Лоренцо на другой день поднялся рано, чтобы посвятить несколько часов делам до приезда кардинала, который после обедни в соборе должен был провести значительную часть дня во дворце Медичи, где предстояло большое торжество.

Приезд кардинала с виллы Пацци немного запоздал. Лоренцо, добросовестно исполнявший все церковные уставы, решил до приезда Рафаэля Сансони послушать раннюю обедню в соборе Санта-Мария. Ко времени возвращения Лоренцо из церкви высокий гость должен был прибыть из Монтуги[43].

Лоренцо поспешно оделся в приготовленный праздничный костюм и как раз собрался пройти через ряд великолепно украшенных для празднества комнат, когда встретил в дверях жену. Лоренцо еще не виделся с ней в это утро и подошел поздороваться.

– Куда вы идете так рано? – спросила Кларисса.

– К обедне. Кардинал приедет позднее, чем я думал. Примите его, Кларисса, и скажите, что я после ранней обедни возвращусь сюда, чтобы сопровождать его в храм. Но что с вами? Вы так бледны и, по-видимому, взволнованы.

Кларисса нерешительно взглянула на мужа.

– Будьте снисходительны, Лоренцо, и не смейтесь надо мной, – смущенно произнесла она. – Меня напугал сегодня дурной сон, и вообще все эти дни у меня тяжело на душе. Какое-то предчувствие говорит мне, что вы не должны покидать сегодня дом.

– Из-за сна, которого вы даже не рассказали мне? – со смехом возразил Лоренцо. – Для меня ново, что Кларисса Орсини стала придавать значение картинам, создаваемым во сне волнующеюся кровью и разлетающимся при первом появлении солнечного луча.

– Я знаю, что это наивно и глупо с моей стороны, но я не могу запретить сердцу мучительно сжиматься. Я видела во сне, что обрушился купол, под которым вы стояли, по собору текла широкая струя крови и на ступенях алтаря лежала закутанная фигура… Лоренцо, а если это предзнаменование, что вам грозит опасность?

Забыв обо всем от страха, Кларисса обвила руками шею мужа. Лоренцо наклонился к ней; сон нервной женщины не мог взволновать его, но что-то другое, странное и новое, шевельнулось в сердце, отчего Медичи, смущенный, не мог сразу найти слов для ответа.

– Кларисса, – сказал он наконец убедительным тоном, – напугавший вас дурной сон ничего не значит. Купол Брунеллески[44] не может обрушиться; он создан рукой мастера, чтобы пережить века. Вы нездоровы, и я охотно избавил бы вас от сегодняшних хлопот по случаю торжества, но, к сожалению, уже слишком поздно. Будьте мужественны, моя хорошая и умная супруга. Нельзя поддаваться мрачному настроению так, чтобы оно затеняло страхом наш здравый рассудок.

Давно не говорил Лоренцо так ласково с женой.

– Лоренцо, а если я потеряю вас теперь… именно теперь? – прошептала она все еще вне себя.

– Почему именно теперь, Кларисса? – нежно спросил Лоренцо.

Кларисса опустила руки, обвивавшие шею мужа, и в смущении отступила назад. Только в эту минуту она поняла, какое признание готово было вырваться у нее, и почувствовала глубокий стыд.

Лоренцо еще держал руку жены в своей; глаза его сияли.

– Сказать мне вам, Кларисса, то, в чем вы стыдитесь признаться мне? – заговорил он тихим голосом. – Вы боитесь потерять меня, потому что я дороже вам, чем вы хотите сознаться самой себе. И ведь именно теперь вы можете ожидать от меня, что я скажу вам наконец то, что вы давно должны были узнать, если бы захотели… Упрямая и все-таки дорогая моя малышка, я люблю вас… давно люблю… гораздо дольше, чем предполагаете вы, гордость и радость моей жизни!

