Якопо Пацци под предлогом важных дел отказался от приглашения Лоренцо как на этот, так и на следующий день. Неприятно было пользоваться гостеприимством человека, против которого скоро выступишь. Кроме того, Якопо не умел так хорошо притворяться и скрывать свои чувства, как остальные. Он один, пожалуй, сознавал затруднения и опасности смелого предприятия. И, зная, какая судьба ожидала его, если покушение не удастся, делал приготовления на всякий случай.

Якопо привел в порядок свои дела и закончил все расчеты. Мысль о дочери не давала покоя старику. Что будет с Валерией, если он погибнет, как спасти ее от страшной, ужасной судьбы, уготованной для ничего не подозревающей девушки?

В комнату вошла Валерия с кубком пряного вина, которое отец любил выпивать вечером. Сердце Якопо болезненно сжалось. Гибель, которая может постигнуть его, повлечет за собою несчастие для дочери. Недостаточно было наказание одного виновного в неудавшемся заговоре – та же участь ожидала всю родню заговорщика. Лишенная средств и изгнанная девушка, которую Якопо оберегал от малейших забот, вынуждена будет переселиться в чужие края, и не найдется ни одного человека, который взял бы ее под свою защиту.

Валерия поставила кубок на стол перед отцом; сумрачный вид старика не ускользнул от нее.

– Вы, по обыкновению, завалены работой, – мягко заметила она. – Пора закончить и хоть вечер посвятить отдыху.

– Я закончил, Валерия, – ответил Якопо Пацци, собирая разложенные перед ним бумаги. – Я думаю, что провел ревизию всего, что имею.

Валерия остановилась около кресла отца и оперлась рукой на спинку.

– Работа, занимавшая вас последние недели, по-видимому, расстроила вас, – робко заметила девушка. – Вы говорили недавно, что устраиваете ревизию всего вашего имущества. Разве вы потерпели убытки, вынудившие вас к этому?

– Нет, дитя мое, я богаче, чем когда-либо.

– Зачем же вы тратите так много времени на приведение в порядок ваших дел?

Старик посмотрел на дочь долгим, пристальным взглядом.

– Дитя мое, в том возрасте, какого я достиг, надо всегда иметь дела в порядке, так как мы не можем знать, когда Богу угодно будет призвать нас к себе.

– О, дорогой отец, вы еще сильны и бодры. Как можете вы предаваться таким мрачным мыслям?

– Смерть может поразить нас, когда мы менее всего думаем о ней, Валерия. Неизвестность не должна страшить нас; мы должны заботиться только о том, чтобы жизнь наша кончилась мирно и честно.

Валерия прильнула головой к плечу отца.

– Ваши дни полны славы от благородных дел. Как можете вы сомневаться, что и конец ее – да отсрочит его надолго Господь! – будет мирный и вызовет всеобщие сожаления?

– Я часто лежу по ночам без сна, – продолжал отец, уклоняясь от ее вопроса, – и мне приходят в голову разные мысли, и хорошие, и дурные. Я спрашиваю себя, всегда ли я поступал так, как следует? Я думал и о тебе, Валерия… Для меня было бы утешением, если бы я знал, что оставлю тебя под защитой человека, который будет любить мое сокровище, как я его любил.

Валерия покраснела.

– Богу не угодно было этого, отец. Я осталась с вами, чтобы жить для вас, заботясь о вашем спокойствии и счастье.

– Мое дорогое дитя, ты научилась довольствоваться немногим, связав свою цветущую молодость со старостью, и исполняла твой долг, пока это не исцелило твоего горя. Я никогда не стал бы принуждать тебя отдать твою руку другому, теперь же мне кажется, что тебе не следовало отвергать все представлявшиеся тебе случаи счастливо устроить свою судьбу.

– Не сокрушайтесь об этом, дорогой отец. Вы не хотели, чтобы я была женой человека, который не был свободен, и я признаю, что вы были правы. Но раз я отказалась от него, я не могу допустить возможности принадлежать другому.

– Я восставал тогда против твоего брака с этим иностранцем, который мог сделаться твоим мужем только с разрешения церкви, и отказался от предложения Лоренцо ходатайствовать за него перед святейшим папой. Теперь же я часто задаю себе вопрос: хорошо ли я поступил, и не виноват ли я перед тобой?

Дыхание Валерии замерло, когда она ответила:

– Он свободен теперь, отец.

