Кларисса Медичи после возвращения Валерии во Флоренцию возобновила прерванное знакомство с семьей Пацци. Несмотря на то, что Кларисса побаивалась сходиться ближе со сверстницами и всегда держалась очень холодно, дочь Якопо пользовалась у нее расположением больше, чем все остальные знатные дамы и девицы. Кларисса охотно проводила с Валерией свободные часы.

Якопо Пацци не мешал дружественным отношениям дочери. Сам же с некоторых пор держался далеко от двора Медичи и ссылался на срочные дела, когда получал приглашения. Очевидно было, что старик не мог еще смотреть без тайного раздражения на Ферранте Саграмора, по-прежнему пользовавшегося расположением у Лоренцо Медичи и после неоднократных посольств к иностранным дворам опять находившегося в свите Лоренцо.

Кларисса тоже понимала причину и сожалела о непримиримости Якопо, ведь это мешало счастью Валерии, готовой забыть о прошлом и выйти замуж за Ферранте, который теперь был свободен. Как женщина, Кларисса желала соединения любящих сердец, оставшихся верными друг другу после стольких превратностей судьбы.

Валерия, выходя как-то из церкви Сан-Кармине[39], вспомнила, что обещала в этот день прийти к Клариссе. Дорога была длинная, и надо было торопиться, чтобы вовремя попасть во дворец Медичи. Но на этот раз Валерия не могла идти так скоро, как хотела. На паперти, по обыкновению, стояла толпа нищих, окружившая ее с громкими просьбами. Дочь богача Пацци славилась своей добротой и щедростью, потому что всегда носила при себе мешочек с мелкой монетой, которую раздавала нищим, но в этот день число просящих милостыню оказалось больше запаса монет, и Валерия напрасно старалась выбраться из окружавшей ее толпы.

Она беспомощно и в смущении огляделась кругом, когда взгляд ее вдруг упал на высокую мужскую фигуру, переходившую через площадь. Это был Ферранте Саграмора, тоже направившийся в церковь.

Страх Валерии вернулся, даже усилился, когда Ферранте, увидев затруднительное положение молодой девушки, поспешил к ней и, оттолкнув ближайших нищих, остановился около Валерии.

– Сойдите с паперти, – строго приказал он, – и не приставайте к синьорине, которая, как видите, раздала все, что имела. То, что у меня есть с собой, вы получите, если пойдете своей дорогой.

Ферранте достал кошелек, высыпав в толпу все заключавшееся там, и в то время, как нищие бросились подбирать деньги, графу удалось увести Валерию.

В первый раз эти двое встретились после долгой разлуки, и ни тот, ни другая не находили слов. Ферранте украдкой заглядывал в лицо девушки, сделавшееся за истекшие годы еще красивее и выразительнее.

– Валерия! – произнес он наконец вполголоса, и ее имя прозвучало какой-то мольбой.

Девушка чувствовала, что должна поблагодарить за помощь.

– Вы шли в церковь, – начала она, запинаясь, – я помешала вам и должна извиниться за это, но в то же время поблагодарить за то, что вы освободили меня.

– Я видел, как эти наглые люди напугали вас. Я счастлив, что смог оказать вам эту ничтожную услугу, и… теперь считаю своим долгом проводить вас. Куда вы желаете идти? – спросил он после паузы.

– Кларисса Медичи ждет меня, – смущенно ответила Валерия.

– Позвольте мне проводить вас до дворца, если это вам не в тягость?

– Нет, я прошу вас не делать этого.

Глаза девушки как бы умоляли его о прощении. Она понимала, как глубоко огорчала Ферранте отказом.

– Неужели я еще не прощен? – спросил он, грустно улыбаясь. – О, Валерия, вы не знаете сами, как вы жестоки!

– Простите, граф Саграмора, что я должна так поступать, – прошептала она.

– Тогда позвольте дойти с вами хотя бы до конца улицы, – настойчивее просил Ферранте. – Я так давно не видел вас.

Валерия почувствовала, как затрепетало ее сердце. Прежнее очарование с новою силой опутывало ее своими сетями.

– Оставьте меня, Ферранте, – произнесла она глухим голосом, – зачем вы преследовали меня?

