Актеон никому не говорил об этой встрече. Более того: спустя несколько дней он почти забыл о ней. Город выглядел спокойным, занятым приготовлениями к празднествам в честь Минервы, уверенным в покровительстве своего союзника Рима, поэтому в памяти Актеона воспоминание о свидании с африканцем скоро приобрело смутное впечатление сновидения.

Быть может, слова Ганнибала были не более чем высокомерием молодости. Ненавидимый богачами своей страны и не имеющий других союзников, кроме тех, которых он сам себе нашел среди местных племен, африканец не дерзнет атаковать город, состоящий в союзе с Римом, нарушая этим договор Карфагена.

К тому же грек находился в состоянии сладостного опьянения: он проводил все время в объятиях Сонники или у ее ног, в прохладе внутреннего двора виллы, слушая лиры рабынь, игру флейтисток и глядя на танцовщиц из Гадеса, причем возлюбленная венчала цветами его голову или возливала на нее дорогие благовония.

Иногда его мятежный дух путешественника и человека войны, привыкшего к движению и борьбе, восставал против такой слабости. Тогда он направлялся в город. Там беседовал со стрелком Моксом и прислушивался к разговорам на Форуме, где, не подозревая о наступлении Ганнибала на Сагунт, рассуждали о том, что, возможно, африканский вождь предпримет что-либо против них, и смеялись над его могуществом, полагаясь на мощь своих стен и еще более – на покровительство Рима. Рим повторит на берегах Иберии свои сицилийские победы над карфагенянами!

У Актеона завязалась тесная дружба с кельтибером Алорко. Ему нравилась гордая надменность варвара, благородство его чувств и почти религиозное почитание, которое он проявлял к греческой культуре. Его отец, старый и больной, был царьком одной из народностей, которая в горах Кельтиберии пасла большие стада лошадей и быков. Алорко был единственным наследником и спокойно ожидал того дня, когда станет править этим грубым, жестоким народом, который в своем постоянном стремлении к краже лошадей создает повод для войны, а в голодные годы спускается с гор, чтобы грабить земледельцев долины. Алорко с детства посещал Сагунт вместе с отцом, и греческие нравы произвели на маленького варвара такое сильное впечатление, что, когда он стал юношей, его самым страстным желанием оказалось вернуться в этот приморский город. Теперь Алорко жил в Сагунте с несколькими слугами кельтиберами, держа великолепных лошадей и пользуясь уважением сагунтцев почти так же, как гражданин. Он оставался глух к ласковым призывам старого властителя, близкого к смерти, вернуться под родной кров.

Алорко хотел участвовать на праздниках в честь Минервы, чтобы восхитить греков города своим выступлением на конных состязаниях и завоевать лавровый венок. Варвар также был очень благодарен Актеону, который, пользуясь влиянием Сонники, убедил городское начальство разрешить кельтиберу быть в числе всадников большой процессии, которая поднимется в Акрополь, чтобы отнести первые колосья в храм Минервы.

В дни, когда афинянин нежился среди песен и ароматов, изнемогая от ласк гречанки, которая, казалось, сгорала в огне последней страсти своей жизни, он вскакивал на рассвете с ложа, перекидывал через плечо лук и в сопровождении двух прекрасных собак бежал прочь с виллы. Он торопился в поля Сагунта охотиться на диких котов, которые спускались с ближайших гор.

Однажды на охоте у него произошла интересная встреча. Был полдень; солнечный свет падал вертикально, и собаки после длительного бега остановились, заливаясь лаем, перед лесом вековых фиговых деревьев, ветви которых доходили до земли, образуя тенистые навесы из листвы. Актеон, заставив своих зверей замолчать, осторожно двинулся вперед с луком наготове и, раздвинув завесу из листьев, увидел в центре площадки, образованной деревьями, двух своих друзей: Ранто и Эросиона.

Юноша сидел на земле перед кучей красной глины, из которой медленно что-то вылепливал. Он хмурился и громко посвистывал. Пастушка, полностью обнаженная, с бесстыдством прекрасной невинности, довольная тем, что ею восхищаются, улыбалась Эросиону, слегка краснея каждый раз, когда художник поднимал глаза от глины и устремлял их на модель.

Актеон окинул взглядом ценителя все формы ее юного тела. Он, как истинный грек, испытывал эстетическое удовольствие при виде красоты, только-только созревшей. Он восхищался ее девичьей, едва заметной, грудью, а также легким изгибом бедра и всеми линиями тела, чем-то напоминающими спокойные волны. Это сходство с морскими волнами, легкий намек на Пенорожденную Афродиту, придавало дополнительную прелесть ее чистоте, грации прекрасной и сильной девы в сочетании с очарованием юной кокетки. Изысканный греческий вкус заставлял Актеона восхищаться свежестью форм, мысленно сравнивая их с прекрасным, но уже зрелым богатством Сонники.

Ранто, увидев голову грека, выглядывающую из-под листьев, пронзительно вскрикнула и бросилась прятаться за фиговым деревом, за которым оставила свою одежду. Среди листвы раздалось блеяние коз, напуганных криком пастушки, и рогатый скот высунул из-за низко свисающих ветвей свои лоснящиеся морды с влажными глазами и изогнутыми рогами.

– Это ты, афинянин? – сказал Эросион, хмуро поднимаясь. – Ты напугал Ранто своим неожиданным появлением.

Затем он добавил со злостью:

– Ранто – твоя рабыня, я знаю это. И я также знаю, что ты владелец гончарной мастерской, в которой я работаю. Ты сильно поднялся с того утра, когда мы встретили тебя на Змеиной дороге. У тебя теперь есть Сонника Богачка, которую любовь сделала твоей рабыней.

– Я никому не хозяин, – просто ответил грек. – Я ваш друг и хорошо помню, что первый хлеб, который я ел в городе, я получил из ваших рук.

Эросион, казалось, обрел уверенность с этими словами.

