На улицах между тем началось страшное смятение. С быстротой молнии распространилась по городу весть о событии в соборе, и народ собирался толпами защищать права любимого государя.

Как бы ни было хорошо подготовлено и обдумано покушение, оно разбилось о преданность граждан династии Медичи.

Архиепископ Франческо Сальвиати, такой находчивый и неустрашимый на совещаниях, оказался при исполнении замысла не искуснее своих единомышленников. Он отправился с толпой вооруженных людей ко дворцу синьории, чтобы напасть на него. Но, вместо того чтобы тотчас же ворваться во дворец, что было бы легко, ведь это не крепость, Сальвиати решил известить о своем приходе гонфалоньера Чезаре Петруччи. Кроме того, Сальвиати оставил часть своих людей в одной из комнат, смежных с приемной, чтобы по условному знаку они бросились к своему предводителю и арестовали гонфалоньера вместе с приорами.

Чезаре Петруччи, узнав, что архиепископ желает его видеть по важному делу, прервал обед, за которым сидел с приорами, и вышел в приемную.

– Ваше посещение совершенно неожиданно, ваше преосвященство, – с улыбкой обратился он к Сальвиати. – Я думал, что вы на празднестве во дворце Медичи. Чем я могу служить вам?

Его спокойная речь смутила Франческо Сальвиати.

– Я пришел сюда, Чезаре Петруччи, – начал он, запинаясь, – чтобы передать вам или, вернее, синьории поручение святейшего папы, не терпящее отлагательств.

Он остановился и бросил взгляд на дверь соседней комнаты, за которой его люди ждали знака броситься ему на помощь.

– Так говорите, ваше преосвященство, – сказал гонфалоньер. – Приказание святейшего папы будет всеми нами благоговейно исполнено.

– Дело в том… – продолжал Сальвиати, – я хотел…

Он замолчал опять. Было условлено, что из собора явится посол с известием об исходе убийства. Что же медлит Якопо Брачиолини, которому он поручил это?

– Так в чем же дело? – спросил Чезаре Петруччи, в голове которого вдруг шевельнулось подозрение. – И отчего вы постоянно смотрите по сторонам? Ждете кого-нибудь?

Он подбежал к двери, прежде чем Сальвиати успел ему помешать. Первое лицо, которое увидел гонфалоньер, был Якопо Брачиолини, стоявший перед ним с растерянным видом. Шум в соседней комнате, крики и смятение на улице не оставляли времени на рассуждение.

– Стража, сюда! – громко крикнул Чезаре. – Здесь измена! Арестуйте всех, кого найдете!

Сопровождавшие архиепископа люди услыхали шум, произведенный вбежавшими солдатами. Некоторые хотели поспешить на помощь своему предводителю, но они были незнакомы с обстановкой дома и не знали, что раз затворенная дверь комнаты отпирается только ключом, который имеют одни служащие.

Архиепископ и Якопо Брачиолини были уже арестованы, когда приступили к открытию упомянутой двери. Отчаянный бой начался между заговорщиками и людьми Чезаре Петруччи, хватавшими для укрощения бунтовщиков все, что попадалось под руки, – даже кочерги и кухонную посуду.

Приоры, как были безоружными во время обеда, так и заперлись в высокую башню, лестницу которой защищал гонфалоньер со своими людьми. Подоспевшие с улицы толпы восставших были встречены каменным градом. И здесь улица наполнилась народом, собравшимся защищать Медичи, шум битвы заглушали крики:

– Палле, Палле!

Дело противников семьи Медичи было проиграно.

* * *

Тотчас же после убийства Джулиано пришел в палаццо Якопо Пацци его племянник Франческо, случайно нанесший себе тяжелую рану в исступлении, с которым он нападал на свою жертву. Бледный, истекая кровью и шатаясь, явился он в комнату дяди, ожидавшего его в полном вооружении, чтобы вместе вести отряды на предполагаемую уличную битву.

– Скорее, дядя, попробуйте добиться, чего можете. Я не могу держаться на лошади и боюсь, что мы проиграли наше дело.

– Промахнулись? – воскликнул Якопо. – Оба спаслись?

– Один только Лоренцо, – ответил Франческо, сверкая глазами. – Джулиано не ускользнул от меня, но на улицах шум, и народ поднимается за Медичи. Может быть, вам удастся спасти то, что нам еще возможно спасти.

Якопо не расспрашивал больше. Еще недавно он напрасно предупреждал родственников об опасности и о возможности неблагоприятного исхода их предприятия. Теперь он был связан с их судьбой и решил, по крайней мере, дорого продать свою жизнь. С отрядом вооруженных людей бросился Якопо к дворцу синьории, где ярость битвы возрастала с каждой минутой. Его людям удалось проникнуть в здание, но толпа народа загородила дорогу. Никто не слушал и не обращал внимания на слова Пацци, призывавшие народ примкнуть к нему, чтобы возвратить оружием отнятую свободу. Флорентийский народ не понимал свободы после того, как десятки лет чувствовал себя счастливым под владычеством им самим избранного правителя.