– Преследовал вас? – спросил он в волнении. – Может, вы хотите сказать «нашел»? Я вновь нашел вас и вижу в ваших глазах любовь, которую когда-то пробудил в вашем сердце и которой вы, так же как и я, не забыли. Идите, Валерия, своею дорогой. Но в моем сердце никогда не погаснет вера в вашу доброту и надежда, что вы по-прежнему любите меня.

Улица кончилась; Валерия не решалась ответить, не смела взглянуть на спутника из страха, что ее сияющие глаза подтвердят его слова. Ферранте тоже сознавал, что должен овладеть собой.

Медленно идущая пара начала привлекать внимание прохожих.

– Не отвечайте мне, дорогая моя, – нежно заговорил Ферранте, – я не имел намерения заставить вас забыть о долге повиновения отцу. Да и разве нужны между нами слова? Все, что я могу сказать вам, будет повторением того, что вы знаете и чего я не мог скрыть от вас. Но если вы хотите осчастливить меня, подарите мне, как в былые времена, цветы, которые приколоты к вашему лифу, чтобы они были мне утешением и приятным воспоминанием.

Валерия отшпилила цветы от лифа и подала графу Саграмора.

– До свидания, Ферранте! Да хранит вас Господь!

– До свидания, Валерия!

Девушка была рада, что до дворца Медичи оставалось еще довольно большое расстояние, поэтому у нее есть время побороть вызванное неожиданной встречей волнение. На вид совершенно спокойная, Валерия вошла в комнату Клариссы, ожидавшей ее уже с легким нетерпением.

– Здравствуй, – сказала Кларисса с большей сердечностью, чем обычно. – Я уже думала, что ты забыла о своем обещании.

Валерия откинула вуаль, закрывавшую ее лицо, и положила на стол молитвенник и четки.

– Я была в церкви Сан-Кармине, Кларисса, – ответила она. – Сегодня 18 апреля.

– День смерти Лукреции Донати!

Кларисса вздрогнула, произнося эти слова. Это имя причиняло ей страдание, несмотря на то что много лет прошло с той весны, которая отняла жизнь у Лукреции и счастье жизни у самой Клариссы.

– Ты была у нее, молилась за нее?

– Я отнесла ей ее любимые цветы, – ответила Валерия. – Как могу я забыть дорогую Лукрецию, бывшую для меня ангелом терпения и доброты?

В первый раз упоминалось между ними имя покойницы. Валерия испугалась своей смелости.

– Да, – тихо проговорила Кларисса, не глядя на Валерию. – Она всегда была терпелива, добра.

– И она любила тебя, Кларисса, – с жаром добавила Валерия, – верь тому, что она любила тебя всем сердцем.

По красивому и холодному лицу молодой женщины пробежала тень.

– Я прежде верила, но затем вдруг не смогла больше верить, – произнесла она как бы про себя.

– Кларисса!

– Она должна была бы ненавидеть меня, если бы не была притворщицей, – продолжала Кларисса.

Валерия ласково взяла ее за руку.

– Неужели ты не можешь избавиться от черных мыслей, так долго терзающих тебя? – мягко спросила она. – Неужели не можешь поверить в чистоту сердца, тем больше способного на самоотверженность, чем ближе чувствует дыхание смерти? Лукреция не могла ненавидеть тебя; она не знала злобы. Разве не говорили тебе, что она сама убеждала Лоренцо подчиниться воле родителей, что она просила его за тебя, чужую, незнакомую?

Гордая дочь Орсини отвернулась.

– А его надо было просить за меня? – прошептала она.

– О, дорогая Кларисса, не увеличивай сама страданий, заключающихся для тебя в том, что ты узнала. Твой светлый ум, наверное, давно признал, что то, что ты считала преступлением со стороны любимых тобой людей, это не более как роковое стечение обстоятельств. Твое благородное сердце простило всех, но из гордости ты не хочешь сознаться в этом и предпочитаешь страдать, тогда как ты могла бы осчастливить своего мужа и быть счастлива сама.

– Он не поверит моей любви после того, как я сказала, что она погасла навсегда, – сказала Кларисса, почему-то спокойнее обыкновенного выслушавшая смелые замечания Валерии.

