Через пять дней после восстания последовало погребение тела Джулиано. Его смерть вызвала всеобщее искреннее сожаление. Сердцу флорентийцев он был, пожалуй, ближе старшего брата, с которым не мог сравниться талантами, но которого превосходил внешними ослепляющими качествами.

Тайная причина его преждевременной смерти осталась неизвестной народу: он и его убийца унесли в могилу эту тайну.

Вечером того дня, когда юношу опустили в могилу, донна Лукреция вошла в комнату Лоренцо, погруженного в мрачные думы.

– Вы пришли ко мне искать утешения, – сказал он. – О мать, тяжело утешать тому, кто сам убит горем утраты!

– Я знаю, Лоренцо, – с усилием ответила донна Лукреция, – что и ты глубоко огорчен. Ты много потерял со смертью брата.

– Он был ваш любимец и заслуживал этого, потому что не было более благородного человека, чем он. Ах, легче было бы перенести утрату, если бы он погиб в честном бою, а не от кинжала гнусного изменника, притворявшегося другом.

Лицо донны Лукреции, казавшееся еще бледнее от траурного платья, дрогнуло. Тяжелая задача предстояла ей, и ее материнское сердце обливалось кровью при мысли, что она должна снять с головы убитого сына мученический венец невинно погибшего.

– Ты позволил рассвирепевшему народу убить тех Пацци, которых они могли схватить? – спросила она дрожащим голосом.

– Я не мог помешать этому, даже если бы хотел, – ответил Лоренцо. – Но разве заслуживают они лучшего конца, чем тот, который они готовили нам? Я даже не сделал бы попытки спасти Франческо, если бы в минуту восстания народ и послушался моего голоса.

– Сын мой. Я как мать не могу простить то, что должна была бы простить как христианка, а между тем он виноват менее всех.

– Как не виноват? Он убил вашего сына, он всеми средствами разжигал этот заговор, тогда как остальные родственники слушались только его советов!

– Теми руководили более низкие побуждения, чем им. Они действовали из алчности, из честолюбия. Франческо мстил за измену.

– Вы говорите загадками, матушка, – недоверчиво заметил Лоренцо. – Что мог сделать Джулиано, чтобы превратить дружеское чувство в слепую ненависть?

Мать приблизилась к сыну и положила ему руку на плечо.

– В одном доме, едва ли в тысяче шагов отсюда, живет женщина, называющаяся вдовой Джулиано, матерью его будущего ребенка. А раньше она была невестой Франческо Пацци.

Лоренцо, пораженный, смотрел на мать.

– И именно Джулиано похитил у Франческо эту невесту? – все еще не веря, спросил Медичи.

– Да! – коротко и резко ответила донна Лукреция.

Оба долго молчали; в тихую комнату долетали издали шум повседневной жизни и крики игравших в саду детей.

Лоренцо прижал руку к глазам.

– Матушка, ваша сильная душа не изменила вам и в глубочайшем горе, – произнес он наконец. – Ведь вы решились рассказать мне о таком деле. Преступление влечет за собой наказание. Значит, местью было то, что я называл подлым убийством.

Крупная слеза скатилась по щеке матери на сложенные руки.

– Наказание за его юношеское увлечение было слишком жестоко, – проговорила она вполголоса.

– Действительно, матушка, так как оно причина совершающегося в городе ужаса и так как невинные пострадали вместе с виновными… Знает кто-нибудь, кроме вас, то, что вы сейчас сообщили мне?

– Нет, Лоренцо. И ты тоже сохранишь эту тайну.

– Хорошо, матушка, – твердо ответил Лоренцо. – Но та женщина, о которой вы говорили… о ней надо позаботиться. Знаете вы ее и каково ваше мнение о ней?

– Я была раз у нее по просьбе Джулиано. К сожалению, в ней нет ничего, что привлекло бы к ней мое расположение. Поразительно красивая внешность, а под ней себялюбивое, холодное сердце, полное тщеславия и надменности.

Лоренцо сдвинул брови.

– В таком случае предпочтительнее, чтобы она никогда не была признана нашими.

– Но это, по-видимому, ее самое горячее желание, – заметила донна Лукреция.

– Которого я никогда не исполню, – решительно объявил Лоренцо. – Такая женщина, как вы ее описали, не достойна жертвы, принесенной ради нее, и недостойна крови, пролитой из-за нее. Ей будет выдаваться скромная пенсия и больше ничего.

– А дитя, о котором я говорила? – напомнила мать.

– Ребенка Джулиано я возьму к себе. Если родится мальчик, он будет воспитываться вместе с нашими детьми.

Донна Лукреция вздохнула с облегчением. При нынешних обстоятельствах она должна была радоваться тому, чего достигла для семьи своего любимца. Заботы ее, впрочем, касались больше ребенка, чем Фьоретты.