– Смерть изменникам! Палле, Палле! – был единственный ответ на его слова.

Со схваченным второпях оружием бросился народ на вооруженных мятежников; со всех сторон полетели камни в бунтовщиков.

Якопо Пацци повернул лошадь назад и с отчаянием в душе помчался домой. Нельзя было терять времени: только немедленное бегство могло спасти его от страшной участи. Около кровати, на которой лежал раненый племянник, сидела Валерия, когда Якопо вбежал в комнату. Она вскрикнула, увидев родителя.

– Отец, отец, что с вами?

Он судорожно сжал руку Франческо.

– Все кончено, – произнес он глухим голосом. – Мы погубили нашу жизнь и свободу. Спасайся, если можешь, а ты, Валерия, иди немедленно в монастырь Монтичелли. Я не могу взять тебя с собой, так как бегу в Романью к Риарио, куда последуешь и ты, как только я найду пристанище.

Валерия бросилась к отцу.

– Отец, вы говорите, что участвовали в заговоре против Медичи, хотели убить Лоренцо и Джулиано?! – воскликнула она вне себя. – Скажите, что это неправда, что вы не хотели совершить такого ужасного дела.

– Не суди меня, дитя мое, – мрачно ответил Якопо. – Я согрешил и тяжело искуплю вину. Прощай. Да сохранит Господь твою невинную голову!

Он в последний раз горячо прижал дочь к груди, потом быстро вырвался и через несколько минут покинул дом с небольшою кучкой преданных людей, чтобы бежать из города.

На улицах между тем смятение утихало, но горячие приверженцы Медичи не удовлетворились тем, что восстание было так скоро подавлено; за смерть Джужиано, пользовавшегося у народа почти таким же расположением, как и Лоренцо, флорентийцы требовали крови убийц. Во дворце синьории запертые пленники были беспощадно изрублены, духовные лица из свиты архиепископа – убиты на улице, а головы их с торжествующими криками – надеты на пики.

Народ требовал немедленного суда над зачинщиками заговора, и тотчас же оба Сальвиати и Якопо Брачиолини были повешены на окнах дворца.

Оставалось еще найти самих убийц, которым удалось скрыться от ярости преследователей.

До Лоренцо и окружающих его друзей дошло известие, что толпа окружила дома Сальвиати Пацци, ища преступников. Если бы даже Лоренцо и хотел в эту минуту, он не в силах был бы остановить разбушевавшиеся страсти; он слишком хорошо знал, что народ, считавший себя правым в преследовании врагов, не потерпит, чтобы препятствовали его расправе.

Из присутствовавших рыцарей и дворян никто не подумал об опасности, грозившей семьям несчастных заговорщиков. Только Ферранте Саграмора, никем не замеченный, вышел из залы.

«Валерия! Валерия!» – вот была его единственная мысль, когда он бежал в свою квартиру, где быстро надел кольчугу и затем так же поспешно направился к палаццо Якопо Пацци.

Шум и гвалт раздавались вокруг, отрубленные головы, изуродованные части тел указывали путь, куда идти. Перед великолепным домом Пацци собралась толпа народа, грозно потрясавшая кулаками и указывавшая на окна. Часть ее, очевидно, искала там Франческо Пацци, спрятавшегося в одной из больших комнат. Ферранте с силой расталкивал толпу, чтобы пройти к дому; его пропустили, ведь многие знали, что он принадлежал к свите Лоренцо. Комнаты, которые он быстро обежал, представляли картину полного разорения; чернь, не находя Франческо, уничтожала все, что ей попадалось под руку.

Но вот раздались крики из какой-то комнаты.

Милосердый Боже, не голос ли это Валерии, которую оставили одну без защиты в покинутом мужчинами доме?

Обезумев от ужаса, Ферранте распахнул последнюю находящуюся перед ним дверь, за которой раздавались крики: в руках двух мужчин отчаянно билась девушка, стащенная с кровати раненого брата, которого она хотела защитить своими слабыми силами. В один прыжок Ферранте очутился около нее, ударил мечом по руке одного из державших ее мужчин и, пользуясь испугом другого, тоже выпустившего Валерию, прижал дочь Якопо Пацци к себе.

– Идите со мной, Валерия, – сказал Ферранте. – Я защищу вас, не бойтесь.

Но находившиеся в комнате люди уже оправились от изумления, вызванного появлением незнакомого рыцаря, хотевшего лишить их одной из жертв. В то время как одни бросились к Франческо и, стащив его с кровати, грубо поволокли из дома, другие окружили Ферранте.

