонов на берегу реки помещались военные машины: стрелометы, тараны, осадные башни, сложные сооружения из дерева и бронзы, передвигаемые запряженными попарно волами, огромными, с витыми рогами.

Почва, точно страдая сыпью, покрылась пузырями различных цветов – палатками, сделанными из ткани, соломы либо из кожи: коническими, четырехугольными, но в большинстве круглыми, как муравейники. Вокруг палаток волновались многочисленные войска.

Сагунтцы с высоты своих стен наблюдали за армией неприятеля, которая, казалось, наполнила всю равнину и к которой беспрерывно присоединялись новые толпы, пешие и конные, прибывающие со всех дорог, как бы скатывающиеся с вершин ближайших гор. Это было скопление разнообразных рас, различных народов, странная смесь одежд, племен и типов внешности, и те сагунтцы, которые благодаря своим путешествиям знали все эти разновидности, знакомили с ними своих удивленных сограждан.

Всадники, которые, казалось, летали, еле держась на своих маленьких лошадях, были нумидийцы – африканцы женоподобного вида, прикрытые белыми тканями, в женских серьгах и туфлях, надушенные, с подведенными черной краской глазами. Они стремительно вступали в бой и сражались на скаку, с большим искусством используя копье.

Вокруг костров, горящих в садах, сновали ливийские негры, атлетически сложенные, с курчавыми волосами и ослепительно сверкающими зубами. Они улыбались с глупым довольством, видя свои тела прикрытыми дорогими, только что награбленными тканями, и, едва отдаляясь от огня, сейчас же начинали дрожать, как будто свежесть раннего рассвета жестоко мучила их.

Эти люди с темной и блестящей кожей, редко виденные в Сагунте, возбуждали любопытство горожан почти так же, как и амазонки, которые отважно скакали вблизи стен, чтобы лучше рассмотреть город.

Амазонки были молоды и стройны, с загорелой кожей. Их волнистые волосы спадали из-под шлема, точно варварское украшение. Единственным их одеянием была широкая туника с разрезом по левой стороне, оставляющим открытыми их сильные ноги, крепко сжимающие бока лошади. На некоторых был надет нагрудник из чешуйчатой бронзы, также открытый по левой стороне, чтобы удобнее было сражаться, и позволяющий видеть округлость грудей, упругих и твердых от физических упражнений. Эти женщины ехали без седла на своих сильных и диких лошадях, правя ими посредством легкой уздечки, и животные, мчась кучно, кусались и лягались, побуждая этим друг друга к отчаянной скачке. Амазонки приближались к стенам, смеясь и перекидываясь словами, непонятными сагунтцам, размахивали своими копьями и щитами, а когда в них пустили тучу стрел и камней, умчались прочь во всю прыть, поворачивая голову, чтобы еще раз показать свои насмешливые лица.

Осажденные различали среди темной многочисленной толпы воинов броню некоторых всадников, сверкавшую как золото. Это были карфагенские полководцы, богачи Карфагена, которые сопровождали Ганнибала: сыновья зажиточных купцов, отправляющиеся в поход скорее как пастухи для овец, чем как вожди для воинов. Одетые в металл с головы до пят для предохранения от ран, они, как и положено купцам, более интересовались захватом и распределением добычи, чем поиском славы в сражениях.

В стороне от карфагенян знатоки различали с городских стен другие отряды осаждающей армии. Например, люди с кожей молочного цвета, с вислыми усами и рыжими волосами, связанными узлом на макушке, были галлы. Они снимали с себя одежду и высокие сапоги из невыделанной кожи, чтобы искупаться в реке. Другие воины – бронзовые и настолько худые, что их кости выступали, почти прорывая кожу, – были африканцы из оазисов великой пустыни, таинственные люди, которые дробью своих барабанчиков заставляли спускаться луну и, играя на флейте, вынуждали танцевать ядовитых змей.

