Быстро проходя залу родительского дворца, Джулиано встретил мать, возвращавшуюся с прогулки.

– Куда ты так спешишь, сын мой? – спросила она. – Я теперь так редко вижу тебя, что должна ценить счастливый случай, столкнувший меня с тобой. Проводи меня в мои покои, если ты свободен.

Джулиано не рад был этой встрече, но он поборол себя.

– Я к вашим услугам, матушка, – сказал он, подавая руку, чтобы помочь матери подняться по лестнице.

Краткость ответа не ускользнула от донны Лукреции; она пристально взглянула на сына.

– Если тебе предстоит что-нибудь более веселое или важное, то не стесняйся, – ласково сказала она.

– Нет, матушка, ничего более веселого и важного, как быть с вами, – ответил он, отворяя дверь в ее апартаменты.

Мать радостно улыбнулась.

– Я из эгоизма зову тебя к себе, – весело сказала она. – Я не могла дождаться подходящей минуты, чтобы отдать приготовленный тебе подарок и увидеть твою радость, как я надеюсь. Ты недавно выразил желание иметь такую шкатулку, какая у Лоренцо для важных писем. Посмотри сюда, я заказала ее по рисунку художника Гиберти[37] и сегодня утром принесли ее от золотых дел мастера.

Донна Лукреция показала драгоценную шкатулку из слоновой кости с артистически исполненными аллегорическими фигурами из золота и серебра, на крышке которой находились портреты родителей Джулиано в оправе из драгоценных камней.

– Я думала, что подарок покажется тебе дороже, если будет напоминать о тех, кто раньше всех и, может быть, больше всех любил тебя, – продолжала она с умилением. – Портреты работы Сандро Боттичелли. Мне кажется, они похожи на оригинал.

Джулиано, с восхищением рассматривавший подарок, наклонился к матери и с благодарностью поцеловал ее руку.

– О, дорогая мама, как изобретательна ваша любовь на доставление мне удовольствий! – с чувством произнес он.

– Мы все принимали участие в подарке, – продолжала донна Лукреция. – Клариссе пришла в голову счастливая мысль поместить на ней наши портреты, Лоренцо давал указания Гиберти, какие мифологические фигуры выбрать символами твоей блестящей будущности. Сестры дали из своих диадем по нескольку драгоценных камней для оправы. Ты, как видишь, все еще самое избалованное дитя в нашей семье, которому надо только выразить желание, чтобы оно исполнилось, и, может быть, лучше, чем ты предполагал.

– Вы осыпаете меня милостями, а я чувствую себя неспособным вознаградить вас за них.

– Нет, дитя мое. Что доставлял ты нам, кроме радости? И разве ты не тот же, что был раньше? Разве я не права, когда, глядя на тебя и Лоренцо, называю себя самой счастливой из матерей?

Джулиано уклонился от взгляда матери.

– А если я, против ожидания, причиню вам горе и разочарование, вместо радости, которой вы ожидаете, будете ли вы и тогда гордиться мною? – спросил юноша, грустно улыбаясь.

Лукреция недоверчиво покачала головой.

– Ты? Причинишь горе и разочарование? – смущенно повторила она. – Чем же, Джулиано? Есть ли что-нибудь на свете, чего бы я не простила тебе, чего бы не поняла, если бы ты мне доверился? Если что-нибудь огорчает тебя, то зачем ты скрываешь это от меня, когда, может быть, я найду средство помочь тебе?

Джулиано опустился на колени перед матерью.

– Я хочу признаться тебе, мама, – заговорил он, переходя в волнении от формального обращения к сердечному «ты». – Хочу признаться, как в детские годы, когда боязнь отцовского гнева заставляла меня искать у тебя защиты. Упрекай меня, как я того заслуживаю, брани за мой поступок, но будь тем, чем всегда была для меня, – божеством, на суд которого я отдаю все свои прегрешения и ошибки и которое может простить меня, хоть и осуждает за мою вину.

Донна Лукреция с беспокойством взглянула на сына.

– Джулиано, мой дорогой мальчик, неужели так серьезно то, что ты сделал?

– Выслушай меня, мама, – попросил он, – потому что я не в силах больше скрывать свою тайну. Выслушай и суди так, как велит твое сердце.

И, положив голову на колени матери, как делал ребенком, когда нашалит, Джулиано вкратце взволнованно рассказал историю своей любви к невесте друга, закончившуюся тайным браком. Донна Лукреция страшно побледнела при его признании. Рука, которую она положила на голову сына, задрожала. Когда он окончил свою исповедь, водворилось долгое молчание, но мать первая овладела собою.