– Он поверил бы, если бы ты решилась сознаться, что твои слова были заблуждением твоего оскорбленного сердца.

Кларисса поднялась в волнении.

– Я не в силах этого сделать. Я не могу просить милостыню там, где имею право требовать.

– Разве истинная любовь рассуждает так, Кларисса? Разве не вознаграждает она себя щедрыми дарами вместо того, чтобы требовать? «Я знаю, что ты любишь меня» – вот самые лучшие слова, которые мы можем сказать другому. Как можешь ты сравнивать, как на весах, чья чаша перевешивает, твоя или твоего мужа, если ты знаешь его?

Кларисса остановилась перед Валерией и провела рукой по ее лбу.

– Как видно, ты больше моего думала обо всем этом, – сказала она, быстро меняя тему разговора, – а между тем ты также не получила награды за твою глубокую и самоотверженную любовь.

Щеки девушки покрылись легким румянцем, когда она вспомнила о счастливой встрече.

– Я не должна роптать, Кларисса, за то, что судьба не исполнила моих желаний. Они были грешны, хоть я и не знала этого, и не желала зла. Теперь же меня связывает слово, данное отцу.

– Неужели он не сжалится? Как искренно я радовалась бы тогда за тебя и Ферранте Саграмора!

– Я не могу теперь заговорить об этом с отцом, – возразила Валерия. – Он так серьезен, так молчалив с некоторых пор. Он приводит в порядок свои дела, как обычно поступают безнадежные больные, хоть я и не вижу для этого повода, так как здоровье его, слава Богу, прекрасно.

Валерия засобиралась уходить и взяла вуаль, чтобы закутаться в нее.

– Прости, что я так рано покидаю тебя, – прибавила она, подавая руку жене Лоренцо. – Отец любит, чтобы я сама готовила ему вечернее питье, и я всегда возвращаюсь к этому времени домой.

Кларисса не стала удерживать гостью, а после ухода Валерии задумчиво подошла к окну и начала смотреть в сад, опять стоявший в полном цвету, как когда-то давно… давно.

Она видела себя молодой, только что вышедшей замуж, тоскливо бродившей под этими благоухающими деревьями, пока наконец не нашла дороги к тому месту, где ее страдающее сердце услышало утешения из уст незнакомой прелестной девушки, с которой свел случай. И те же деревья осыпали Клариссу цветами, когда она возвращалась от Лукреции в последний раз с гневом и возмущением в душе.

Кларисса думала тогда, будто страдания ее так велики, что сердце уже не в состоянии испытывать счастья, могущего случиться в будущем. Теперь же в сердце поднималось упорно подавляемое чувство беспредельного сожаления о прошлых годах, о потерянном счастье. Валерия затронула струну, которая не хотела умолкнуть.

Как часто рассудок и приобретенный опыт шептали Клариссе, что она была несправедлива к мужу и к подруге. Кларисса могла бы привлечь к себе сердце Лоренцо, если б, поборов чувство ревности, постаралась излечить скрываемое мужем горе. Чувство благодарности Лоренцо к жене превратилось бы в любовь, которой она желала и которая пустила бы еще более глубокие корни, потому что основывалась бы на уважении и преклонении перед великодушием супруги.

Но желал ли Лоренцо примирения, к которому он не сделал больше ни одного шага? Кто мог бы ответить ей на это? Он был во всех отношениях внимательный, предупредительный муж, строго следивший за тем, чтобы его жене воздавали все подобающие ей почести. Он часто уступал ее желаниям, даже если они расходились с его желаниями, но, поглощенный неустанными заботами о делах республики, он, по-видимому, не ощущал недостатка в семейном счастье, чего так недоставало ей. Кларисса вытянула руки, точно хватаясь за что-то ускользающее. Ей вдруг представилось, будто стены надвигаются на нее; она выбежала в соседнюю комнату и приказала служанке подать выходное платье.

– Прикажете, синьора, сопровождать вас? – спросила горничная, когда Кларисса собралась идти.

– Нет, нет, я скоро вернусь. Я иду в церковь.

Она опустила вуаль на лицо и направилась по лестнице вниз. Колокола благовестили к вечерне, когда Кларисса вышла из ворот дворца. Куда она шла? Вон заблестел перед ней огромный купол Санта-Марии[40], она прошла мимо, торопясь вперед, вперед, пока не достигла моста, ведущего через Арно в другую часть города.