– На что ты смотришь, афинянин? На эту глину? Как ты, должно быть, мысленно потешаешься надо мной! Я убежден, что не служу искусству. Бывают моменты, когда я думаю, что способен создать великое произведение: я задумываю его, я вижу его так, как будто оно стоит готовое перед моим мысленным взором, но когда я запускаю пальцы в глину, то чувствую свою криворукость, и мне хочется плакать. Ах! Если бы я только мог поехать в Грецию!

И он произнес эти слова как мольбу, сердито глядя на глину, из которой с некоторой неопределенностью уже начали проступать формы Ранто, но в уменьшенном виде.

– Если бы ты знал, сколько мне пришлось ее уговаривать, чтобы заставить показать божественную наготу тела!.. Не удивляйся. Она из породы варваров, она боится палки своего деда пастуха. Он сразу принялся бы охаживать внучку этой палкой, если бы увидел то, что сейчас видел ты. Я рассказал Ранто о наших скульпторах, перед которыми самые красивые гетеры оспаривают честь раздеться догола. Я уверил ее в том, что ее госпожа делала то же самое в Афинах. И это стало единственным, что убедило ее. Но как скопировать это божественное тело? Как наполнить бездушную глину жизнью, циркулирующей под кожей?

В отчаянии Эросион грозил кулаком неоконченной глиняной статуэтке, как будто хотел раздавить ее одним движением руки или ноги. Затем он встрепенулся и решительно произнес:

– Я сильнее своей криворукости. Я потрачу годы и даже больше, если потребуется, пока не увижу во всей красе воспроизведенное божественное тело моей Ранто. Я больше не вернусь к гончарному кругу, даже если старый лучник изобьет меня до смерти. Когда я начал свою работу над статуэткой, то хотел, чтобы статуэтка была представлена в процессии на празднике в честь Минервы. Ранто несла бы ее на голове, и толпа собралась бы, чтобы увидеть мое творение. Я просто жду момента вдохновения, счастливой полосы. Кто знает, не сжалятся ли надо мной завтра музы, и тогда я с легкостью встану на ноги, чтобы исполнить то, о чем мечтаю…

И, всецело поддавшись мечтательному порыву, юный художник рассказал афинянину о том, как грезит славой:

– Если мне удастся закончить статуэтку, этим я обеспечу себе достойное будущее, и когда-нибудь мое имя с перечислением заслуг будет выгравировано на стене Форума, чтобы эту надпись с благоговением читали жители города. Я навсегда оставлю гончарное дело. Я подарю свою статуэтку Соннике после того, как моей работой налюбуется весь Сагунт во время праздника в честь Минервы. А твоя любовница, которая так щедра, отправит меня в Грецию на одном из своих кораблей. Я увижу Афины, и смогу воочию восхититься тем, что ты там видел, и тогда… тогда!.. Посмотри, Актеон, что скрыто за листвой. Что ты видишь на горе Акрополя? Ничего особенного: стены из больших камней, колоннады, крыши храмов, но ни одной статуи, которая издалека показывала бы славу города. Говорят, что над афинским Акрополем возвышается гигантская фигура Афины Паллады, вся из бронзы и золота, с копьем, которое, кажется, пылает на солнце и направляет, как маяк, моряков, находящихся далеко в море. Это правда? Что ж, я ночи напролет мечтаю о чем-то подобном и вижу Эросиона, великого художника, вернувшегося из Афин, воздвигающего на нашем Акрополе колоссальное произведение. Быки Гериона![118] Большие, просто огромные, с золотыми рогами, сияющими, как факелы. А позади – Геракл, покрытый шкурой Немейского льва, как Тэрон, его жрец на великих праздниках Сагунта. И высоко вздымается его дубина, которая послужит маяком для всех мореплавателей Сукронского залива… Эх! Если бы я когда-нибудь взялся за эту работу!..

Ранто, надев тунику, вышла из укрытия и в страхе приблизилась к Актеону, глядя с почтительностью и одновременно краснея при воспоминании о своей шокирующей наготе. Эросион, взволнованный рассказом о своих мечтах, горел желанием начать лепить все сначала. Он смотрел на свою работу и, казалось, раздевал глазами пастушку, чтобы сразу же запечатлеть ее в виде статуэтки.

Афинянин понимал, что его присутствие мешает юной паре.

– Работай, Эросион, – сказал он. – Стань великим художником, если сможешь. У тебя такая модель, что позавидовали бы скульпторы Афин. Теперь, когда я знаю, что вы здесь прячетесь, то постараюсь не беспокоить вас своим присутствием.

И Актеон так и сделал. Он не вернулся в фиговый лес, оставив юную пару пребывать в своем тайном уединении: юношу, движимого амбициями, и девушку, покоренную любовью.

* * *

Настал день праздника в честь богини Минервы. Молва о торжестве распространилась далеко за пределы Сагунта, и в город прибывали караваны диких кельтиберов, чтобы поглядеть на греческие торжества.

Земледельцы оставили свои работы по сбору урожая и, одетые в лучшее платье, с рассветом стали стекаться в город, чтобы присутствовать на празднике богини полей. Они несли большие связки ржи, украшенные цветами, в подарок богине, и белых ягнят, перевязанные лентами, чтобы возложить на жертвенник.

Когда взошло солнце, город оказался наполненным многочисленной разношерстной толпой, которая сновала по Форуму или спешила к берегам реки Беатис-Перкес, чтобы присутствовать на состязании наездников.

Возле Беатис-Перкес устроили большой стадион, где должно было происходить состязание знатнейших граждан Сагунта. Сенаторы, охраняемые группой наемников, присутствовали на празднике, заняв места на длинных белых сиденьях. Сыновья коммерсантов и богатых землевладельцев, вся сагунтская молодежь ждала сигнала начала скачек, опираясь на свои легкие копья и держа наготове поводья своих коней, а животные обнюхивали друг друга и кусались, чуя близость состязания.