Сын Джулиано, родившийся два месяца спустя после смерти отца, посвятил себя церкви и в 1523 году вступил на папский престол под именем Климента VII.

– Еще о другом я должна сообщить тебе, сын мой, – сказала мать после паузы. – Но и это не может обрадовать тебя.

– Радость избегает печальных домов. Скажите же, что еще беспокоит вас?

– Это касается жен и детей тех, кто участвовал в заговоре, в особенности же Пацци. Что решил ты относительно них?

– Вы знаете, что я не могу решать самостоятельно в деле, грозившем всему государству. Приговор синьории постановил, чтобы жены и дочери заговорщиков были изгнаны из Флоренции.

– Между ними есть наши близкие друзья, приведешь ты в исполнение приговор и относительно них?

– Я должен это сделать, дорогая матушка, хоть и с тяжелым сердцем, так как не могу допустить исключений, если не хочу навлечь недовольства тех, кто вместе с делом республики защищает и мое дело.

– Знаешь, что сделалось с Валерией Пацци?

– Нет, я надеюсь, что ей удалось бежать или найти убежище в монастыре.

– В таком случае я должна сообщить тебе то, что узнала вчера. Рыцарь твоего двора, которого ты удостаивал своей милости, скрывает ее у себя. Граф Саграмора, рискуя жизнью, спас эту девушку из отцовского дома в день мятежа.

Лоренцо вскочил с места.

– Неужели? Ферранте с ума сошел! Ведь он не мог не знать, какому тяжелому наказанию он подвергает себя. Вы, вероятно, ошиблись.

– Я сказала тебе то, что сообщил мне приор Ринальдо Арецци, расположенный к графу Саграмора. Он просил меня предостеречь его, прежде чем его потребует синьория. Меня не удивляет поступок Ферранте. Их любовь, которой мы все сочувствовали, была известна всей Флоренции. Он поступил так, как ему приказало сердце. Неужели ты поставишь ему это в вину?

Лоренцо скомкал лежавший перед ним лист пергамента и в волнении воскликнул:

– Я должен говорить с ним, объяснить ему, что он делает, и постараться защитить его, если он уже возбудил подозрение синьории!

* * *

Ферранте почти тотчас же получил приказание явиться к государю. Он не удивился, так как знал причину вызова.

Когда паж Лоренцо удалился, Ферранте вышел в соседнюю комнату, куда скрылась Валерия при появлении посла. Мучительно сжалось его сердце при виде бледного, исхудалого лица молодой жены.

Валерия бросилась ему навстречу и прижалась к его груди.

– Лоренцо требует тебя, Ферранте! – воскликнула она. – О, теперь все кончено, ты никогда не возвратишься, если оставишь меня сейчас!

Ферранте крепко обнял жену и поцеловал ее пышные волосы.

– Я иду бороться за тебя, дорогая моя! Будь спокойна; мы в этой жизни больше не расстанемся.

Валерия обвила руками шею мужа и привлекла к себе его голову.

– Настал час, которого я боялась. Тебя накажут за то, что ты сделал для меня, тебя отнимут у меня.

– Сердце Лоренцо мягко и великодушно. Оно преисполнится милости ко мне и сострадания к тебе.

– А если он изгонит тебя, как и меня, потому что ты мой муж?

– Мое отечество будет там, где ты.

– Ферранте!

– Что, дорогая моя?

– Неужели ты так любишь меня, что готов перенести все это?

Покрывая поцелуями ее лицо, Ферранте прошептал:

– Я не думаю теперь ни об опасности, ни о наказании. Я думаю только о том, что ты моя.

Молодая женщина начала успокаиваться; от ласк на щеках ее появился легкий румянец, а на губах даже заиграла улыбка, когда Валерия нежно оттолкнула мужа от себя.

– Что мы будем делать, Ферранте, когда нам придется переселиться в чужие края? – спросила она. – У меня нет теперь ничего, кроме того, что ты можешь мне дать.

– Этого достаточно, дорогая, пока я не найду службы. Благодаря щедрости моего повелителя я смог сделать в последние годы некоторые сбережения. На эти средства мы уедем в какую-нибудь дальнюю страну, где начнем новую жизнь.

– А я стану помогать тебе добывать средства к существованию. Я многому училась и люблю работать. Я буду продавать искусные вышивания, которые прежде дарила.

Ферранте взял ее бледные руки.

– Эти маленькие беленькие ручки не должны трудиться для меня, – нежно произнес он. – Муж обязан работать и заботиться о жене.

– Я не знаю большего счастья, как сделать то же для тебя, как прежде моей мечтой было отдать тебе богатство, которое я должна была получить. Теперь я бедна.