Лоренцо поспешно удалился, будто не желая дать ей времени ответить. Клариссе казалось, что пол под ней колеблется, все вокруг завертелось, пока наконец счастье, наполнявшее ее, не нашло исхода в потоке горячих слез…

Кардинал Рафаэль Сансони прибыл через четверть часа после ухода Лоренцо, и его приняли донна Лукреция и Кларисса. Он совершил переезд из виллы в город верхом в сопровождении пизанского архиепископа и кондотьера Монтесекко, а теперь хотел переодеться во дворце, прежде чем отправляться в собор. После краткого пребывания он покинул со своей свитой дворец, у подъезда которого его встретил Лоренцо, отстоявший раннюю обедню и вернувшийся за гостем.

Франческо Сальвиати, чья обязанность заключалась в том, чтобы начать осаду синьории в то же время, когда совершится нападение в церкви, удалился с глаз Лоренцо под тем предлогом, что его вызывает мать для разговоров о семейных делах.

Лоренцо проводил кардинала до церкви, где ему было приготовлено почетное место напротив алтаря; кругом разместилась кардинальская свита и двор Медичи. Неудивительно, что храм переполнился народом: духовенство, светские лица, военные собрались, чтобы взглянуть на папского внука. Среди толпы притаились заговорщики. С оружием, спрятанным под одеждой, они беспокойными взглядами следили за свитой Медичи, среди которой, естественно, находилось множество верных людей, готовых защищать Лоренцо и Джулиано в минуту опасности.

Лоренцо слушал обедню стоя, так же как и все остальные, за исключением кардинала. Но он покинул свое место, когда увидел стечение народа и встал между Ферранте Саграмора и Анджело Полициано. Позади находились Стефано да Баньоне и Антонио Маффеи, оба в духовном платье.

Франческо Пацци и Бернардо Бандини стояли чуть в стороне; пение началось, когда Франческо тихонько дотронулся до руки товарища и прошептал:

– Джулиано опять нет.

– Он еще придет, может быть, – ответил Бандини.

– Мы не можем ждать его, пойдем за ним. Он должен прийти сюда.

Они вышли из храма через боковую дверь и поспешили во дворец Медичи. Джулиано, заболевший несколько дней назад лихорадкой, проснулся поздно и только что оделся, когда вошли Бернардо и Франческо.

Обращение бывших друзей осталось на вид прежним; оба притворно выражали чувство, которое прежде так искренно питали друг к другу. Джулиано скрывал упреки совести под деланой сердечностью, а Франческо превозмогал свою ревность и жажду отмщения, призывая на помощь необычайную силу воли, доступную только такому железному характеру, как его.

Франческо даже притворился перед Джулиано, что верит в смерть Фьоретты, желая убедить его, что не скрывает в душе никакого подозрения.

– Что же ты, Джулиано? – весело воскликнул Франческо, верный своей роли. – Разве ты не знаешь, соня, что служба началась? Иди скорее с нами. Мы незаметно скрылись, чтобы привести тебя. Кардинал давно в соборе, и твой брат, и все остальные.

Джулиано неохотно поднялся с кресла.

– Вы лучше сделаете, если оставите меня дома, – улыбаясь, возразил он. – Я нездоров и не могу долго стоять в церкви.

«Тебе недолго придется стоять», – подумал Франческо и прибавил вслух:

– Глупости, Джулиано; кардинал может обидеться, если тебя не будет. Тебе ведь тоже важно, чтобы он замолвил за тебя словечко святейшему папе. Что подумает кардинал о тебе? Ведь он сегодня твой гость так же, как и для Лоренцо.

Бернардо Бандини тоже полушутя поддерживал уговоры Франческо, и Джулиано наконец сдался. Его будущие убийцы заботливо закутали его в лиловый плащ, который знатные мужчины носили на улице.

– В соборе может быть холодно, – заметил Бандини, застегивая плащ на плече Джулиано; рука при этом как бы нечаянно скользнула по груди юноши.