Дали знак к началу скачек, и все юноши, поставив левую ногу на крючок копья, вскочили на своих коней и помчались сплоченной массой вдоль стадиона. Огромная толпа народа разразилась криками восторга при виде великолепной группы наездников, почти распластавшихся на шее своих лошадей. Всадники как бы составляли с конями одно существо, взмахивающие своими копьями и окутанные пылью, сквозь которую виднелись ноги животных и их животы, почти касающиеся земли. Безудержный галоп длился долго. Но постепенно наездники, менее искусные или на менее выносливых лошадях, стали отставать и останавливаться, более не надеясь на победу. Количество всадников заметно уменьшилось. Последний участник скачек, не сошедший с дистанции, либо тот, кто все время скачет впереди остальных, должен был получить венок, и толпа билась об заклад на кельтибера Алорко или афинянина Актеона, которые находились с первого момента во главе наездников.

Горожане, которые не хотели ждать окончания скачек под палящим солнцем, следовали вдоль берега реки, пока не достигали крепостных стен, в тени которых юноши сражались пешими или даже без оружия, на кулаках, чтобы получить приз за доблесть. Другие зрители, более мирные, возвращались к Форуму, где под сводами портиков изящные молодые люди соревновались за лавровый венок, предназначенный для самых искусных в музыке и пении. Лакаро и его друзья, сидя в креслах из слоновой кости и держа рядом с собой симпатичных мальчиков-рабов, обмахивающих своих господ миртовыми ветвями, играли на флейте либо на лире и при этом распевали греческие стихи со слащавой женственной интонацией. Некоторые слушатели смеялись, стараясь делать это вполголоса, но другие, хоть и полные негодования, молчали, зачарованные искусством, которое воздействовало на их грубые сердца даже в такой женственной форме.

Ближе к полудню обширное пространство Форума наполнил, точно раскатами грома, гул возбужденной многочисленной толпы. Это народ возвращался с конных состязаний и аплодировал победителю. Самые горячие почитатели стащили отважного Алорко с его скакуна и несли на плечах. Лавровый венок обвивал волосы кельтибера, непокорные и покрытые пылью. Актеон шел подле него, приветствуя его победу по-братски, без малейшего чувства зависти.

Певцы, прерванные этими восторженными криками, снова заняли свои места и взяли инструменты. Лавровый венок достался Лакаро среди всеобщего равнодушия, без всяких приветствий, кроме аплодисментов рабов. Весь восторг города был связан с победителем конных состязаний. Народ ликовал, дивясь силе и ловкости.

Настал торжественный момент: должна была начаться процессия. В торговом квартале рабы натянули над улицей от крыши к крыше зеленые и красные ткани, чтобы создать тень. Окна и балконы были увешаны многоцветными коврами с затейливыми рисунками, рабыни ставили у дверей жаровни для возжигания благовоний.

Богатые гречанки, сопровождаемые прислужницами, которые несли складные сиденья, направлялись на поиски зрительских мест к лестницам храмов или к лавкам на Форуме. Народ группировался вдоль домов, с нетерпением ожидая процессии, которая составлялась за городскими стенами. Толпы ребятишек, совершенно голых, бежали по улицам, размахивая миртовыми ветками и выкрикивая приветствия в честь богини.

Внезапно толпа наблюдателей всколыхнулась, разразившись криками восторга. Торжественная процессия в честь Минервы вошла через ворота Змеиной дороги и медленно приближалась к Форуму, шествуя по кварталу торговцев, которые были организаторами праздника.

Впереди шествовали, держа в руках оливковые ветви, почтенные старцы с длинными бородами и белоснежными волосами, увенчанными зеленью, в белых мантиях, спадающих широкими складками. За ними следовали самые уважаемые граждане, вооруженные копьем и щитом, со спущенным на глаза забралом греческого шлема, горделиво выставляющие силу мускулатуры своих рук и ног. Далее шли красивейшие юноши города, увенчанные цветами и поющие гимны хвалы в честь богини, и хоры мальчиков, пляшущих с детской грацией, держа друг друга за руку и образуя причудливую цепь. Затем следовали молодые девушки, дочери богачей, одетые в белые льняные туники. Девушки несли в руках, как приношения, легкие тростниковые корзинки, прикрытые вуалями, скрывавшими инструменты для жертвоприношения богине, а также хлебы из пшеницы нового урожая, предназначенные для возложения на алтарь, и пучки золотистых колосьев. Чтобы яснее отметить привилегированное положение богатых девушек, позади них шли рабыни, неся складные сиденья, отделанные слоновой костью, и зонтики из полосатой ткани с густыми многоцветными кистями на конце ручки.

Группа рабынь, избранных за свою красоту, во главе которых шла Ранто, несла на головах большие амфоры с водой и медом для возлияний в честь богини. Позади них шествовали все музыканты и певцы города, увенчанные розами и в широких белых одеяниях. Они ударяли по струнам лир, играли на флейтах, а несколько греков из горшечной мастерской Сонники, которые были на своей родине странствующими певцами, пели отрывки о Троянской войне перед многочисленной толпой варваров, которая почти не понимала их, но дивилась мелодичным переходам строф Гомера.

Толпа заволновалась, поднимая головы, чтобы лучше видеть салиев, священных танцовщиков Марса, которые приближались совершенно нагие, вооруженные мечами и щитами. Два раба несли на плечах ряд висящих на палке бронзовых гонгов, по которым второй раб ударял колотушкой, и под эти звуки бронзы салии, ударяя своими мечами о щиты и издавая дикие крики, исполняли пантомимы, напоминающие главные события из жизни богини Минервы.

Вслед за этим шумом, который приводил в неистовство улицы, заставляя чернь краснеть от восторга, следовала группа девочек, поддерживающих тончайшее покрывало, на котором знатнейшими гречанками города было выткано сражение Минервы с титанами. Это было приношение, которое предназначалось для нового храма богини.