– А я никогда в жизни не чувствовал себя богаче, чем теперь, – с улыбкой возразил он.

Валерия вздохнула.

– Благодаря жене, которая носит имя Пацци, – с горечью прошептала она.

– Теперь ты не Пацци. Ты Валерия Саграмора, и я горжусь своей женой так, как будто бы она доставила мне царскую корону.

Пробил назначенный государем час. Ферранте с неохотой освободился из объятий жены.

– Я сейчас же вернусь к тебе, как только кончится аудиенция, – утешал он Валерию, увидев, что слезы вновь потекли по ее лицу.

Еще один горячий поцелуй, и они расстались.

…Лицо Лоренцо было мрачно, когда к нему явился граф Саграмора, и Медичи строго смотрел на рыцаря, которого долгие годы считал достойным своей дружбы и доверия.

– Я потребовал вас к себе, Ферранте Саграмора, – обратился к нему Лоренцо, – потому, что хочу услышать от вас подтверждение поразившего меня сейчас известия, которому я не поверил, помня вашу многократно испытанную верность. Вам не может быть не известно, какая судьба постигнет тех, кто покушался на мою жизнь и убил моего единственного брата. Вы знаете и то, что равному наказанию подвергаются те, кто оказывает помощь заговорщикам или их родственникам. Вы знаете, что Пьетро Веспуччи изгнан за то, что способствовал бегству Наполеона Франчези.

– Я все это знаю, ваша светлость, – твердо ответил Ферранте.

– И тем не менее, Саграмора, вы решились защищать дочь несчастного человека, сделавшегося преступником, даже больше: до сих пор скрываете ее у себя и навлекаете на себя месть народа, который беспощадно отплатит вам за то, что вы сделали для этой несчастной.

– Ваша светлость, вы упомянули о судьбе, которая постигнет меня за преступление, совершенное мною в ваших глазах и в глазах всей Флоренции, и я признаюсь, что заслуживаю вашего наказания. Но не о своей судьбе думал я, когда, как безумный, бросился из вашего дворца к дому Пацци. Я думал об ужасном положении девушки, брошенной теми, кто должен был ее защищать. Кто решился бы взять под свою защиту дочь изменника, рискуя жизнью и вашим благоволением?.. Я сделал даже больше для девушки, которую любил и которую увидел в руках грубых варваров. Не сердитесь, государь, за то, что узнаете сейчас: Валерия Пацци сделалась моею женой.

– Безумец! – воскликнул Лоренцо. – Вы хотите погубить себя ради нее? Понимаете ли вы, что даже я не могу защитить вас, если это узнает синьория, что вы произнесли свой смертный приговор?

В лице Ферранте не изменилось ничего; он устремил твердый взгляд на государя.

– Когда эта девушка, которая должна безвинно искупить грехи своих родных, жила в богатстве и счастье, она отдала мне любовь своего чистого сердца, мне, чужестранцу, о котором она ничего не знала, кроме того, что он беден и несчастен. Она была счастлива при мысли, что может осыпать своими сокровищами бедного человека, что может отдать ему все, что принадлежало ей, ничего не требуя взамен, кроме ответа на свою любовь. Светлейший государь, вы знаете, как сурово были разбиты мечты ее неопытного сердца, и вы сами милостиво ходатайствовали за меня, чтобы я мог исправить то, в чем провинился.

– Я хорошо все это знаю, Ферранте, – ответил взволнованный Лоренцо, – но теперь… я не мог бы поддерживать подобного намерения. Я всегда желал вам добра, – в этом вы давно убедились, – но и я не в силах помочь вам.

– Государь, я знаю, чего лишаюсь вместе с потерей вашего покровительства и доброго ко мне отношения. Если вы теперь навсегда прогоните меня с глаз своих, я вечно буду пребывать в горе, которое мне причинит эта разлука. Мой долг относительно вас свят, но так же свят мой долг относительно девушки, которую я обманул и которая, несмотря на все перенесенные из-за меня страдания, продолжала любить меня. Чем я мог возместить ей разрушенные мечты, разбитые надежды? Пристанище в моем доме – это меньшее из того, что я должен дать ей. Скоро нельзя будет скрывать ее присутствие в стенах города. Как представительница опального рода, она приговорена к изгнанию. Я обязан охранять ее во время этого тяжелого пути. Куда бы этот путь ни привел ее, я пойду с ней.

– Ферранте, вы оба бедны и для вас теперь закрыты все должности, которые вы захотели бы занять. На что хотите вы содержать жену, себя? Подумайте о судьбе Нерони, Альбицци[50], которые, всеми избегаемые и покинутые, скитались по белому свету. Вы навлекаете на свою голову такую же участь.