Бандини обменялся многозначительным взглядом с Франческо, стоявшим сзади Джулиано, и воскликнул:

– Теперь скорее вперед! Иначе мы опоздаем!

Они спустились с лестницы на улицу.

– Он не носит под платьем кольчуги, – шепнул Бандини товарищу, отстав с ним на несколько шагов.

– Уверен ли ты? – спросил Франческо и, догнав Джулиано, обнял его за плечи. – Как я рад, что ты опять со мной; теперь начнется прежняя жизнь, когда мы делили вместе и радость, и горе.

Джулиано, сознавая, как виноват перед другом, был тронут его великодушием. Он ответил на объятие Франческо, не подозревая, что убийца хотел убедиться, не ошибся ли Бернардо и не защитился ли Джулиано кольчугой от его кинжала.

Они вошли в собор; сквозь густую толпу народа спутники провели Джулиано вперед, где встали по бокам его. Голос священника раздался от алтаря:

– Jubilate Deo omnis terra[45].

Хор ответил тем грустным напевом, который в старинных церковных мелодиях служил и для выражения хвалы.

Считанные минуты отделяли злой умысел от исполнения. Солнце бросало лучи на образ Христа над алтарем. Яркий свет играл на страдальческом, но все-таки кротком лике. Красные капли, вытекавшие из-под тернового венца, как бы увеличивались и медленно текли по бледному челу.

– Atque ab aeterna damnatione nos eripi, et in electorum tuorum jubeas grege numerari[46].

Взгляды заговорщиков устремились на жертву; руки убийц схватились за рукоятки мечей и кинжалов.

– Jesus Christus pridie quam pateretur, accepit panem in sanctas ac venerabiles manus suas…[47]

Святые слова… Затаив дыхание, каждый из заговорщиков ждет условного сигнала.

Священник обратился к молящимся; в руке его блестит украшенная драгоценными каменьями дароносица; толпа под звон колокольчика падает на колени.

– Hoc est enim corpus meum[48].

Громкий крик проносится по храму и заглушает голос священника; часть толпы испуганно поднимается; стоящие ближе к Джулиано, почти оцепенев от ужаса, видят, как Бернардо Бандини вытаскивает из раны на груди Джулиано окровавленный клинок и, размахивая оружием над головой, бежит.

Джулиано, пришедший в храм без оружия, а теперь еще и раненый, бросается в сторону, будто желая спастись, но это не удается: Франческо Пацци бросается на него. Раненный теперь уже смертельно, падает Джулиано под ударами бывшего друга, но Франческо никак не оставляет своей жертвы. Удар за ударом наносит он лежащему на полу, как будто каждая нанесенная рана вознаграждала его за пережитые по вине Джулиано страдания.

– Это за Фьоретту! – хрипло восклицает Франческо; последний взгляд умирающего падает на его искаженное бешенством лицо.

Как только Франческо и Бернардо начали действовать, оба священника бросились на Лоренцо Медичи, но Маффеи, не привыкший владеть оружием, вместо того чтобы пронзить шею Лоренцо, легко ранил его в затылок. Ударом кулака Лоренцо оттолкнул Стефано да Баньоне, быстро сбросил плащ и обернул вокруг левой руки, таким образом сделав себе щит, который можно подставлять под клинки. Ферранте Саграмора бросился между ним и нападающими и вышиб оружие из неумелой руки Маффеи.

Франческо Мори, бросившийся защищать Лоренцо, пал под кинжалом Бандини, хотевшего еще раз ударить Лоренцо, но напрасно: друзья и приверженцы уже окружили раненого государя, почти силой увели его, образуя из себя живую стену, пока не достигли ближайшего убежища в ризнице храма, чьи тяжелые, металлические двери Анджело Полициано запер перед врагами.