Замыкая процессию, приближался священный конный отряд, состоящий из богатейших горожан, гарцующих на горячих конях, которые своими беспокойными движениями заставляли многочисленную толпу отступать к стенам. Без седла и всякой сбруи, кроме уздечки, заставляя своих коней становиться на дыбы, они представляли тобой отважных наездников. У более пожилых всадников голова была прикрыта, по афинскому обычаю, большой шляпой; молодые люди либо надели крылатый шлем Меркурия, либо ехали с непокрытой головой, на которой короткие кудри были перехвачены лентой огненного цвета. Алорко красовался в своем венке победителя, а Актеон, который ехал рядом с ним на одном из коней кельтибера, улыбался многочисленной толпе, глядящей на него с истинным почтением, как если бы он был мужем Сонники и распоряжался ее несметными богатствами. Всадники с некоторой гордостью смотрели на свои мечи, висевшие у пояса и ударявшиеся о конские бока, а затем поглядывали вверх, на Акрополь, и на город, раскинувшийся ниже, как бы выражая уверенность, что Сагунт может жить спокойно и в полной безопасности.

Толпа, возбужденная блестящей процессией, шумно приветствовала Соннику, когда она, окруженная рабынями, появилась на террасе большого здания, которое принадлежало ей в торговом квартале и служило складом товаров. Ведь она была организаторшей празднества, она заплатила за покров для Минервы, она перенесла в Сагунт прекрасный афинский праздник. В воздухе распространялся ароматный дым жаровен, из окон сыпался на процессию дождь роз, сверкало оружие, и в те моменты, когда стихал гул толпы, издали доносились звуки лир и флейт, аккомпанирующих нежной мелодией голосам певцов Гомера.

Суровые кельтиберы, прибывшие, чтобы присутствовать на празднике, молчали, пораженные видом процессии, которая ослепляла их блеском оружия, драгоценностей и пестрой смесью одеяний. Коренные сагунтцы поздравляли своих сограждан, греков, любуясь великолепием праздника.

Но блестящей процессией торжество не заканчивалось. Вечером ожидались увеселения для народа, праздник бедняков. Должен был состояться забег с зажженными светильниками вдоль городских стен. Моряки, гончары, земледельцы, свободный и несчастный люд порта и деревни – каждый из них побежит с пылающим факелом в руке, в память о Прометее, даровавшем людям огонь. Тот, кто обежит вокруг города и вернется с горящим светильником, станет победителем. Те же, у кого факел погаснет, или те, кто будет двигаться слишком медленно, чтобы защитить огонь, подвергнутся освистанию и побоям многочисленной толпы. Даже богачи говорили с увлечением об этом народном празднике.

Возле Акрополя, когда наибольшая часть процессии была уже в его стенах, Алорко заметил среди толпы кельтибера, ехавшего на взмыленном коне и делавшего знаки «приблизься».

Алорко, выехав из рядов священного конного отряда, направился к всаднику с вопросом:

– Чего ты хочешь?

– Я из твоего племени, а твой отец – мой царь. Чтобы прибыть в Сагунт, я провел в пути три дня без отдыха. Твой отец умирает и призывает тебя. Старейшины племени приказали мне не возвращаться без тебя.

Актеон последовал за своим другом, тоже оставив всадников священного отряда, и стал свидетелем диалога с гонцом, не понимая ни слова, но угадывая по бледному лицу Алорко, что дело плохо.

– Плохие новости? – наконец спросил Актеон.

– Мой отец при смерти и зовет меня.

– И что ты собираешься делать?

– Немедленно ехать. Мое племя требует моего присутствия.

Два всадника стали спускаться от Акрополя к городским воротам. За ними последовал гонец.

Актеон разделял скорбные чувства друга и в то же время начинал ощущать любознательность путешественника, которую так часто пробуждали рассказы самого Алорко о кельтиберах.

– Хочешь, я поеду с тобой? – спросил у него Актеон.

Алорко молча взглянул на грека с благодарностью, но чуть позже, когда заговорил, то отказался от сопровождения, сославшись на то, что должен уехать сейчас же, ни с кем не простившись.

Да, Актеон хотел бы перед отъездом попрощаться с Сонникой. Возможно, она оказалась бы против разлуки… И это стало причиной, чтобы подобно другу кельтиберу отправиться в путешествие немедленно.

– Тогда обойдусь без прощаний, – непринужденно произнес грек. – Соннике проще будет смириться, если она услышит от раба, а не от меня, что мне нужно уехать на несколько дней. Со мной она может начать спорить, а с рабом – нет, ведь он только передаст весть. Хочешь ехать немедленно? Что ж, мы отправимся вместе. Я буду сопровождать тебя. Мне хочется поближе познакомиться с этой страной и с обычаями местного населения, с ее храбрыми и суровыми жителями, о которых ты мне рассказывал столько хорошего.

Они миновали город; улицы были пусты. Весь народ поднялся в Акрополь. Актеон заехал на секунду в склад Сонники, чтобы известить ее рабов о своем отъезде, и затем последовал за своим другом, выехав вместе с ним за пределы крепостных стен.

Алорко жил в одном из домов предместья, громадном здании с обширными конюшнями и широкими дворами, где непрерывно звучала речь племен внутренних районов Пиренейского полуострова. Пять кельтиберов находились здесь во время пребывания Алорко в Сагунте, присматривая за лошадьми и прислуживая в доме, как челядь.

Узнав, что нужно ехать, сыны гор закричали от восторга. Они томились от праздности в этой плодородной и богатой стране, нравы которой ненавидели, и с поспешностью стали готовиться к отъезду.

