Владельцы дома, где поселилась жена Джулиано Медичи с матерью, были немного изумлены, когда на следующий день к ним неожиданно явился молодой человек с мрачным лицом. Он повелительным тоном спросил о Фьоретте Горини. Хозяева обязались скрывать от посторонних присутствие молодой женщины и потому ответили, будто не знают ее. Незнакомец резко перебил их.

– Не трудитесь понапрасну обманывать меня. Мне известно, уже три месяца как у вас живут две женщины, переехавшие из предместья. Они мои хорошие знакомые и рады будут меня видеть.

Хозяин не очень верил в возможную радость обеих женщин, которую они якобы испытают при виде этого безумного выражения лица, блуждающего взгляда и крепко сомкнутых губ. Однако требования незнакомца звучали как приказы, а движения были так угрожающи, что домовладелец не посмел дольше противиться желанию этого посетителя.

– Я получил строгое приказание никого не пускать к донне Фьоретте, – сказал он, желая сложить с себя ответственность. – Если вы непременно хотите говорить с ней, то идите по коридору до последней двери налево и постучитесь – вам отопрут.

– Хорошо, уж я сумею найти дорогу, – сказал Франческо Пацци, следуя по указанному направлению. Хозяин ушел и осторожно запер за собою дверь.

Фьоретта с матерью сидели за роскошным завтраком. Джиневра причисляла это время к самым приятным часам дня и вообще была более довольна своей нынешней жизнью, чем дочь, желания которой далеко не исчерпывались материальным достатком. Мать пробовала влиять на молодую женщину, уговаривала ее быть терпеливее, чтобы не рассердить Джулиано, который мог сделаться от этого скупее.

– Вам хорошо говорить, матушка, – ответила Фьоретта на доводы Джиневры, – вы стары и счастливы, что можете спать до обеда и иметь на столе все любимые вами лакомства. Я же молода и хочу наслаждаться жизнью, а не умирать с тоски в четырех стенах.

Мать старательно отрезала себе большой кусок жареного павлина, занимавшего середину стола.

– Чего тебе недостает? – возразила она. – У тебя есть все, чего тебе хочется, и к тому же – красивый знатный муж. Не каждая сумеет найти такого.

– Этого мне мало. Раз я жена Медичи, то об этом должен знать весь свет и преклоняться передо мною, как перед гордой дочерью Орсини. Я хочу сидеть с ней рядом на празднествах, а дамы и девушки знатнейших домов Флоренции должны уступать мне место.

– Ты – тщеславная дура. Многие были бы довольны, если бы могли в тишине наслаждаться счастьем!

– Я стала тем, что вы из меня сделали, матушка. Не вы ли постоянно твердили, что моя красота так велика, что я достойна только короля или кого-то в этом роде? А вечно любить, только любить, – скучно, и все вокруг меня мне надоело. Я хочу видеть людей и хочу веселиться.

– Кто знает, чем бы ты была недовольна, если бы сделалась женой Франческо. Тебе всегда хотелось иметь больше и лучше того, чем то, что у тебя было.

– На этот раз это вы хотели лучшего, а не я, – насмешливо заметила Фьоретта. – Кто давал мне советы, как очаровать Джулиано?

– Я и в этом нисколько не раскаиваюсь, – хладнокровно произнесла старуха. – Джулиано добр и щедр. Он гораздо щедрее Франческо… Ах, что это? – вдруг вскрикнула она. – Господи помилуй, вы зачем здесь? – Она вскочила, дрожа всем телом, и уставилась на быстро распахнувшего дверь мужчину. Фьоретта, бледная, откинулась на спинку кресла.

– Франческо! – почти бессознательно прошептали ее губы.

Ее бывший жених громко расхохотался при звуке своего имени.

– Я прервал, по-видимому, веселый пир, – насмешливо сказал он. – Пир, который вы, матушка Джиневра, устроили в честь умершей дочери, так неожиданно воскресшей?

Джиневра старалась овладеть собой.

– Как вы сюда попали? – строго спросила она. – Кто смел вас впустить и что вам надо?

Строгий тон Джиневры не произвел впечатления на Франческо.

– Я пришел свести счеты с вами обеими! – громко произнес он. – С тобой, обманщицей, выдавшей дочь за умершую, чтобы спрятаться от справедливого наказания. И с тобой, низкой изменницей, бросившей меня ради другого.