Разворачивалась картина неописуемого смятения. Храм наполнился диким шумом: стоявшие сзади узнавали только теперь, что произошло, и частью стремились вперед, частью – к выходам. Заговорщики, превратившиеся вдруг из преследующих в преследуемых, старались скрыться от толпы. Оружие, которое они держали в руках, выдавало их остальным, старавшимся помешать бегству.

Юный кардинал, оцепенев от ужаса, прижался к алтарю; несколько священников окружили его, защищая от нападения приверженцев Медичи, врывавшихся теперь с улицы, куда донеслась весть о случившемся. В соборе уже раздавался боевой клич Медичи: «Палле, Палле!»[49] Со всех сторон сбегались друзья и родственники Лоренцо, чтобы убедиться, жив ли он, невредим ли.

С триумфом, окруженный приверженцами, по-прежнему тесно сплотившимися около него, покинул Лоренцо ризницу, чтобы возвратиться в свой дворец. По дороге пришлось узнать о смерти брата, который лежал в храме, пронзенный девятнадцатью ударами клинка. Но не время было предаваться печали о преждевременно погибшем: еще неизвестен был исход восстания, и следовало мужественно защищать собственную жизнь и спокойствие государства.

Во дворец уже проникла не вполне ясная весть о чем-то ужасном, происшедшем в соборе. Кларисса находилась в руках служанок, одевавших ее для предстоящего пира, когда в комнату вбежала бледная свекровь с известием, что в соборе произошло покушение на жизнь Лоренцо и его брата. Еще неизвестно было, спасен ли кто-нибудь из них.

Но вот гул бесчисленных голосов приближается, наполняет заду дворца… Что это? Заговорщики, восстание, грозящее смертью им всем?

Кларисса вскочила. К чему ей жизнь, если он… если он убит? Она бросится в толпу восставших, будет умолять их убить ее, как они убили ее мужа.

Кое-как надев расшитое золотом платье, лишь бы поскорее что-нибудь накинуть, Кларисса с распущенными волосами выбежала из комнаты и спустилась с лестницы в залу. О, Боже, это не обман! Среди друзей и защитников она увидела Лоренцо.

Лоренцо тоже заметил ее и сделал движение навстречу жене, но она уже лежала в его объятиях, со смехом и рыданием прижимаясь к мужу.

– Господь возвращает мне тебя… муж мой, возлюбленный!.. Ты вновь мой!..

Несколько часов назад Кларисса не могла решиться сказать своему супругу о том, что произошло в ее сердце. Теперь бесчисленные взгляды следили за ней, бесчисленные уши слышали ее ликующие возгласы, но она не обращала на это внимания. Он был спасен, спасен для новой жизни; весь свет мог быть свидетелем того, что она любит Лоренцо… что она любила его всегда, как ни обманывала его и себя, любила всегда… всегда…

И тот, безмолвный от переживаний, крепко обнимал Клариссу, после стольких лет только теперь вполне принадлежащую ему.

Его мать и сестры явились следом за Клариссой.

– Лоренцо, ради Бога, скажи, где Джулиано? – воскликнула донна Лукреция.

Лоренцо устремил на нее грустный взгляд.

– Джулиано у Бога, матушка, – серьезно произнес он. – Он заплатил своею жизнью за измену и предательство, задуманное против нас обоих.

Сестра Бьянка приблизилась к Лоренцо с залитым слезами лицом.

– О брат, скажи, что мой муж… что Гульельмо невиновен, – просила она.

Лицо старшего из оставшихся Медичи сделалось холодным и суровым.

– Это скоро выяснится, Бьянка, – строго произнес он. – Если твой муж был в союзе с родственниками, он не избегнет заслуженной кары. Теперь позаботься о матери, сына которой убили братья твоего мужа. Меня же долг зовет к друзьям, которые хотят отомстить за злодеяние.

Лоренцо покинул семью и удалился со своей свитой, чтобы обсудить, какие следует принять меры для скорейшего подавления восстания. Часть присутствующих была сейчас же разослана исполнять его приказания, другая осталась на случай, если произойдет нападение на дворец.