Среди осаждающих также виднелись крупные лузитаны с крепкими, как колонны, ногами и широкими плечами. А вот жители Бетики, днем и ночью неразлучные со своими обожаемыми лошадьми, и так всю жизнь. Вот враждебные кельтиберы, косматые и грязные, щеголяющие своими рубищами. Вот северные племена, которые поклонялись одиноким камням и при свете луны собирали таинственные травы для колдовства и приготовления любовных напитков. Словом здесь собрались все люди, имеющие жестокий нрав вследствие постоянной борьбы с голодом. Это были варварские породы, о которых рассказывали ужасные вещи, считая их способными пожирать после сражения трупы побежденных.

Балеарские пращники вызывали смех своей варварской надменностью. На стенах толковали о необычайных нравах, которые царили на Балеарских островах, и толпа разразилась смехом, глядя на этих людей, почти нагих, держащих в руке палку с заостренным концом, которая заменяла им копье, и имеющих три пращи: одну – обмотанную вокруг головы, другую – висящую у пояса и третью – в руке. Пращи эти были сделаны из конского волоса, тростника и воловьих жил. Их использовали попеременно в зависимости от расстояния, на которое следовало метать снаряды.

Эти люди жили на своих островах в суровых условиях – в пещерах или в щелях между скалами, упавшими друг на друга, а обращению с пращой обучались с детства. Родители клали хлеб на некотором расстоянии от детей, и дети не могли его съесть, пока не сбивали метко брошенным камнем. У балеарцев было две страсти: хмельные напитки и женщины. На войне они пренебрегали пленными, за которых могли бы получить хороший выкуп, первым делом захватывая женщин, и зачастую могли обменять шестерых сильных рабов на одну рабыню.

На Балеарских островах не знали золота и серебра. Старейшины, догадываясь о пагубном влиянии денег, запретили ввозить монеты, поэтому балеарские пращники, находясь на службе у Карфагена и не имея возможности привезти заработок домой, тратили все на выпивку или щедро платили блудницам, грязным и жалким, следовавшим за армией.

Местные обычаи балеарцев очень веселили сагунтцев. По уверениям тех путешественников, кто посещал острова, на свадьбе у балеарцев было принято, чтобы новобрачная доставила удовольствие всем гостям, отдавшись им прежде, чем мужу. А на похоронах труп колотили до тех пор, пока все кости не превращались в обломки, после чего тело запихивали в узкую урну и закапывали под кучей камней.

Но как только разговор заходил о балеарских пращах, становилось не до смеха. Эти пращи были ужасны. Они кидали на большое расстояние мелкие снаряды из обожженной глины, имевшие острые концы и снабженные издевательскими надписями, адресованными тому, кто получит удар. А в сражениях балеарцы метали камни с такой силой, что их не могла выдержать лучшая кованая броня.

Позади этой многочисленной воинственной толпы бродили оборванные женщины всех рас и голые, исхудалые ребятишки, не знающие своих отцов. Нахлебники войны, которые шли в хвосте армии, чтобы воспользоваться добычей победы. Женщины старели еще в ранней молодости от переутомления и побоев и умирали, брошенные на краю дороги. Дети смотрели, как на отцов, на всех воинов своей нации, несли на плечах во время переходов дрова или походные котелки, а в минуты жестокого сражения, когда тело сливалось с телом, проскальзывали между ногами врагов, чтобы кусать их, как бешеные ласки.

На стене Актеон встретил Соннику, смотревшую на вражеский стан, озаренный первыми солнечными лучами. Прекрасная гречанка бежала в Сагунт накануне ночью, сопровождаемая рабынями и стадами, перевозя в свой торговый дом часть богатств виллы. Но нельзя было перевезти само жилище с его живописью и мозаикой, дорогую мебель и всю роскошную столовую посуду, которые должны были достаться победителю.