Солнце заходило, когда все пустились в путь. Алорко и Актеон ехали впереди, прикрыв головы плащами, облаченные в льняные кирасы, согласно кельтиберскому обычаю. Каждый вооружился широким и коротким мечом, прицепив его к поясу, а также взял по кожаному щиту. Пятеро слуг, вооруженные длинными копьями, и гонец замыкали процессию, подгоняя двух мулов, которые везли одежду и провизию для путешествия.

Этот вечер путешественники еще ехали по дорогам сагунтской земли. Проезжали среди полей, обработанных и плодородных, мимо красивых вилл и деревушек, которые теснились вокруг одинокой крепостной башни, служащей им защитой. С наступлением ночи расположились подле убогой горной деревеньки. Здесь кончались владения Сагунта. Далее жили племена, находившиеся почти всегда во враждебных отношениях с Республикой.

* * *

На следующее утро грек увидел совершенно новый пейзаж. Море и зеленая долина остались позади, так что теперь кругом виднелись лишь горы и горы: одни – покрытые обширными сосновыми лесами, другие – красные, с мысами из голубоватого камня и густым кустарником. Кустарник при приближении путешественников трепетал листвой, из которой вылетали тучи испуганных птиц или выскакивали зайцы, в безумном ужасе проносившиеся между ногами лошадей.

Здесь не было дорог, проложенных людьми. Лошади пробирались с трудом по следам, которые оставались после других путешественников, много раз обходили груды камней, свалившихся с вершин, и преодолевали ручьи, пересекающие путь. Актеон вместе с Алорко и остальными поднимался по горам, взбираясь на вершины среди криков орлов, которые неистовствовали от ярости при виде вторжения в их спокойные области, куда люди проникали лишь время от времени. Путешественники спускались в овраги, глубокие расщелины, где царил сумрак, как в могиле, и хлопали крыльями вороны, привлеченные падалью.

Иногда вдали показывалась небольшая долина, или по ту сторону ручья обнаруживалась группа хижин с глиняными стенами и соломенной крышей, в которой было проделано отверстие для освещения жилища и выхода дыма. Женщины, костистые и прикрытые шкурами, окруженные голыми ребятишками, выходили из своих логовищ, чтобы издали поглядеть на караван, с выражением неприязни и тревоги, точно проезд нескольких незнакомцев мог принести одни лишь бедствия. Другие, более молодые, с обнаженными ногами и опоясанные передниками, косили тощую рожь, которая еле подымалась, точно золотистая пелена, раскинутая на белеющей и скудной почве. Девочки, сильные и некрасивые, с почти мужскими мускулистыми телами, спускались с гор, неся большие связки ветвей за спиной. Мужчины же, с густыми спутанными волосами, спадающими на их смуглые и бородатые лица, в тени орешников и красных дубов плели воловьи жилы для щитов или обучались метать дротики и владеть копьем.

На самых возвышенных местах дороги появлялись всадники на маленьких лошадях с длинной и грязной шерстью, имеющие сомнительный вид не то пастухов, не то разбойников со своими кожаными доспехами и длинными копьями. В продолжение нескольких минут они внимательно изучали едущих и затем, определив их силы и придя к заключению, что на них трудно будет напасть, возвращались к своим стадам, которые паслись в глубоких расщелинах гор, покрытых кустарниками. Бесчисленные стада овец и коров, привыкших к дикому уединению, с блеянием и мычанием убегали, заслышав приближение каравана. Между розмарином и тимьяном, растущими на косогорах, сновали, точно муравьи, стаи перепелов, ищущих корма. При звуке лошадиных копыт они тревожно взлетали, проносясь со свистом над головами путников.

Актеон дивился грубым нравам этого народа. Хижины были сделаны из красной глины или из камней, скрепленных глиной. Крыши – из ветвей. Женщины, более сильные, чем мужчины, выполняли самые трудные работы, и только мальчики в этом отношении помогали своим матерям. Юноши вооружались копьем и под руководством стариков учились сражаться как пешими, так и конными, укрощали жеребцов, спрыгивая с них на землю и снова вскакивая на всем скаку, а также обучались продолжительно стоять на коленях, оставаясь неподвижными, со свободными руками, чтобы владеть мечом и щитом.

В некоторых селениях путешественников принимали с традиционным гостеприимством и проявляли еще более внимания, узнав в Алорко наследника Эндовеллико, главы племени Бараеко, которое испокон веков пасло свои стада на берегах Халона. С наступлением ночи гостям уступали лучшие кожаные постели, прикрытые для смягчения сухой травой. В честь каравана насаживали на вертел теленка, поджаривая на громадном огне, а когда путешествие возобновлялось, то женщины, стоя у входа своих жилищ, останавливали Алорко, предлагая в больших глиняных ковшах горькое пиво, приготовленное в долинах, и хлеб из желудевой муки.

Алорко пояснял афинянину обычаи своего народа. Люди собирали желуди, служившие им основной пищей, держали эти древесные плоды на солнце до полного высыхания, затем шелушили, мололи и складывали в амбары запас муки на шесть месяцев. Этот хлеб, дичь и молоко составляли главную пищу.

В прежние времена, когда мор скота оставлял здешних жителей без стад, когда поля не давали урожая и голод губил народ, более сильные поедали слабых, чтобы самим существовать. Рассказы об этом Алорко слышал от стариков своего племени, передающих это, как легенду отдаленных времен, когда Нэтон, Аутубэль, Наби и другие боги страны, разгневанные своим народом, насылали на него столь ужасную кару.

Молодой кельтибер продолжал рассказывать о нравах своего племени. Некоторые из женщин, которые с таким мужеством работали на полях, быть может, только накануне разрешились от бремени. Согласно обычаю, как только младенец появлялся на свет, его сейчас же погружали в воду ближайшей реки, чтобы этим способом, ведущим многих к смерти, закалить, сделав мужественным и нечувствительным к холоду. Мать после родов немедленно вставала с постели и продолжала свою работу, муж же занимал ее место, ложась вместе с новорожденным. Женщина, еще не оправившаяся после родов, заботилась об обоих, окружая вниманием сильного мужа, как бы благодаря его за тот плод, который он даровал ей.