– Я знаю, Валерия. Лоренцо сообщил мне об этом.

Валерия не решилась спросить, что ответил отец на это известие, так же как она не верила, чтобы он мог изменить свое мнение относительно этого вопроса. Что заставило отца вспомнить об этом? Никогда еще она не видела его в таком настроении; Валерия со страхом взглянула на родителя.

– Ты говорила с ним после того, как мы вернулись? – спросил Якопо Пацци.

– Я встретила его раз, выходя из церкви, и сказала ему несколько слов.

Отец хотел что-то ответить, но появление племянника Франческо, без доклада вбежавшего в комнату, помешало. Якопо с первого взгляда понял, что какое-нибудь важное обстоятельство привело Франческо; старик быстро поднялся и, поцеловав дочь, сделал ей знак оставить его одного с племянником.

– Ты зачем? Что случилось? – с беспокойством спросил Якопо.

– Я пришел сообщить вам, дядя, что сегодня ночью будет важное совещание в вашем доме. Как только стемнеет, я и все наши придем сюда. Я незаметно убежал с праздника Лоренцо и спешу известить еще кое-кого из друзей.

– Хорошо, приходите не очень рано, чтобы женщины в доме ничего не заметили. Дверь в сад будет открыта. Я жду вас.

* * *

Глубокая ночь царила над дворцом, когда заговорщики собрались у Якопо Пацци, к которому вернулись его обычное спокойствие и самообладание. С ним было то же, что и с кондотьером Монтесекко, который, вовлеченный в заговор против своего убеждения, чувствовал себя связанным словом участвовать в восстании против Медичи.

Молча заняли гости места вокруг поставленного среди залы стола; архиепископ Сальвиати открыл заседание.

– Нам необходимо, благородные друзья, – начал он, – еще раз потолковать о том, как успешнее исполнить единодушно задуманное нами дело спасения государства. Мы решили, что владычество Медичи должно пасть, и готовы ради этого пожертвовать жизнью. Поэтому мы не можем колебаться перед решительными мерами, единственно обеспечивающими нам успех. Смерть одного человека ничего не значит в сравнении с тем, чего мы надеемся достигнуть. Как прежде, так и теперь наши горячие желания направлены на то, чтобы эти надменные братья были принесены в жертву благоденствию нескольких тысяч, прежде чем их ненасытная алчность захватит еще больше власти. Святейший папа, которого Медичи неоднократно оскорбляли и чьи планы расстраивали, одобряет наше предприятие и даст прощение тому, кто, вынужденный крайностью, обагрит руки кровью. Граф Джироламо Риарио обещает нам свою сильную защиту и покровительство, поддерживая наше предприятие оружием. Еще раз, друзья мои, спрашиваю вас: все ли вы решились принять на себя то, что возложат на вас?

Единогласное «да» было ответом; только Монтесекко молчал. Ему известно было из аудиенции у папы, что Сикст IV одобрил восстание, а не убийство, и кондотьер твердо решил не брать это грязное дело на себя.

– План исполнения нашего предприятия вследствие болезни Джулиано Медичи должен быть изменен, – продолжал Сальвиати. – Мы должны найти способ избавиться от обоих братьев сразу, чтобы не дать времени одному из братьев, оставшемуся в живых, призвать на свою защиту приверженцев.

– Это возможно при всеобщей резне, которая должна произойти на улицах, когда мы объявим народу о свободе, – сказал Якопо Пацци. – Можно окружить дворец Медичи преданными нам людьми, которые по условному сигналу ворвутся в это жилище.

– Дядя, это рискованно, – заметил Франческо, – во дворце множество прислуги, которая будет встречать сопротивлением каждый шаг нападающих, и там у них под рукой оружие.

– В таком случае надо заманить обоих братьев в такое место, где они не могут достать оружия, – воскликнул Бернардо Бандини. – Гулянье, охота, катанье на лодке могут представить удобный случай.

– Подобное решение, Бернардо, отнимет у нас еще несколько дней, – заметил Антонио Маффеи. – Мы же не можем дольше ждать: слишком многие посвящены в нашу тайну, и нельзя надеяться, чтобы она сохранилась хоть еще на короткое время. То, что мы задумали сделать, должно совершиться завтра или никогда.

– Вы правы! – воскликнул Франческо, сверкая глазами. – К чему бесполезно колебаться? Мы найдем возможность поразить и Джулиано. Я в одиночку готов напасть на него.