Там находилась старинная, основанная в 1268 году, церковь Сан-Кармине. В ней семья Донати имела фамильный склеп, в котором была похоронена Лукреция, а Кларисса, увидев впереди серую каменную ограду, уже знала, чего хотела. Еще ни разу жена Лоренцо не переступала порога этой церкви. Теперь же Клариссу влекла какая-то сила к тому месту, где, согласно смутному предчувствию, она получит утешение, так часто приходившее ей от Лукреции в прежние дни.

С опущенной головой вошла Кларисса в церковь, в правом приделе которой должна была находиться могила. Церковь оказалась почти пуста, в отдаленном углу стояло на коленях несколько старух, да церковный служитель вставлял новые свечи на главном алтаре. Кларисса могла не спрашивать, где та самая могила, – сильный запах свежих цветов указывал путь. Груда цветов почти закрывала белое мраморное ложе, на котором лежала как будто спящая мраморная фигура молодой красивой женщины.

Кларисса прижала обе руки к высоко поднимающейся груди, стараясь подавить удушливые рыдания.

Это была Лукреция – такая, как видела ее Кларисса в последний раз, когда покойница лежала, засыпанная цветами и окруженная горящими свечами, придававшими ее бледному лицу обманчивое впечатление жизни. Точь-в-точь такой же свет падал в эту минуту сквозь пестрые стекла витража. Кларисса не могла отвести глаз. Талантливейший ваятель должен был создать эту фигуру, в совершенные формы которой он как бы вдохнул душу усопшей. Казалось, будто уснувшая Лукреция откроет сейчас свои большие добрые глаза, протянет сложенные на груди руки, чтобы обнять с прежней любовью свою подругу, наконец-то возвратившуюся.

Кларисса наклонилась над надгробием; слезы, душившие ее, потекли на холодный мрамор, и вместе с ними она чувствовала, как таяла ледяная кора на ее сердце, как спадала завеса с ее глаз, упорно закрывавшая ее собственное счастье.

– Лукреция, – шептала она, – ты была лучше меня. Прости, прости меня! Ты любила его более чистой любовью, чем я. Ты умела отречься без горечи и ненависти. Ты умела облагодетельствовать тех, кто отнял у тебя счастье. Ты любила ту, которую должна была бы ненавидеть… На такое великодушие никто не способен, кроме тебя.

Кларисса опустилась на колени перед памятником и прижала губы к руке мраморной фигуры.

– Помоги мне, Лукреция, ангел-хранитель мой, святая, найти путь, который я сама закрыла себе, путь к его сердцу!

Вечерний сумрак в слабо освещенной церкви становился гуще, но Кларисса не замечала ничего вокруг, поэтому вздрогнула, услышав за собой тихие шаги и голос обратившегося к ней церковного служителя.

– Синьора, – почтительно сказал он, – я должен напомнить вам, что с заходом солнца церковь запирается. Не можете ли вы окончить вашу молитву?

Кларисса нерешительно поднялась с колен – ей казалось немыслимым так скоро уйти отсюда.

Служитель заметил ее колебания.

– Вы, вероятно, сестра прекрасной девушки, покоящейся здесь. Впрочем, многие приходят только взглянуть на памятник, так чудесно сделанный художником Донателло, что, кажется, вот-вот мраморная красавица встанет со своего ложа и подойдет к нам.

Служитель проводил до паперти незнакомую посетительницу, в которой угадывал знатную даму. Кларисса опустила в его руку несколько золотых.

– Я приду опять, – сказала она. – Покойница была моей любимой подругой. Вид ее статуи взволновал меня; я в первый раз вижу памятник.

– А между тем он поставлен через год после ее смерти, – ответил служитель, сделавшийся общительнее после щедрого подарка. – Говорили тогда, что художник сделал его по заказу родных, но всем известно, что у Донати нет средств на такой памятник. Поэтому говорят, и это самое правдоподобное, что наш светлейший Лоренцо заказал его, так как он часто приходил в то время смотреть на работу.