Несколько раз караван встречал на своем пути по краям тропинок постели из травы, на которых лежали люди, мрачные и жалкие. Мухи целыми тучами жужжали вокруг их голов; возле руки лежащего стояла амфора с водой. Ребенок, сидя на корточках подле постели, отгонял веткой насекомых. Это были больные, которых родные, следуя древнему обычаю, выносили на край дороги, чтобы умилостивить богов, показывая их страдания, а также чтобы проезжающие мимо путники помогали им своими советами и давали лечебные средства из далеких стран.

Сильные мужчины обтирались лошадиной мочой, чтобы укрепить мускулы. Единственной роскошью этих людей было оружие, и они любовались, как неоценимыми драгоценностями, бронзовыми мечами, привезенными с севера полуострова, и стальными мечами, изготовленными в Билбилисе и отточенными на песках его знаменитой реки. Гибкие доспехи, сделанные из нескольких слоев льняной ткани или из кожи и украшенные металлическими нашлепками, служили им оборонительным вооружением, с которым кельтибер не расставался даже в постели. Они спали на разложенном плаще, с оружием под рукой, готовые сражаться при малейшей тревоге, нарушающей их сон.

После трехдневного путешествия караван вступил во владения племени Алорко. Горы расступились на обе стороны Халона, образуя веселые долины, покрытые пастбищами, по которым бегали табуны диких лошадей с вьющимися гривами и волнистыми хвостами. Женщины выходили из своих селений, чтобы приветствовать Алорко, а мужчины с копьями в руках выезжали верхом, чтобы присоединиться к каравану. В первой деревне, где они остановились, какой-то старик сказал Алорко, что отец его, могущественный Эндовеллико, находится в предсмертной агонии; в следующем же селении, куда они прибыли спустя несколько часов, он узнал, что великий глава народа скончался на рассвете.

Все воины племени, пастухи и земледельцы выезжали на лошадях, чтобы следовать за Алорко. Когда прибыли к деревне, где проживал царь, конвой уже представлял собою небольшую армию.

В дверях родительского дома – здания, сооруженного из красного камня и древесных стволов, – Алорко увидел своих сестер в платьях, расшитых цветами, и в ожерельях, от которых вверх уходили металлические прутья, соединенные над головой и образующие клетку, с верхушки которой спускалась траурная вуаль. Сестры Алорко так же, как и другие женщины, которые их сопровождали, жены военачальников племени, скрывали свою печаль по поводу смерти повелителя и улыбались, как будто накануне праздника.

Старость считалась несчастьем у кельтиберов, которые презирали жизнь и, когда не было войны, сражались ради развлечения. Умереть в постели казалось почти бесчестием, и единственное, что смущало семью Эндовеллико, это то, что столь прославленный воин, ужас соседних племен, умер убеленный сединами, погасив свою жизнь, как гаснет факел. И это после того, как он направлял своего коня в гущу стольких сражений, обрушивая свой меч, словно молнию, на стольких врагов.

Платье и лицо Актеона привлекли к себе внимание всего народа. Многие из кельтиберов никогда не видели ни одного грека и рассматривали чужеземца неприязненным взглядом, вспоминая разговоры о коварстве и ловкости, с которыми эллинские купцы наживались на кельтиберах, когда те спускались с гор в Сагунт для продажи серебра, добытого в рудниках.

Алорко успокоил своих.

– Это мой брат, – сказал он на наречии своего племени. – Мы вместе жили в Сагунте. Притом он не из этого города. Он издалека, из страны, где люди почти боги, и он приехал со мной, чтобы познакомиться с вами.

Женщины смотрели на Актеона с изумлением, узнав о его почти божественном происхождении, которое ему приписывал Алорко.

Путешественники спешились и вошли в громадную хижину, которая служила дворцом царя. Обширное помещение, почерневшее от дыма и освещаемое лишь узкими отдушинами, служило местом собрания и совета военачальников племени. В одном углу, где было проделано большое отверстие в крыше, служащее печной трубой, лежал громадный камень, на котором горели поленья. В стену была вделана каменная доска с грубо высеченной на ней фигурой бога племени, который удавливал двух львов. На стенах висели копья и щиты, а также шкуры диких зверей, витые рога и белые черепа животных, очевидно, являвшиеся охотничьими трофеями. Вдоль стен тянулась каменная скамья, которая заканчивалась подле очага, там где стояло высокое каменное сиденье, покрытое медвежьей шкурой. Это было место царя.

Воины, постепенно входя, размещались на скамье.

Один из старейшин племени, взяв Алорко за руку, проводил его к почетному царскому месту.

– Садись здесь, сын Эндовеллико. Ты единственный его наследник и ты достоин стать нашим главой. Мужество и благоразумие твоего отца пребывают в тебе.

Большинство воинов поддержали одобрительными взглядами слова степенного старца.

– Где находится тело моего отца? – спросил Алорко, взволнованный этой простой церемонией возведения на трон.

– С тех пор как взошло солнце, тело находится на лугу, где отец обучал тебя ездить верхом и владеть оружием. Юноши нашего племени охраняют усопшего. Завтра, когда взойдет солнце, будет погребение, достойное столь великого правителя. Засим ты как новый царь дашь нам повеления по поводу дел, касающихся племени.

Алорко посадил грека подле себя. Женщины внесли факелы, так как с наступлением сумерек через узкие отдушины еле проникал бледный и трепетный полусвет. Сестры Алорко с опущенным взглядом и в платьях, расшитых цветами и свободно облекающих их крепкие девичьи фигуры, стали обходить воинов, предлагая им в роговых чашах хмельной медовый напиток и пиво. Некоторые из мужчин пили очень много, не теряя своей степенности. Говорили о деяниях Эндовеллико, точно он умер много лет тому назад, и о великом предприятии, на которое, без сомнения, их поведет его преемник, намекая не раз загадочными словами на дело, подлежащее обсуждению совета на следующий день.