– Ты ждешь от меня упреков, – начала она наконец. – Если бы я поддалась ужасу, который вызывает во мне твое признание, я стала бы упрекать тебя. Но не в моих правилах упрекать за то, что совершилось бесповоротно. Упреки в таком случае могут только ухудшить положение, прибавляя к собственным укорам совести еще и горечь от моего недовольства.

Джулиано поднял к матери свое расстроенное лицо.

– Ты сердишься, мама? Я знаю, ты не можешь иначе.

– То, что я чувствую, это не гнев, Джулиано, а скорее тяжелое горе, первое, причиненное тобою. Я уже не говорю о том, что ты заключил союз, который разрушает все надежды на блестящую будущность. Подобная женитьба унижает тебя в глазах твоих родных и не приносит нашему дому ни малейшей выгоды… Однако все это пустое, а вот то, что ты забыл честь, клятву верности, отняв у друга, верившего тебе, невесту, это, Джулиано, для меня гораздо большее горе, чем то, что твоя жена простого звания. Твой поступок убил в моей душе часть чего-то светлого, что было связано с тобой.

– Мама, сжалься! Красота Фьоретты ослепила меня!

– Если бы речь шла о твоем легкомыслии и ослеплении, я снисходительнее отнеслась бы к тебе и ласково приняла бы нежеланную дочь, которую заставила бы себя полюбить, потому что она твоя жена. Но и эта девушка нечестно, неблагодарно нарушила данное слово. Веришь ли ты в счастье, основанное на несправедливости по отношению к другому? Не жди ничего, сын мой, от союза, начавшегося с преступления. Когда пройдет страсть, омрачающая теперь твой рассудок, посмотри, что останется от твоей любви к жене! Обладание ею заглушит ли в тебе голос совести, заменит ли тебе друга, которым ты пожертвовал ради нее? Достаточно ли сильна ее любовь, что ты забыл, что раз в жизни поступил так, как честный человек не может поступить?

Джулиано глубоко вздохнул. Слова матери поразили его.

– Ты очень любишь ту, о которой рассказываешь? – спросила донна Лукреция.

– Люблю, мама, хоть и должен сознаться, что она не вполне соответствует тому идеалу, который я составил себе.

– Этого никогда не бывает при той близости, в которой люди становятся друг к другу; но то, что нам мило и дорого в другом, то, что может надолго удержать нашу любовь, должно быть сильнее того, что мы желали бы изменить. Мы должны терпеливо и снисходительно относиться к ошибкам и слабостям другого, но можем требовать, чтобы тот старался применяться к нашей внутренней и внешней жизни. Если таковы намерения и старания твоей жены, то она постепенно станет к нам ближе, чем стоит теперь. И если она вышла за тебя по чистой любви, а не из расчета, то это легко ей удастся.

– Расчет, матушка… какое грубое слово! А между тем во мне самом поднимается временами мрачное подозрение, что она из-за этого предпочла меня Франческо!

– Из чего ты заключаешь это, дитя мое? Разве ей уже надоела твоя любовь?

– Не любовь, а однообразная жизнь, которую она вынуждена вести, пока наш брак останется в тайне. Она желала бы быть моей открыто признанной женой.

Брови донны Лукреции сдвинулись.

– Это пока немыслимо, Джулиано. Ей еще долго придется покоряться своей судьбе.

– Ты думаешь, нельзя убедить Лоренцо признать мой брак?

– Сомневаюсь. И ни в коем случае не возьму на себя смелость убеждать его. Да и к чему, если это послужит только к удовлетворению честолюбия этой женщины?

– Мама, вы забываете, что она теперь моя жена.

– Я не забываю этого, сын мой, но если она желает только пользоваться внешними почестями, которые может дать ей высокое замужество, то она не такая, как ты ожидал. И пусть время ожидания послужит испытанием и покажет, действительно ли она любит тебя. Убеди ее, что пока об официальном признании вашего брака не может быть и речи, и посмотри, как она перенесет такое разочарование. Только тогда я согласна ходатайствовать за тебя и за нее у Лоренцо, когда увижу, что она достойна положения, которое дала ей несчастная для тебя игра судьбы.

– А ты не решишься увидеть ее? – робко спросил Джулиано. – Мне кажется, на нее благодетельно подействует, если ты взглянешь на нее твоими добрыми глазами.

– Теперь нет, Джулиано, теперь я еще не могу! Я должна свыкнуться с мыслью, что увижу женой сына такое существо, как ты описал. Я постараюсь, чтобы твоя тайна была сохранена, в особенности от Лоренцо, но это все, что я могу сегодня обещать тебе. Ты не сказал мне еще, как думаешь вести себя относительно Франческо, когда тот возвратится.