Фьоретта соображала, не изобразить ли ей обморок. Она, встав из-за стола, уже начала медленно опускаться на подушки дивана, но Франческо грубо поднял ее.

– Брось свои комедии, – крикнул он, с силою встряхивая Фьоретту, – и отвечай на мои вопросы!

Фьоретта вскрикнула при его прикосновении; Джиневра бросилась защищать дочь.

– И вам, порядочному человеку, не стыдно обижать беззащитную женщину? Оставьте мою дочь, она ответит вам и без угроз!

Франческо выпустил руку Фьоретты; слова Джиневры заставили его опомниться.

– Вы правы, напоминая мне, что вы обе в моей власти, – презрительно сказал он. – Я мог бы убить вас, если бы хотел, и это было бы справедливым наказанием за ваш бесчестный поступок. Но вы слабые, жалкие женщины, которым не стоит даже мстить, и я поберегу месть для другого. Но теперь я хочу правды и клянусь всемогущим Богом, повелевающим за нанесенную обиду платить око за око, зуб за зуб, что добьюсь этой правды от вас. Признавайся, Фьоретта, кого ты предпочла мне и чьей сделалась возлюбленной?

– Я ничья возлюбленная, – проговорила, запинаясь, Фьоретта, – я жена Джулиано Медичи.

– Ты была моею невестой. Что побудило тебя изменить данному мне слову?

– Вы задаете странный вопрос, синьор Франческо, – сказала Джиневра, немного успокоившаяся после того, как увидела, что раздраженный и оскорбленный юноша не покушается на их жизнь. – Что другое могло побудить мою дочь, как не любовь синьора Джулиано, оказавшаяся взаимной?

– Фьоретта бессчетное число раз уверяла, что любит меня, а он… он был моим другом. Я поручил ему ее, мое лучшее сокровище, чтобы он берег и хранил ее.

– Да, он не совсем честно поступил относительно вас, – подтвердила хитрая старуха. – Он порядочно надоедал Фьоретте и вынудил ее наконец сдаться на его просьбы.

– Это именно так было, Фьоретта? – обратился Франческо к бывшей возлюбленной.

Фьоретта колебалась; как ни были низки ее собственные побуждения, ей противно было подтвердить ложь матери, перевалить вину с себя на Джулиано. Джиневра делала ей красноречивые жесты; рука Франческо опять схватилась за рукоять кинжала.

– Вы лжете, негодные, как лгали всегда, – воскликнул он с иронической улыбкой. – Ты лгала, Фьоретта, когда уверяла меня в своей любви, когда клялась мне в верности и радовалась моему приходу! Не лучше ли освободить от тебя глупца, связавшего себя с такой безнравственной женщиной, прежде чем ты причинишь ему несчастие?

Фьоретта отступила назад:

– Вы хотите убить меня? Выслушайте мою мать; она говорит правду.

Франческо вложил кинжал в ножны; страшное выражение, напоминающее пантеру, готовую броситься на врага, исказило его черты.

– А если даже она лжет, – ответил он, – то я увидел теперь, кому отдал свою дружбу, свою любовь. И также вижу перед собою путь, которым должен идти.

Испуганные женщины не решились спросить, что означают его слова. Угрозы относились, по-видимому, к Джулиано, которого Франческо вызовет на поединок.

Фьоретта вздохнула с облегчением. Джулиано считался во Флоренции лучшим фехтовальщиком. Ему, конечно, удастся ловким ударом шпаги навсегда избавиться от ненавистного врага.

– Вы хотите вызвать Джулиано на дуэль? – спросила Фьоретта.

– Нет, прекрасная Фьоретта, я даже желаю, чтобы он не знал о нашей сегодняшней встрече. Так что вы обе сейчас поклянитесь мне на распятии, которое висит на стене, что не расскажете, что я был у вас.

– А если мы исполним ваше желание, вы избавите нас от дальнейших посещений? – спросила Фьоретта. – Вы видите, что я ошибалась в своем чувстве к вам, поэтому успокойтесь и найдите себе другую невесту, более достойную вас, чем я.

– Вы никогда не увидите меня, если исполните то, чего я желаю, – мрачно ответил Франческо.

– А если Джулиано узнает о вашем приезде, что тогда?

– Я не буду говорить с ним. Теперь вы довольны?

Немного успокоенные женщины дали требуемую клятву. Фьоретта прибавила даже несколько слов, похожих на просьбу о прощении.