Начался ужин. У кельтиберов не было в обычае, как у приморских народов, есть за столом. Они продолжали сидеть на каменной скамье. Женщины клали подле них пшеничный хлеб, который из-за особой торжественности пиршества заменял собой обычные хлебы из желудиной муки. Другие женщины несли по кругу большую чашу, наполненную кусками жареного мяса, из которого еще сочилась кровь, и каждый воин брал себе кусок концом своего меча. Рога, наполненные питьем, переходили из рук в руки, и грек Актеон принимал их изящным жестом, когда соседи передавали ему чаши с дружественными словами, которые были ему непонятны.

После окончания ужина вошли несколько юношей с трубами и флейтами. Зазвучала своеобразная мелодия, она передавала веселье охоты и ярость, с которой сражающиеся обрушиваются на врага. Гости приходили в возбуждение, и многие из них, более молодые, выскочив на середину покоя, начинали танцевать с ловкостью гимнастов. Это была пляска, которой кельтиберы заканчивали все свои пиршества: буйные телодвижения, являющиеся как бы испытанием для мускулов и проявлением силы. Задолго до полуночи воины разошлись, оставив Алорко и Актеона одних в этом большом, наполненном копотью помещении, где трепетало пламя факелов, окрашивая кровавым отблеском варварские украшения стен. Оба легли спать на постелях из травы, не раздеваясь и с оружием подле себя, как спал весь народ этого племени, всегда опасающийся нападения соседей, привлекаемых многочисленностью их стад.

На рассвете спустились на большой заливной луг, где находился под охраной труп Эндовеллико. Весь народ собрался в этой долине у реки: юноши на лошадях со своими копьями и в полном вооружении; старики, сидя в тени дубов; женщины и дети – подле дровяного костра, на котором лежал труп царя.

Эндовеллико был облачен в свое воинское одеяние. Волосы его спускались по бокам шлема с тройным гребнем. Серебристая борода спадала на панцирь из бронзовой чешуи. Руки, обнаженные и мускулистые, были опущены на кельтиберский меч с коротким клинком, сужающийся к концу, а ноги были покрыты широкими перекрещивающимися ремнями сандалий. Щит, на котором был выгравирован бог племени, сражающийся со львами, служил подушкой для головы покойного.

Когда прибыли Алорко и Актеон, к ним приблизился тот же старик, который накануне приветствовал наследника царя. Этот старейшина был самый мудрый человек племени и много раз давал советы Эндовеллико перед тем, как тот отправлялся в смелые походы. В исключительных обстоятельствах старейшина вспарывал священным мечом живот пленников, чтобы по трепетанию их внутренностей прочесть будущее. В других случаях он отсекал руки побежденным врагам, чтобы посвятить богу племени, и прибивал эти конечности к дверям царской хижины, дабы умилостивить божество. Тайна возвещалась его устами, и весь народ смотрел на него с удивлением и страхом, как на существо, могущее изменить движение солнца и уничтожить в одну ночь чужие посевы.

– Приблизься, сын Эндовеллико, – сказал старейшина торжественно. – Взгляни на свой народ, который избирает тебя как сильнейшего и достойнейшего, чтобы наследовать твоему отцу.

Старец обратил вопрошающий взгляд на многочисленную толпу, и воины выразили одобрение, ударяя в свои щиты и издавая такие же крики, какими они ободряли себя, вступая в бой.

– Теперь ты наш царь, – продолжал старик. – Ты будешь отцом и стражем своего народа. Чтобы закрепить возлагаемую на тебя власть, ты получишь наследие твоего отца… Снимите щит!

Двое юношей поднялись на верхушку костра и, подняв голову Эндовеллико, взяли щит с изображением бога и вручили его Алорко.

– Этим щитом, – сказал старик, – ты прикроешь свой народ от ударов врага… Дайте меч!

Юноши взяли меч, вырвав его из окаменевших рук правителя.

– Опояшь себя им, Алорко, – продолжал старейшина. – Этим мечом ты защитишь нас, и он, как молния, ударит туда, куда последует твой народ для битвы. Приблизься, молодой царь.

Сопровождаемый стариком, Алорко приблизился к дровам, на которых покоился его отец. Юноша отвернулся, чтобы не видеть трупа, боясь пробудить в себе чувство скорби, которое вызвало бы у него слезы в присутствии народа.

– Клянись Нетоном, Аутубелем, Наби, Каулецом, клянись всеми богами нашего племени и всех племен, которые населяют эту землю и ненавидят чужеземцев, прибывших морем, чтобы красть наши богатства. Клянись быть верным твоему народу и всегда следовать тому, что тебе будут советовать военачальники племени!.. Клянись в этом телом твоего отца, от которого скоро не останется ничего, кроме пепла!..

Алорко дал клятву, и воины вторично ударили в свои щиты, издавая возгласы радости.

Старейшина с необычайной ловкостью взобрался на костер и стал искать что-то под панцирем трупа.

– Возьми, Алорко, – сказал старик, спустившись и вручая новому правителю медную цепочку, на которой висел дискообразный предмет из того же металла. – Это лучшее наследство твоего отца: сальвацион[119], который сопровождал его во всех предприятиях. Нет ни единого воина в Кельтиберии, который не носил бы с собой яда, чтобы умереть прежде, чем стать рабом победителя. Этот яд изготовлен мною для твоего отца. Я потратил целый месяц, чтобы извлечь сок из дикого сельдерея, и одна его капля убивает, как молния. Если когда-либо ты будешь побежден, выпей, и ты умрешь прежде, чем твой народ узрит своего царя с отсеченной рукой и служащим рабом неприятелю.

Алорко повесил цепочку на шею, спрятав на груди наследство своего отца, и после этого вернулся к Актеону, под дубы, где сидела группа старейшин.