– Что вы хотите делать с девушкой? – кричали ему. – Она из рода изменников, вы не имеете права брать ее с собой! Вы сами изменник!

Ферранте замахнулся мечом; глаза его метали молнии.

– Эта девушка – моя невеста, – воскликнул он звучным голосом. – Я положу на месте всякого, кто прикоснется к ней.

Нападающие отступили перед страшным взглядом рыцаря. Ферранте скорее вынес на руках, чем вывел Валерию из комнаты, которую тотчас же покинули и его недавние противники, поспешившие присоединиться к шествию, волочившему Франческо в синьорию.

– Куда вы ведете меня? – спросила оцепеневшая от ужаса девушка, когда Ферранте проводил ее через заднюю дверь в сад.

– К бенедиктинцам, – ответил Ферранте после краткого размышления. – Чтобы спасти вас, есть только одно средство, и вы должны согласиться на него.

Они пошли глухими переулками и пустынными улицами. Валерия решилась еще раз спросить, куда Ферранте ведет ее. Какая-то тяжесть сдавливала ей голову и путала мысли. Из пережитого с утра ужаса выделялась только одна успокоительная мысль, что Валерия под защитой своего рыцаря.

Они достигли монастыря. Ферранте приказал привратнику позвать отца настоятеля.

– Отец, – обратился Ферранте к пришедшему игумену, – вы давно меня знаете и всегда были мне другом. Дайте и сегодня мне доказательство вашего расположения, которым всегда удостаивали меня, и немедля повенчайте меня с этою девушкой.

– Пресвятая Богородица, будь милосерда к нам! – воскликнул настоятель. – В уме ли вы, сеньор Ферранте? Это дочь Якопо Пацци, которую я хорошо знаю, и с ней я должен повенчать вас?

– Для меня нет другого выхода. Я должен защитить ее и могу сделать это только на правах мужа. Поторопитесь, отец мой, некогда ждать.

– Вы навлечете этим на себя немилость государя.

– Его гнев ничего не значит для меня в сравнении со святым долгом, который я обязан исполнить. Решайтесь, отец, и ведите нас в церковь. Я заставлю вас силой, если вы не хотите добром.

Настоятель более не сопротивлялся. Он видел, что не отделается от графа Саграмора. Молча направился священник к двери, ведущей в церковь.

– Войдите, я сейчас приду.

Валерия, оставшись с Ферранте вдвоем, упала к ногам своего спасителя.

– Ферранте, что вы хотите делать?

– То, что должен, чтобы спасти вас, как вы слышали сейчас, – твердо ответил Ферранте. – Все ваши обречены на смерть, и сами вы вместе с оставшимися в живых, за которыми не найдут вины, будете изгнаны из Флоренции. Только жену могу я защитить от такой участи. Если вы недостаточно любите меня, чтобы желать сделаться моей женой, то я, по крайней мере, имею право спасти вас.

– Я люблю вас, Ферранте, и именно поэтому не могу принять вашей жертвы. Разве вы не знаете, что мой приговор перейдет и на вас, если вы женитесь на мне? Оставьте меня идти моей дорогой. Меня, изгнанницу, примут в каком-нибудь монастыре, и Господь, сжалившись, сократит мои печальные дни.

Ферранте поднял ее с пола и прижал к груди.

– Когда-то я просил вашей любви, Валерия, и не заслуживал того, что вы подарили мне. Я разбил вашу чистую детскую веру, не думая о том, какие страдания я причиню вам, я следовал влечению сердца, привязавшегося к вам. Не говорите, что я приношу вам жертву, позвольте мне загладить старую вину, так часто мучившую меня во время нашей разлуки, и попробовать вознаградить вас за то горе, которое причинил вам.

Валерия подняла на него свои прекрасные заплаканные глаза.

– Нечестно с моей стороны принимать вашу руку теперь, когда у меня нет другого выхода. Дочь Пацци не может быть вашей женой.

– Долгие годы моей единственной мечтой было назвать женой дочь того человека, который имел право отказать мне. Сегодня, как и прежде, мои чувства неизменны, и вы тоже можете назвать нечестным, что я силой беру то, чего никогда не получил бы добровольно.

Настоятель вернулся в сопровождении двух монахов, чтобы совершить обряд венчания. Ферранте подал руку дрожащей девушке.

– Я молю вас о моем счастье, Валерия, о счастье, в котором мне так долго отказывали и которого я так страстно добивался. Успокойтесь, Валерия, я ничего не боюсь в будущем, кроме второй разлуки с вами.

Они подошли к алтарю, священник начал читать молитвы. Пожалуй, никогда прежде все, участвующие в церемонии бракосочетания, не обращали так мало внимания на обряд.