И гречанка, и грек видели сквозь листву садов террасу виллы с ее статуями, голубиную башню и кровли домов для рабов, где лазило несколько человек, точно еле заметные насекомые. Там были грабители. Быть может, они забавлялись, пуская стрелы в азиатских птиц со сверкающими перьями и избивая рабов, больных и старых, вынужденно покинутых во время бегства. Над платанами сада поднимался дым костра. Гречанка и ее возлюбленный угадывали, что там происходят разрушение и грабеж. Соннику охватывала грусть, но не от того, что она теряла часть своих богатств, а от сознания, что варвары убивают ее любовь, разрушая места, которые были свидетелями первых тревог и первых вспышек страсти с афинянином.

Настало утро, и сагунтский народ закричал от негодования. По Змеиной дороге шло несколько групп пьяных проституток в обнимку с вражескими воинами. Это были волчицы порта, презренные куртизанки, которые проводили ночи подле храма Афродиты и которым воспрещался вход в город. Когда в порту появились первые карфагенские всадники, волчицы с восторгом последовали за ними. Привыкшие к грубым ласкам людей всех наций, они не удивились присутствию этих воинов, столь разных по костюму и племенам. Сухопутные волки ничем не отличались от морских волков. Проститутки обожали сильных мужчин, хищников, которые сокрушали их в своих когтях. Вот почему эти волчицы шли за карфагенянами в воинский лагерь, довольные в глубине души тем, что могут безнаказанно приблизиться к городу и поиздеваться над осажденными жителями, выплеснуть ненависть, накопившуюся в течение многих лет унижения.

Куртизанки пели, как сумасшедшие, покачиваясь в жадных и трепещущих желанием руках воинов, которые оспаривали их, точно стремясь растерзать. Волчицы упивались дорогими винами из амфор, захваченных на виллах, накидывали на свои плечи ткани с золотым шитьем, за минуту пред тем украденные. Нумидийцы смотрели на своих новых подруг влажными глазами газелей, увенчивая этих женщин венками из полевых цветов, а проститутки, разражаясь пьяным хохотом, ласкали волокнисто-курчавые головы эфиопов, смеявшихся в ответ, как дети, и показывающих свои острые зубы людоедов.

Волчицы порта предавались любви под деревьями, возле длинных рядов лошадей, привязанных к углам палаток, выставляя свою наготу и этим как бы нанося циничное оскорбление осажденному городу, а сагунтцы, которые оставались бесстрастными пред лицом многочисленной армии врага, дрожали от гнева за бойницами стен при виде оскорбления, наносимого им куртизанками.

– Несчастные!.. Дуры!.. Безмозглые самки!..

Их поносили горожанки, бледные от ярости и, казалось, готовые соскочить вниз, чтобы напасть на проституток, а те хохотали, лежа навзничь на траве, обнажив свои тела и как бы призывая всю вражескую армию насладиться.

Новый повод для негодования заставил снова накалиться страсти на стенах Сагунта: некоторые из горожан узнали одного карфагенского воина, который ехал впереди группы всадников. Его прекрасное умение сидеть верхом, спокойная важность, с которой он держался в седле, словно пришитый, многим напомнили великолепное шествие праздника в честь Минервы. Когда же воин соскочил с лошади и снял шлем, вытирая пот, все узнали это лицо, издав крик негодования. Это был Алорко. Еще и он!.. Очередной неблагодарный по отношению к городу, осыпавшему этого варвара вниманием и почестями! Его долг царька заставил забыть братский прием Сагунта!

И горожане, ослепленные гневом, стали целиться из луков в Алорко, но стрелы не могли достигнуть места, где расположились лагерем кельтиберы.

Однако раздосадованная толпа вскоре смогла немного приободриться: горожане на стене расступались, когда к ним величественной поступью приближался Тэрон, жрец Геркулеса, смотревший на врага и равнодушный к народному обожанию, которое его окружало.