Кларисса подозревала это прежде, чем услышала подтверждение служителя, но открытие не причинило ей страданий. В ее душу снизошел покой, и злые думы, преследовавшие жену Лоренцо так долго, не имели больше над ней власти.

Кларисса скорым шагом направилась домой. Звук веселых звонких голосов, как будто принадлежавших маленьким ангелочкам, остановил ее, когда она проходила мимо детской. Нянька укладывала всех спать. Кларисса решила, как обычно, прочесть со своими детьми вечернюю молитву. Она еще стояла, наклонившись над маленьким Пьетро, старшим сыном, когда в комнату, по обыкновению, зашел муж.

Служанки удалились; Лоренцо подошел к уложенным детям, целуя их и гладя по головам, а затем обратился к жене, не изменившей своей позы.

– Вы ходили сегодня без провожатой к вечерне, – сказал он. – Не делайте больше этого, Кларисса. Вас могут напугать по дороге или оскорбить, и я буду беспокоиться, если вы часто будете повторять подобные вечерние прогулки.

– Мне хотелось сегодня пойти одной, – спокойно ответила Кларисса. – Я была в церкви Сан-Кармине, на могиле Лукреции.

Кларисса сама удивилась, что так спокойно произнесла эту фразу. Лоренцо взглянул на жену тоже изумленно. Но затем выражение его лица мгновенно изменилось; в голове его мелькнула неприятная мысль.

– Вы, вероятно, хотели видеть памятник, поставленный Донателло на могиле? – холодно спросил Лоренцо.

– Я не знала о существовании памятника, но желала бы сию минуту поблагодарить художника, сохранившего образ Лукреции в таком совершенстве.

– Даже и в том случае, если узнаете, что художник исполнил эту работу по моему заказу? – возразил Лоренцо. – Я не хотел бы, чтобы вы раскаялись в вашей благодарности.

– Даже и в этом случае хотела бы поблагодарить, так как я понимаю вас…

Взгляд Лоренцо опять с изумлением остановился на лице Клариссы, которое сделалось гораздо красивее от мягкого выражения, такого редкого для этой холодной женщины. Что с ней случилось? Что за события так изменили ее настроение, которое отразилось в ее глазах, напоминая прошлые дни, когда она с робкой преданностью добивалась любви мужа?

Лоренцо взял руку Клариссы и поднес к губам.

– Да благословит вас Господь за ваши слова, – мягко произнес он.

Кларисса покраснела, застенчиво отнимая у мужа свою руку. Лоренцо больше не произнес ни слова, но Кларисса чувствовала, что он понял все.

За ужином, соединившим всю семью Медичи, супруги встретились опять. Кларисса, по обыкновению, принимала мало участия в разговоре, но глаза ее часто останавливались на Лоренцо, необыкновенно оживленном и разговорчивом в тот день.

– Нам предстоит в скором времени приятное развлечение, – обратился он в конце ужина к Клариссе. – Внук святейшего папы, младший из наших кардиналов, Рафаэль Сансони собирается посетить нас. Он едет из Пизы и хочет повеселиться несколько дней в нашей прекрасной столице, прежде чем отправиться в Рим. Я думаю, вы рады этому, Кларисса, так как в последнее время ведете слишком однообразную жизнь. Я вместе с Джулиано придумаю веселые празднества, частью здесь, частью в Кареджи[41], которые дадут его преосвященству понятие о нашем гостеприимстве.

– Я рада этому, как и всему, что доставляет вам удовольствие, – ответила Кларисса. – Но если я не ошибаюсь, юный кардинал – племянник графа Риарио, так часто старавшегося повредить вам.

– Это ничего не значит, – возразил Лоренцо. – Я помешал желаниям Риарио расширить его владения так близко от нас, и он мстит мне за это. Через несколько месяцев он сам приедет сюда переговорить со мной о владениях тяжело заболевшего Карло Манфреди из Фаэнцы. Я думаю, что при личном знакомстве мы уладим все бывшие между нами разногласия.

– Франческо Сальвиати, я слышал, сопровождает его, – заметил Джулиано.

– Да, архиепископ находит, по-видимому, неудобным давать нам дольше чувствовать свой гнев, – сказал Лоренцо, – и здесь дело идет о заключении мира. Дай нам Бог так же легко справляться со всеми противниками.