– Не напоминай мне о нем! – сказал Джулиано, отвертываясь. – Мысль о нем невыносима мне!

– Ты должен, однако, примириться с этой мыслью, чтобы тебя не так огорчило появление твоего бывшего друга. Франческо приедет через несколько дней. Я знаю из разговора с Лоренцо, что ему послано приглашение от синьории.

– Я не могу, не хочу его видеть! – коротко ответил Джулиано.

* * *

Сам Лоренцо ускорил возвращение Франческо Пацци во Флоренцию. По его приказанию совет синьории вызвал Франческо, чтобы выяснить, какие причины побуждали его содействовать почти расстроенной республикой покупке Имолы. Молодой человек был неприятно поражен допросом, но ему легко удалось доказать судьям, что им руководила только надежда на крупные барыши, в которых он нуждался, чтобы покрыть недавние убытки, и что ему немыслимо было отклонить предложение папы, который давно уже доверил ему денежные дела своего дома.

После совещания, продолжавшегося несколько часов, его отпустили, сделав, однако, наставление – в другой раз точнее исполнять приказания, делаемые ему во имя республики. Франческо догадывался об участии Лоренцо, и юношу более самого допроса раздражало то, что какой-то Медичи смеет при каждом удобном случае давать ему почувствовать свою власть, помыкать и приказывать, тогда как любой из рода Пацци с таким же правом мог бы занять место во главе республики.

Огорчения от вынужденного путешествия могло вознаградить только одно: мысль о Фьоретте и радость свидания с любимой. Как только стало возможно, Франческо поспешил в хорошо знакомый, милый домик.

Как обрадуется Фьоретта, о которой он так давно не имел известий, когда неожиданно увидит его! Юношу удивило, что, несмотря на поздний час, в окнах не светились огни, и еще более поразило, когда дом оказался запертым и никто не отворил двери на громкий стук.

Внезапно охваченный беспокойством, Франческо силой вышиб дверь. После долгих поисков ему удалось найти в темной кухне щепку и зажечь ее с помощью кремня. Он осветил кухню и комнату. Хозяек нигде не видно было, мебели также не стояло на прежних местах. Джиневра с дочерью, очевидно, уехали из дома.

Франческо недоумевал: куда, зачем они уехали и что случилось? Отчего не дали знать ему через Джулиано или бывшего слугу его покойного отца, часто писавшего ему о них, так как обе женщины были неграмотны?

Франческо быстро выбежал из дому, чтобы расспросить соседей Джиневры. Он вошел в булочную. Булочница, сидевшая с мужем за обедом, выронила ложку, когда он вошел в комнату.

– Извините, что мешаю, – обратился Франческо к булочнику. – Я пришел спросить вас и вашу жену, не знаете ли вы, что случилось у ваших соседок, Горини. Случайно ли их нет дома, или они поменялись с кем-нибудь домами?

Булочник толкнул жену в бок.

– Магдалина лучше расскажет вам, чем я, – ответил он. – Я не обращаю внимания на чужие дела.

Жена его оперлась обоими локтями на стол.

– Вы спрашиваете о Джиневре или, вернее, о Фьоретте, которая была вашею возлюбленной! Ну так месяца три тому назад пришла ко мне Джиневра и рассказала, что она получила наследство от дальней тетки и переезжает в город, чтобы жить так, как живут порядочные люди.

Франческо смущенно смотрел на незнакомую женщину.

– Дальше, дальше! – торопил он.

– Да что дальше? – возразила Магдалина. – Она уехала. Через две недели Джиневра пришла опять, плакала и стонала, рассказывала, что ее дочь вдруг умерла от лихорадки и сама она уезжает из Флоренции, еще сама не знает куда.

– Вы бредите или хотите обмануть меня? – крикнул Франческо. – Фьоретта умерла? Этого не может быть!

– Успокойтесь, благородный синьор, – сказала Магдалина, – и не жмите так мою руку, потому что я тут ни при чем. Я сама не поверила Джиневре, потому что она всегда была лгунья. Я ей сказала, что хочу пойти с ней положить венок на могилу Фьоретты, но Джиневра вдруг заторопилась и ушла, не сказав, на каком кладбище похоронена дочь. Я подумала, как это Фьоретта, такая здоровая и не страдавшая никогда лихорадкой, вдруг умерла? И вот, порасспросив и последив несколько дней за Джиневрой, я узнала нечто совсем другое.