– Постарайтесь забыть то, что произошло, Франческо, – обратилась она к бывшему жениху. – Мне было бы неприятно знать, что вы несчастны.

– Я не несчастлив, – холодно ответил он, – скоро я достигну того, чего больше всего желаю в жизни. Будьте здоровы, и дай Бог, чтобы вам не пришлось раскаиваться в том, что вы подло обманули меня.

Дверь с шумом захлопнулась за Франческо; он выбежал из коридора на улицу и быстро добрался до другого дома – где жил его брат. Джованни в волнении ожидал этого гостя; он знал о вызове Франческо синьорией и объяснил себе его расстроенный вид этим обстоятельством.

– Что с тобой, Франческо? – с беспокойством воскликнул Джованни. – Тебе грозит опасность? Тебя осудят?

– Нет, Джованни, с этой стороны опасности нет. Меня не могли уличить ни в каком преступлении и, следовательно, не могли привлечь к ответственности. Меня привело к тебе нечто другое.

– Так говори, Франческо, и, если я могу помочь в твоем деле, я все сделаю.

– Мое дело вместе с тем и твое, как мои враги – твои враги, отомстить которым ты мне должен помочь.

– Кто они?

– Медичи.

Глаза братьев встретились.

– Ты убедился наконец, что все беды, постигшие нас, происходят от этой семейки? – спросил Джованни после некоторого молчания.

– Да, и мое единственное желание стереть ее с лица земли.

– Мы недостаточно сильны для этого, – заметил Джованни.

– Необходимая нам помощь явится из Рима, – возразил Франческо. – Ты перед отъездом обратил мое внимание на группу единомышленников, действующих там против Медичи. Мы найдем в Риме союзников, но раньше следует узнать, как настроены здешние знатные семьи, и подготовить почву здесь.

– Наши и Сальвиати присоединятся к нам, но прежде всего надо постараться склонить на нашу сторону дядю Якопо. Со своим богатством, со своею смелостью и опытностью, он будет нам опорой. Когда думаешь ты вернуться в Рим?

– Мои дела здесь кончены. Я уеду сегодня же ночью.

– Так идем сейчас же к дяде; мы должны узнать его мнение, прежде чем решаться действовать.

Они отправились во дворец Якопо Пацци, чтобы осторожно познакомить дядю со своими планами и спросить, примет ли он участие в заговоре против Медичи.

Якопо спокойно выслушал братьев. Когда они закончили свою речь, он покачал головой.

– Вы говорите об изгнании Медичи, которых считаете своими личными врагами, – сказал он. – Я тоже не имею оснований верить в их дружбу. Тем не менее я нахожу задуманное вами рискованным и безрассудным. Подумайте только, что свержение Лоренцо произведет государственный переворот, последствий которого нельзя предвидеть.

– Этого-то мы и хотим, – оживленно заговорил Джованни. – Мы хотим вернуть Флоренции старые права, дать ей свободу, отнятую тиранией Медичи, а себе – почетное место, с которого прогнали нас эти завистники.

– Вы разобьете свои головы, – возразил Якопо. – Немыслимо устроить задуманное вами восстание в городе, где население почти все предано роду Медичи.

– Дядя, если нам удастся привести извне войска, которые поддержат нас, то мы можем рассчитывать на счастливый исход, – заметил Франческо. – Предоставьте мне позаботиться об этом в Риме. Джироламо Риарио ждет только удобного случая показать на деле свою ненависть к Лоренцо. Он уже сообщил мне по секрету, что святейший папа сочувствует этому плану.

– Святейший папа? – недоверчиво переспросил Якопо. – Я не могу поверить, чтобы он одобрял это. Риарио, наверное, обманул тебя.

– А если я добуду вам доказательства того, что папа тоже желает свержения Медичи, решитесь вы тогда примкнуть к нашему предприятию?

Якопо подумал несколько минут.

– Добудь мне доказательства, – сказал он наконец, – и возвращайся спросить меня, если тебе это удастся. Рассудок и опытность восстают против этого, но решение мое зависит от желания и приказания святейшего папы.

* * *

В Риме, как и докладывали посланники Лоренцо, настроения были не очень благоприятны для Медичи. Ненависть папы к Лоренцо поддерживали главным образом его родственники, Риарио, корыстные планы которых стремились к лишению Медичи их могущественного и блестящего положения.