Настоятель часто прерывал службу и испуганно прислушивался к малейшему шуму, раздававшемуся с улицы. Дело было в том, что за полчаса до прихода Ферранте прибежали в монастырь задыхающиеся и испуганные Антонио Маффеи и Стефано да Баньоне, умоляя спрятать их. Когда явился Саграмора, настоятель решил, что тот прислан Лоренцо с требованием выдать спрятанных, поэтому теперь ежеминутно ожидал, что нападут на монастырь.

Ферранте тоже беспокоился, как бы ярость народа не обратилась сюда и не разрушила его плана.

Заключительные слова благословения были произнесены над стоящими на коленях. Ферранте поднялся и с благодарностью пожал руку священника:

– Вы будете свидетелем, что с этого часа она моя законная жена. Нет такой силы на свете, которая отняла бы ее у меня.

Ферранте обнял Валерию за талию и вышел с женой из монастыря, возвращаясь теми же обходами, как и прежде, в город, в свой дом, теперь единственное убежище Валерии на всем свете.

* * *

Казнь заговорщиков между тем продолжалась. Дотащив Франческо до синьории, его мучители также повесили этого юношу на оконной балке. Ни звука, ни слова, ни стона боли не вырвалось из его уст, пока его подвергали всевозможным пыткам во время пути. Только бледное лицо его исказилось от дикой ярости, и это выражение бессильной злобы не покинуло его даже после смерти, застыло в его мертвых чертах.

Около Франческо висел труп архиепископа в духовном облачении. Юного кардинала, клятвам которого поверили, что он не знал о существовании заговора, заключили в крепость. Убийства участников восстания продолжались еще несколько дней, жажды мести в народе нельзя было укротить. Еще восемьдесят соучастников заговора были выслежены и немедленно убиты там, где найдены.

Антонио Маффеи и Стефано да Баньоне могли только два дня скрываться у бенедиктинцев, а затем мстители нашли их и после страшных мучений и поруганий убили. Джованни Баттиста де Монтесекко был почти единственный, кого судили по закону. Бернардо Бандини удалось бежать в Константинополь, но несколько месяцев спустя турецкий султан Мехмед выдал его и, закованного в цепи, прислал во Флоренцию.

Якопо Пацци и его спутников узнали крестьяне деревни Кастаньо и схватили. Напрасно он умолял их лучше убить его, только не выдавать флорентийцам. Преданность семье Медичи и здесь была слишком велика для того, чтобы они исполнили его просьбу. Подобно своим единомышленникам, он испустил дух в руках черни. Даже над трупом его толпа надругалась: его вынули из фамильного склепа церкви Санта-Кроче и зарыли в могильной яме у городской стены, но через несколько дней вырыли и оттуда, чтобы с дикими издевательствами сбросить в реку Арно.

Печальная судьба постигла всех принадлежавших к этому роду. Ренато, отказавшийся от участия в заговоре, был казнен за то, что не донес о нем. Дальние члены этой фамилии, которых нельзя было уличить в знании заговора, были пожизненно заключены в темницы Вольтерры. Имения Пацци были конфискованы, имена и гербы стерты в тех церквях и зданиях, где они находились. Ни один из рода Пацци не имел права на преимущества, которыми пользовались граждане города. Тот, кто вступал с ними в родство, исключался с государственной службы.

Даже Гульельмо, зять Лоренцо, не избег вполне наказания, постигшего его родню. Несмотря на просьбы жены Бьянки, он долго жил в изгнании, частью в Фаэнце, частью на своей вилле недалеко от Флоренции.

Изображения заговорщиков, по обычаю того времени, были повешены в назидание у дворца подесты. Они были изображены повешенными головами вниз.

Лоренцо, получавший отовсюду доказательства горячего участия и преданности, сам положил конец произвольной мести. Он обратился к народу с прочувствованною речью, которую позднее записал Макиавелли. В этой речи Лоренцо благодарил людей за выказанную преданность и любовь, но уговаривал не заходить слишком далеко в наказании его врагов, чтобы не дать противникам Флорентийской республики нового основания для возмущения. Он говорил, что лучше собрать все свои силы и энергию против врагов, грозящих внешним границам и против которых надо теперь бороться.

Эта речь, верх совершенства умного политического расчета, достигла своей цели: возбужденная толпа начала успокаиваться и правитель мог принять все необходимые меры для защиты республики.

Никогда Лоренцо не пользовался большей властью, чем после этого события, призванного уничтожить его и весь его род. Допрос кондотьера Монтесекко открыл ему злые умыслы Риарио, зависимость папы от мятежников. Кроме того, он получил известие, что из Умбрии и Имолы к его границам приближаются армии. Надо было защитить Апеннинское ущелье, запасти провиантом Флоренцию, собрать войска и заключить союзы с соседними государствами. Предводителями отдельных отрядов были назначены испытанные приверженцы дома Медичи. С такою всестороннею подготовкой можно было с уверенностью смотреть в глаза приближавшемуся врагу.