Муж делал жене знаки не говорить дальше.

– Не мешайте ей говорить! – резко приказал Франческо.

– Да, отчего не говорить? – спросила жена. – Лихорадкой был красивый молодой синьор, который похитил Фьоретту и где-то спрятал, чтобы вы не узнали. На душе Джиневры было не очень покойно, когда она думала о вашем возвращении, поэтому она рассказывала, что ее дочь умерла, и думала, что все очень хитро устроила.

С лица Франческо сошла вся краска. Он не мог говорить, только глаза его дико засверкали и он схватился за рукоять меча.

Булочник, испуганный этой мертвенной бледностью, прикоснулся к плечу юноши.

– Не принимайте этого так близко к сердцу, благородный синьор, – старался булочник успокоить его. – Женщины все изменчивы, как направление ветра. А Фьоретта с матерью таковы, что их всегда надо было остерегаться.

Франческо бросил несколько золотых монет на стол и, не прощаясь, выбежал на улицу.

Куда идти? Ветер, холодивший ему лицо, не успокоил его разгоряченной головы, в которой юноша чувствовал страшную боль. Франческо опомнился только через несколько часов безостановочной ходьбы по пустынным кварталам города.

На углу одной улицы жил бывший слуга его отца, извещавший его о здоровье Фьоретты. Около трех месяцев известий не было, но Франческо не беспокоился. Не всегда можно было найти удобный случай для пересылки письма за границу, и не всегда было время сходить старику Луиджи в предместье.

Поверенный его любовных дел уже ложился спать, когда к нему постучался Франческо. Старик испугался, увидев искаженное лицо своего юного господина.

– Вы здесь, синьор Франческо? – бормотал он. – И так неожиданно, так внезапно?

– Да, да, как видишь, – резко перебил Франческо. – Но я пришел не для того, чтобы слушать твои удивленные возгласы, а чтобы спросить, что скажешь ты мне о Фьоретте.

Старик пришел в замешательство.

– О, благородный синьор, позвольте мне не говорить, что я узнал, – пробормотал он.

Франческо выхватил кинжал из-за пояса.

– Говори сию минуту! – крикнул он.

Луиджи упал на колени.

– Вы уже знаете, я читаю это по вашему лицу. Пощадите меня, я-то при чем?.. Ваша невеста исчезла, никто не знает куда. Люди говорят, что она умерла.

– Это неправда, – перебил его Франческо. – Она бежала с незнакомым мужчиной, и ты должен помочь мне найти ее.

– Я не видел ее с тех пор, как в последний раз писал вам, – возразил старик после паузы. – Но если верить моей племяннице, немного знавшей ее, то она живет недалеко отсюда, в прекрасном доме, но в большом уединении. Ее лицемерка мать часто входит и выходит оттуда. Я подсмотрел за ней раз, так же как и за тем господином, кому она обязана богатством.

– Кто же он? Ты знаешь его? – спросил Франческо.

Луиджи умоляюще поднял руки.

– О, дорогой синьор, имени я не могу назвать. Этого одного не требуйте от меня.

– Наивный глупец! Неужели ты думаешь, я откажусь от мести? Назови мне его имя! Я все равно найду способ узнать, если ты не скажешь!

Старик колебался.

– Вы знаете этого человека… вы часто называли его другом…

– Кто же, кто? – воскликнул Франческо, в сердце которого появилось мрачное подозрение.

Луиджи жалобно взглянул на юношу.

– Синьор Джулиано Медичи, – тихо произнес он.

Крик, похожий на вопль раненого зверя, раздался в комнате. Франческо, почти не сознавая, что делает, обнял слугу за плечи.

– Скажи, что ты солгал… Этого не может быть… не может!

– Мой дорогой господин, как хотел бы я, чтобы то, что я сказал, было ложью! – возразил старик. – Но вы сами можете убедиться, если вечером последите за домом, где живет Джиневра с дочерью. Вы увидите, как тот, кого вы называете другом, прокрадывается туда, и долго придется вам сидеть, чтобы дождаться его выхода.

Франческо медленно поднялся.

– Я не поверю, пока не увижу собственными глазами, – мрачно сказал он. – Помоги мне сделать это так, чтобы сам я остался незамеченным.

– Это нетрудно, синьор. Напротив того дома, о котором я говорил, живет один из моих прежних товарищей по службе у вашего благородного отца. Он с удовольствием даст вам свое окно, откуда видно, кто входит в дом.

– Хорошо, проводи меня к своему другу. Я проведу у него эту ночь и завтрашний день.