Владение дарованными дядей поместьями казалось графу Джироламо непрочным, пока Лоренцо стоит во главе самого могущественного города в Тоскане. Имола, так же как и Фаэнца, принадлежали прежде Манфреди, у которых Галеаццо Сфорца отнял первый город. Таддео Манфреди, содержавшийся в заключении в Милане, был освобожден со смертью герцога и рассчитывал на помощь Лоренцо, чтобы вернуть свои владения.

Франческо Сальвиати, признанный наконец пизанским епископом, сочувствовал желаниям Риарио произвести общий переворот, во время которого можно было бы изгнать Медичи. Единственное затруднение состояло в том, как устроить подобный переворот, ведь любовь народа к Медичи и множество приверженцев не позволяли рассчитывать на народное восстание.

Через несколько недель после того, как Франческо Пацци вернулся из Флоренции в Рим, в роскошном дворце Джироламо Риарио собралось за столом несколько мужчин, увлеченных горячей беседой: сам хозяин, приехавший из Пизы Франческо Сальвиати и кондотьер[38] из Абруццо – Джованни Баттиста да Монтесекко.

Джироламо Риарио только что долго и убедительно говорил с последним, а теперь вскочил с места и в волнении прошелся по комнате.

– И где этот Франческо Пацци? – воскликнул он. – Я говорил вам, Сальвиати, что он хотел сегодня прийти во мне. Он, к моему удовольствию, изменил свои взгляды и сумеет убедить тебя, Монтесекко, что твои опасения лишены всякого основания.

Монтесекко хотел ответить что-то, но появление Франческо помешало ему. Риарио быстро направился ему навстречу.

– А, наконец-то! – воскликнул он с радостью. – Я не сомневался в том, что вы не измените своему слову, но мы с нетерпением ожидали вашего прихода, чтобы выслушать ваши советы и взгляды относительно интересующего нас предприятия.

Франческо, на лице которого остались глубокие следы душевных потрясений и внутренней борьбы последних недель, поздоровался с присутствующими и занял место между архиепископом и кондотьером.

– Я готов, граф Риарио, оказать вам услуги в деле, близко касающемся как ваших выгод, так и выгод большинства наших друзей. Я – ваш теперь и навсегда. Не сомневайтесь в том, что я сдержу данное слово.

Джироламо Риарио одобрительно кивнул.

– Следовательно, мы с вами согласны. Осталось только договориться, как вернее и легче привести в исполнение наш план, – задумчиво ответил он. – Государственный переворот во Флоренции необходим для нас всех. Я убежден, что и между самими флорентийцами найдется множество недовольных правлением Медичи, желающих изгнать Лоренцо со всем его родом.

Франческо Пацци вскочил с места.

– Что вы говорите?! – воскликнул он в ярости. – Вы хотите их только изгнать? Нет, наше дело будет тогда кончено только наполовину. Они должны умереть!

Столько ненависти и жажды мести было в словах Франческо, что слушатели невольно притихли на минуту. То, что они смутно и неясно видели в будущем, Франческо бесстрашно обозначил вслух, и собравшиеся единомышленники только теперь поняли все значение того, что они намеревались сделать.

На лице Монтесекко выразилось изумление и непонимание.

– Что вы, синьор Пацци! – спокойно сказал он. – То, что вы решили, уже не государственный переворот, необходимый для общего блага, а убийство двух герцогов, имеющих множество преданных и верных друзей. И это убийство будет преступлением.

Риарио и Франческо Сальвиати уже овладели собой.

– Синьор Франческо прав, – сказал Джироламо. – Раз мы сознаем необходимость устранить Лоренцо, мы не можем быть разборчивы в средствах. Весьма возможно, что придется совершить нападение на саму Флоренцию. Для этого надо держать наготове войска около границы, чтобы сейчас же завладеть городом. Во Флоренции есть много родов, не уступающих Медичи по своему влиянию. Я назову только фамилии нашего почтенного архиепископа и нашего друга и союзника Франческо Пацци. Им подчинится население, когда увидит, что от этого зависит его благосостояние.

Кондотьер, по-видимому, не был еще убежден.

– Флоренция – большой и могущественный город, – заметил он. – И сколько я ни расспрашивал людей, приезжавших оттуда, все хвалили прекрасную жизнь под управлением Медичи, все отзывались с восторгом о Лоренцо и его брате.