– У тебя, видимо, есть особая причина, кроме нанесенного твоему роду оскорбления, – заметил Якопо Сальвиати, брат епископа.

– У меня есть причина более основательная, чем все ваши! – воскликнул Франческо. – В свой смертный час он узнает ее!

– Так выберите место, где он будет завтра вместе с Лоренцо, – сказал Наполеон Франчези. – Джулиано должен явиться к обедне в собор.

В зале повисло тягостное молчание; предложение показалось ужасным даже тем, кто со спокойным сердцем пришел обсуждать убийство обоих братьев.

Первым заговорил архиепископ.

– Это, бесспорно, единственное место, где наверняка будут оба брата, – задумчиво произнес он.

– Так мы изберем его, и никакое другое! – воскликнул Франческо. – Место действия безразлично. И тиран Сфорца пал перед алтарем, где он возносил к небесам свои лицемерные молитвы.

Дядя Франческо неодобрительно покачал головой.

– Неужели вы хотите сделать храм Божий местом убийства? – спросил он.

Франческо Сальвиати решительно взглянул на окружающих.

– Нам не остается выбора, – произнес он твердым голосом. – Мы должны пожертвовать всем, если не решимся. Если удастся спастись одному из Медичи, мы будем побеждены, и наша собственная безопасность велит нам отбросить все сомнения, могущие возникнуть. В церкви Джулиано и Лоренцо будут безоружны, наши же могут спрятать кинжалы и мечи под одеждой. Вам, синьор Якопо Пацци, до этого нет никакого дела, так как на вашу долю выпадет обязанность руководить уличным боем в то время, как я со своими людьми нападу на дворец синьории.

– Но кто же нанесет удар Лоренцо? – спросил Антонио Маффеи. – Он не должен выйти живым из храма.

Сальвиати указал на кондотьера Монтесекко.

– На вас, Джованни Баттиста, еще в Риме возложено это поручение.

Монтесекко поклонился.

– Простите, ваше преосвященство, если то, что я скажу сейчас, не понравится вам, – почтительно, но твердо произнес он. – Как изменились обстоятельства, при которых должно произойти убийство, так и я пришел к другому заключению. Я с болью в сердце согласился на убийство государей, теперь же я слышу, что оно должно произойти в храме, и потому я отказываюсь исполнить данное мне приказание. Я простой наемник, привыкший к самым отчаянным делам, но до сегодняшнего дня я никогда не входил в храм Господень с обнаженным мечом, не проливал крови там, где лик Спасителя взирает на меня, напоминая, чтоб я остерегался такого преступления, как это.

Архиепископ нахмурил лоб.

– Ты дал слово, Джованни Баттиста! – строго произнес он. – Ты хочешь сделаться изменником?

– Нет, ваше преосвященство, – спокойно возразил кондотьер. – Я не хочу запятнать руки преступлением, которое кажется мне таким тяжким, что я никогда не смогу надеяться на прощение Бога.

Лицо архиепископа покрылось густою краской, однако он с напускным равнодушием пожал плечами.

– Кто хочет заменить Джованни Баттисту? – холодно спросил тот.

Антонио Маффеи поднялся с места.

– Я хочу, – объявил он. – Я мщу не за себя, а за мой несчастный родной город, который они принесли в жертву своей алчности.

– А я помогу тебе, – сказал Стефано Баньоне, бывший писец Якопо Пацци, теперь священник в Монтемурло[42]. – Лоренцо ловок и силен. Он может оказать тебе более решительное сопротивление, чем ты ожидаешь.

Алтарь Господень внушал, по-видимому, меньше страха привыкшим совершать на нем свою службу священникам, чем кондотьеру.

– И вам, Франческо Пацци, необходимо запастись союзником, чтобы вдвоем напасть на Джулиано.

– Он уже есть: мой друг Бернардо Бандини окажет мне эту услугу. По условному сигналу мы сразу бросимся на Джулиано.

– Этот сигнал следует видеть всем нашим друзьям, чтобы они могли оказать вам помощь, – заметил Якопо Сальвиати, – если же его подаст кто-нибудь из наших, это возбудит подозрение.

– Так назначим для нападения ту минуту, когда Леонардо Пацци, который служит завтра обедню, поднимет святые дары, – решил его брат. – Этот знак не может ни от кого ускользнуть.

С тем же холодным цинизмом условившись относительно дальнейших подробностей убийства, заговорщики разошлись с уверенностью в победе.