Сагунтцам казалось, что они видят самого Геркулеса, который покинул свой храм в Акрополе, чтобы снизойти на стены. Жрец шел почти обнаженный, только громадная львиная шкура покрывала его. Когтистые лапы лютого зверя соединялись на груди Тэрона, а голова была увенчана, как шлемом, львиным черепом, оставленным в шкуре. Львиная голова была со щетинистыми усами, острыми зубами и желтыми стеклянными глазами, которые сверкали среди непокорной золотистой гривы. В правой руке жрец держал без малейшего усилия дубовый ствол, который служил ему дубиной, как божественному Гераклу.

Тэрон был выше всех вокруг на целую голову. Толпа любовалась его округлыми и сильными грудными мышцами, похожими на щиты, и его руками, на которых выступали вены и жилы. Казалось, это виноградные лозы вьются под кожей по мускулам, а ноги напоминали колонны. Он был так мускулист, что его голова выглядела маленькой посреди могучих плеч. Грудь его при вздохе издавала звук, как кузнечные меха, и все люди отступали, боясь прикоснуться к этому живому механизму, такому же сильному, как осадная машина, кидающая громадные камни.

Молодые щеголеватые друзья Сонники, которые даже в этот решительный час не забыли накрасить лицо, следовали за ней и призывали толпу расступиться.

– Привет тебе, Тэрон! – закричал Лакаро. – Посмотрим, что станет делать Ганнибал, когда встретит тебя в бою.

– Приветствуем сагунтского Геркулеса! – кричали другие молодые щеголи, чуть не падая в обморок от восторга и опираясь на своих мальчиков.

Гигант смотрел на лагерь, где начинали раздаваться звуки труб и собирались воины, чтобы строиться в отряды. К городским стенам стали приближаться пращники, благоразумно держась под защитой зданий и рельефа местности. Должно было начаться сражение. На стенах сагунтские стрелки натянули луки, а юноши подтаскивали поближе камни, чтобы скидывать на врага. Старики заставляли женщин удалиться, а возле одной из лестниц, ведущих со стены вниз, среди небольшой группы разглагольствовал философ Эуфобий, не обращая внимания на негодование слушателей.

– Прольется кровь! – кричал он. – Вы все погибнете. И из-за чего?.. Я вас спрашиваю: что вы выиграете, не подчинившись Ганнибалу? У вас всегда будет повелитель, и лучше быть друзьями Карфагена, чем Рима. Осада затянется, и вы умрете с голоду. Я буду последним из тех, кто выживет, так как мне издавна знакомы лишения, как верные друзья. Но вторично спрашиваю вас: зачем вам быть в союзе с римлянами, а не с карфагенянами? Живите и наслаждайтесь! Предоставьте мясникам проливать кровь и прежде, чем вздумаете убивать людей, поучитесь у своих мудрецов. Если бы вы не пренебрегали моей мудростью, если бы вместо того, чтобы презирать меня, следовали моим советам, вы бы не очутились запертыми в своем городе, как лиса в западне.

Хор проклятий и ряд грозящих кулаков были ответом философу.

– Паразит! Нищета поработила твой дух и заставила тебя думать только о своей шкуре! – кричали ему. – Ты хуже тех волчиц, которые продаются варварам.

Эуфобий, заносчивость которого росла по мере возбуждаемого им негодования, хотел возразить, но сдержался, заметив темную тень, заслонившую ему свет. Гигант Тэрон стоял перед ним, глядя на него с таким же презрением, как смотрел на слонов, которых осаждающие держали за рекой. Он слегка поднял свою левую руку, как бы намереваясь отбросить щелчком насекомое, и лишь только коснулся лица наглого философа, как тот упал на лестницу стены с окровавленной головой. Эуфобий безмолвно, без малейшей жалобы, скатывался по ступеням, как человек, привыкший к подобным ласкам и убежденный в том, что страдание преходяще.

В то же мгновение туча черных точек, точно стая птиц, просвистела над стенами. Слетели черепицы, отскочили куски штукатурки зубцов, и некоторые из стоявших на стене свалились с разбитой головой. Из бойниц, как стремительный ответ, полетели камни и стрелы. Началась оборона города.