– Это говорили, вероятно, льстецы, пользовавшиеся в его доме открытым столом или извлекавшие еще какие-либо выгоды, – сказал архиепископ. – Ты не можешь судить, Джованни Баттиста, потому что никогда не был во Флоренции. Поезжай туда сам и порасспроси тех, кто иного мнения. Ты скоро убедишься, что любовь народа к Лоренцо не так велика, как ты воображаешь. Теперь конец колебаниям. Надо еще сговориться с теми, кто вступит в наш союз. Из них первый – ваш дядя Якопо Пацци, благородный и уважаемый человек, который совершенно необходим для успеха нашего предприятия.

– Мой дядя еще недостаточно убежден для того, чтобы без размышлений примкнуть к нам, – возразил Франческо. – Он до сих пор колеблется, и надо еще раз отправиться во Флоренцию и все убедительно изложить ему.

– Он согласится, – сказал Риарио, – и ты увидишь, Джованни Баттиста, что при союзе с Якопо Пацци мы не можем сомневаться в успехе.

– Я не стал бы ничего возражать, если бы дело шло об открытой битве, – ответил кондотьер. – Я воин, привыкший с мечом в руке встречаться с врагом на поле битвы, и не могу примириться с мыслью, что должен, как разбойник, убить государя, осыпавшего меня своими милостями.

– Это может оказаться тяжело тебе, – заметил граф Риарио, – но ты должен помнить, что находишься на моей службе и потому обязан исполнять то, что я прикажу, не справляясь с собственными желаниями.

– Я готов на все, что может служить к вашей чести, вашей выгоде, – спокойно возразил Монтесекко, – но в таком деле, как это, играет важную роль воля другого, без которой я никогда не соглашусь исполнить подобную вещь: воля святейшего папы, вашего и моего повелителя.

– Не беспокойся, Джованни Баттиста, – сказал Сальвиати, – святейший папа сам подтвердит тебе, что он одного мнения с нами и сочувствует всем нашим планам. Лоренцо оскорбил и его; он желает удалить семью Медичи с места, которое она так надменно занимает.

Кондотьер ничего не возразил. Он, как и все его собратья, привык исполнять приказания тех, кто на известное время нанимал его на службу и на ком лежала ответственность за его поступки.

После этого заговорщики перешли к более подробному обсуждению своих действий. Риарио и Сальвиати распоряжались так самоуверенно, как будто им и не надо было получать согласия высшего повелителя. Он так часто сдавался на их доводы, что они не сомневались в том, что папа и на этот раз поддастся их влиянию. Сикста IV совершенно несправедливо обвиняют в том, что он дал согласие на убийство братьев Медичи. Из мелочной злобы он не постыдился содействовать низвержению Медичи, но успокоил свою совесть тем, что приказал во что бы то ни стало пощадить жизнь обоих братьев.

Ни архиепископ, ни Джироламо Риарио и не думали принимать во внимание приказания папы. Они надеялись, что Сикст IV простит виновных, когда дело будет кончено. Они ясно видели, что без насилия им не достигнуть своей цели.

Франческо Пацци горячо поддерживал их. Вместе с Сальвиати он деятельно искал во Флоренции новые связи, могущие оказаться полезными для заговорщиков. Его брат Джованни, а также несколько двоюродных братьев сразу примкнули к заговору и старались убедить Якопо Пацци, не поддававшегося до сих пор никаким доводам. Согласие папы, лично переданное Франческо дяде, заставило наконец и его решиться.

Гульельмо, зятя Лоренцо, решено было не посвящать в планы. Ренато, его младший брат, всецело преданный наукам, решительно отказался от всякого участия. После обсуждения способа убийства оставалось только условиться относительно места. Сначала предполагали пригласить Лоренцо в Рим и там задержать его, но было невозможно устроить, чтобы Джулиано сопровождал брата, так как один из братьев всегда оставался управлять делами, если другой уезжал из Флоренции. Франческо Пацци дрожал при мысли, что Джулиано может ускользнуть от его мести, и по его совету был принят другой план, представлявший больше выгод для заговорщиков.

Младший внук папы, Рафаэль Сансони, находился в Пизе в академии. Несмотря на молодость (юноше едва минуло семнадцать лет), ему уже был пожалован Сикстом IV кардинальский сан, и решено было воспользоваться этим назначением как предлогом, чтобы заставить Медичи устроить торжественные празднества, во время которых явится возможность сразу покончить с обоими братьями.

Джироламо Риарио приказал племяннику отправиться во Флоренцию и представиться Лоренцо в новом сане. Сам же Джироламо остался в Риме, тогда как союзники его должны были один за другим собраться на месте исполнения заговора.