Юноши, которые остались на лугу, побежали с зажженными факелами вокруг костра. Пламя лизнуло смолистые дрова, и вскоре дым и огонь охватили труп.

Воины племени, прославившиеся своей храбростью и силой, приблизились, гарцуя на своих лошадях вокруг огня.

Размахивая копьями, они хриплыми выкриками перечисляли деяния умершего царя, и народная масса присоединяла к ним свои возгласы. Воины напоминали о бесчисленных сражениях, из которых покойный выходил победителем, о смелых походах, во время которых он ночью нападал на беспечного врага, сжигая его жилища и ставя бесчисленные виселицы с пленными. Говорили о его выдающейся силе, о ловкости, с которой он укрощал самых диких жеребцов, и о благоразумии, которое проявлялось во всех его приказах.

– Он защищал от вражьей руки двери наших домов! – восклицал один из воинов, проносясь галопом, точно призрак среди дыма и пламени.

И толпа кричала с выражением скорби:

– Эндовеллико!.. Эндовеллико!..

– Его страшились все племена, и имя его было почитаемо, как имя бога!..

Толпа снова повторила несколько раз имя царя, как бы оплакивая его.

– Своим каменным кулаком он убивал быка на бегу и отсекал голову врага одним ударом своего меча.

– Эндовеллико!.. Эндовеллико!..

И так продолжалось погребение вождя племени. На костре вздымались языки пламени, густой дым загрязнял лазурь неба, а глашатаи, неутомимые в провозглашении доблестей их покойного царя, продолжали скакать вокруг костра, точно черные демоны, увенчанные искрами, заставляя своих коней перепрыгивать через пылающие головни. Когда останки Эндовеллико провалились внутрь костра, скрывшись среди пепла и догорающих поленьев, началось сражение в честь покойного.

Группы конных воинов со щитом на груди и поднятым мечом в руке сблизились и стали яростно сражаться, как будто являлись непримиримыми врагами. Лучшие друзья, братья по оружию, они направляли страшные удары друг против друга с энтузиазмом народа, который превращает битву в развлечение. Чтобы еще более прославить память умершего, должна была пролиться кровь. Лошади падали при столкновении, но всадники продолжали борьбу пешими, сцепляясь в рукопашной, заставляя щиты звенеть от ударов. Когда несколько воинов, залитых кровью, вынуждены были отступить и битва приняла характер нешуточного сражения, причем в схватку ввязались даже женщины и дети, взбудораженные зрелищем, Алорко повелел трубить, давая этим знак к окончанию боя, и сам кинулся в гущу сражающихся, чтобы разнять наиболее упорных.

Погребение кончилось. Рабы сбросили остатки костра в реку, и толпа, увидев, что праздник окончен, подняла в последний раз рога, наполненные пивом, чтобы воздать честь новому царю, а затем стала расходиться по своим селениям.

Военачальники направились к жилищу царя, чтобы держать совет.

Афинянин шел рядом с Алорко, выражая изумление, вызванное варварскими и воинственными обычаями кельтиберов. Так как грек не понимал их языка, военачальники спокойно отнеслись к тому, что он сел на совете подле нового царя и слушал слова, не предназначенные для чужих ушей.

Старейшина-кудесник громко говорил среди почтительного молчания воинов. Актеон догадался, что старик рассказывает о событиях чрезвычайной важности, происшедших за несколько дней до прибытия Алорко. Быть может, речь шла о союзе дружественных племен, некоем выгодном грабительском походе, предпринимаемом смельчаками.

Грек видел, что Алорко слегка погрустнел, словно ему говорили о чем-то неприятном, чему противилось его сердце. Воины пристально смотрели на молодого царя, выражая глазами восторг и согласие со словами старика. Алорко совладал с собой и внимательно слушал речь, а когда она закончилась, то после долгого молчания сказал несколько слов и решительно кивнул.

Суровые военачальники радостно приняли решение своего главы и толпой вышли из царской хижины, спеша поделиться новостью с остальными воинами.

Когда грек и кельтибер остались одни, последний сказал с грустью:

– Актеон, завтра я уезжаю со своими. Я начинаю исполнение обязанностей царя и вождя. Я должен вести мой народ на битву.

– Могу я сопровождать тебя?

– Нет. К тому же я не знаю, куда мы идем. У моего отца был могущественный союзник, которого я не могу тебе назвать, и теперь он призывает меня, не говоря зачем. Весь народ проявляет большое воодушевление по поводу этого похода.

После долгой паузы Алорко добавил:

– Ты можешь оставаться здесь до тех пор, пока пожелаешь. Мои сестры будут повиноваться тебе, как если бы ты был самим Алорко.

– Нет, после твоего отъезда мне здесь делать нечего. За один день я видел достаточно, чтобы познакомиться с кельтиберами. Я возвращаюсь в Сагунт.

– Хорошо тебе, ведь ты можешь вернуться к обычной жизни греков, к пирам Сонники, к сладостному покою этих торговцев. Хотел бы я, чтобы этот покой никогда не нарушился и чтобы для меня было возможно вернуться в дом Сонники в качестве друга.

Оба долго молчали, как бы мысленно взвешивая свои мрачные соображения.

– Ты вернешься из своего похода, нагруженный богатствами, – сказал грек, – и приедешь в Сагунт, чтобы весело истратить их.

– Да будет так! – пробормотал Алорко. – Но я чувствую, что нам никогда больше не придется встретиться, Актеон. Если же мы свидимся, то лишь для того, чтобы проклясть богов, которые заставили нас снова встретиться. Я направляюсь на битву, не зная против кого, и, быть может, мне придется пойти против самого себя, против веления собственного сердца.

Они больше не говорили, боясь высказать свои мысли.

Грек и кельтибер крепко обнялись. Потом, как последний прощальный привет, в знак братской дружбы, поцеловали друг друга в глаза.