– Меня больше тяготило бы всякое почетное место, которое я мог бы занять, если б при этом Валерия была далеко от меня и находилась в том бедственном положении, которое вы нарисовали для меня, государь. Мы переселимся с ней в другую страну, и я попытаюсь своими руками добывать необходимое для нас обоих. Исполните мою единственную последнюю просьбу: не отпускайте меня от себя в гневе. Вы были для меня более чем повелителем, удостаивая меня своей дружбой.

Ферранте опустился на колено перед государем и почтительно поцеловал его руку. Лоренцо был глубоко взволнован.

– Саграмора, – отрывисто произнес он, – не так, не сегодня вы должны расстаться со мной. Я знаю, что немногое могу сделать для вас. У меня у самого руки связаны, поэтому дайте мне время обдумать, как могу я отвратить от вас последствия вашего безумного поступка.

Лоренцо сделал ему головой знак удалиться и опустился в кресло, стоявшее перед письменным столом.

Легкие шаги раздались сзади него, и две горячие руки обвились вокруг его шеи. Лоренцо поднял голову и улыбнулся.

– Это ты, моя Кларисса, пришла за мной?

– Я дожидалась некоторое время в соседней комнате, – созналась она.

– И, по женской привычке, слушала, что я говорил с Саграмора?

– Да, Лоренцо, – ответила она, наклоняясь к нему. – И я рада, что сделала это.

– Почему, Кларисса? Даже твои просьбы, дорогая моя, не могут избавить этих несчастных от изгнания. Ты слышала, что я не могу помочь им.

– Лоренцо, ты называл Ферранте Саграмора другом, Валерию любишь с детских лет, так же как и я привязалась к ней. Неужели она должна безвинно страдать за преступления других?

– К несчастию, да, как и вынуждены к этому все родственники остальных заговорщиков. Я не могу произвольно изменить приговор синьории в пользу одного.

Кларисса ласково провела рукой по темным волосам Лоренцо.

– Слова Валерии заставили меня одуматься, – тихо проговорила она. – Она побудила меня пойти на могилу Лукреции, после чего я вернулась к тебе, мой дорогой.

Несмотря на молчание Лоренцо, Кларисса знала, что он чувствует то же, что она, – знала, что она не напрасно надеется на лучшую судьбу для друзей.

– Пусть наше наконец-то достигнутое счастье говорит за их несчастье, – прошептала Кларисса, – и Господь укажет нам средство помочь им.

Лоренцо привлек к себе жену и долго смотрел в ее лицо, сиявшее с некоторых пор новой прелестью.

– Первая просьба, обращенная тобою ко мне, не может остаться неисполненной, дорогая Кларисса, – произнес он наконец, – и если я не в силах сохранить им отечество, то постараюсь, чтобы они могли на чужбине без забот и опасностей найти себе новую родину. Правда, оба они заслуживают лучшего, чем то, что дает им воля Неисповедимого, но и на развалинах их судьбы, разбитой на наших глазах, может возникнуть будущее, которое богаче искренним счастьем, чем мы, недальновидные, можем представить.

* * *

Несколько дней спустя Ферранте Саграмора с молодой женой ночью покинул город, куда уже никогда в жизни они не могли возвратиться.

Благодаря ходатайству Лоренцо и его супруги эти двое изгнанников имели возможность добраться до Франции, где в тихой, уединенной жизни Валерия медленно позабывала ужасные впечатления, вынесенные с родины. Ферранте по просьбе Лоренцо впоследствии быт принят на службу королем Людовиком XI, а синьория отказалась от преследования его из уважения к государю, так любившему его. Кроме того, война, начавшаяся во Флоренции сейчас же после заговора, отодвинула на задний план наказание виновных.

Папа прислал из Рима проклятие и отлучение от церкви Лоренцо; Неаполь двинул войска против республики, но как до сих пор флорентийцы были верны дому Медичи, так и теперь они крепко сплотились вокруг своего государя. Судьба государства сделалась отныне судьбой династии, в которой народ видел залог своего благосостояния и спасения.

Счастье, сопровождавшее старшего сына Пьетро во всех предприятиях, не покинуло его и теперь. Звезда Медичи поднималась все выше и выше, – звезда, сохранившая в минуту величайшей опасности эту славную жизнь, доставившую благо стольким тысячам и неувядаемую славу городу, для которого Лоренцо был тем, чем никто до него и после него не был.

В сердцах благодарного народа сохранялась незабвенная память о Лоренцо Медичи, когда уже давно глаза его сомкнулись навеки и всевозможные бури потрясли владычество его наследников. Очарование его могучей личности было так велико, что пережило перипетии смутных времен, и даже следующим поколениям остался дорог тот, кого народ с гордостью назвал Великолепным!