Внешние обстоятельства точно хотели ухудшить судьбу Джулиано, на которую он обрекал себя из-за поступка, спровоцированного страстью и юношеским легкомыслием с одной стороны, а хитростью и расчетом – с другой.

Лоренцо не имел времени заниматься семейными делами. Мысль о кардинальстве была отложена, и о женитьбе Джулиано на дочери Пьомбини тоже не заводили речь. Внешние осложнения занимали правителя республики и вынуждали обращать внимание и на другие предметы. Герцог Милана, Галеаццо Сфорца, был убит в церкви Святого Стефана тремя дворянами в присутствии многочисленной толпы, и хотя большинство подданных считало его смерть избавлением от тяжелого гнета, тем не менее для его союзников она была чувствительной утратой. Галеаццо был обязан Медичи за различные оказанные ему услуги; общие интересы еще крепче привязывали его к республике и ее правителям. Ближайшей заботой Лоренцо было возобновление союза с Миланом в той же мере, как это было при покойном герцоге.

В Милане между тем дела находились в страшном беспорядке. Овдовевшая герцогиня старалась всеми имевшимися у нее силами удержать правление за своим несовершеннолетним сыном, но положение ее было тяжелое и опасное вследствие интриг зятя Лодовико, прозванного Мавр, желавшего завладеть престолом, что впоследствии ему и удалось.

Лоренцо тотчас же после убийства герцога предложил свою помощь вдове Сфорца и обещал ей защиту во всех ее будущих предприятиях, хоть и знал, что Лодовико – энергичный коварный противник и что со смертью Галеаццо семья Медичи лишается опоры, которую имела в союзе с герцогством против собственных врагов.

Томмазо Содерини, разумным советам которого Лоренцо часто следовал, было поручено устройство дел в Милане. К концу года он возвратился во Флоренцию сообщить юному повелителю о результатах своего посольства. В то же время Лоренцо призвал своего римского посланника, Донато Аччайоли, чтобы узнать от него о положении тамошних дел.

– Благодарю вас, благородные синьоры, – начал Лоренцо, когда Содерини и Аччайоли явились к нему в первый раз. – Благодарю за вашу верность, самоотверженность и благоразумие, с которыми вы соблюдали интересы нашего государства при иностранных дворах. Заключенные нами договоры должны быть порукой, что как там, так и здесь исполняется обещание оказывать нам помощь в случае враждебного нападения и содействовать нашим мирным стремлениям, которые призваны увеличить благосостояние нашего народа. Но до меня дошли сведения, что, вопреки письменным договорам, нам изменяют в прежней дружбе, и потому мы должны быть настороже против тайных и явных врагов. Благородный Донато, расскажите прежде, как относятся к нам при папском дворе.

Посланник низко поклонился.

– Ваша светлость получили шифрованные письма, недавно посланные мною, – возразил он. – Святейший папа недоволен тем, что вы продолжаете защищать Никколо Вителли, что вы не только помогаете ему, но и дали ему убежище в своем государстве и избавили от преследования.

– Упрек лишен всякого основания, – ответил Лоренцо. – Я не сделал ничего несовместимого с принципами отстаивания свободы и чести республики. Никколо Вителли поселился недалеко от Пизы; он лишен всяких средств вернуть свое владение Читта-ди-Кастелло[35], которое вынужден был после долгого сопротивления уступить папским войскам. Вителли никогда не восстал бы против Сикста IV, если бы не боялся, что папа назначит и туда наместником одного из своих племянников, которым старается доставлять всевозможные выгоды. Вы, кажется, писали мне, Томмазо Содерини, что вновь начались переговоры относительно Имолы?

– Они уже кончены, ваша светлость. Покупку скрывали, пока было возможно, но с тех пор, как папа пожаловал город со всеми общинами своему племяннику Джироламо Риарио, она не могла оставаться тайной.

– Это уже слишком! – воскликнул Лоренцо. – Как долго отказывали мне в покупке, и даже неаполитанский король не желал расширения наших владений. Нас, значит, перехитрили, несмотря на все меры предосторожности, и сумели достать средства так, что мы этого не знали. Я удивляюсь, как мог купить Сикст: казна его была пуста, о чем позаботилась его бесчисленная ненасытная свита, и я приказал передать банкам, зависящим от наших, чтобы они не выдавали необходимой ему суммы.

– Другой, кого вы и не подозреваете, государь, осмелился ссудить требуемую сумму, – сказал Донато Аччайоли. – Я слышал в Риме, что с помощью Франческо Пацци папе удалось внести сорок тысяч дукатов – цену, назначенную ему в Милане.

– Изменник! – воскликнул Лоренцо. – Я передам ему через Джулиано, что не желаю, чтобы он оказывал подобные услуги в ущерб своему отечеству.

– Милость, в которую он попал за это у папы, ослепила его, – заметил посланник. – Пацци давно считают себя обиженными. Они хотят этим путем возместить то, что потеряли…

– Я помню, – сказал Лоренцо, – что Джованни сердится на меня за то, что я отдал не ему наследство, оставшееся после Карло Борромео. Они и без того достаточно богаты, и это не оправдывает Франческо. Я объяснил ему, почему не желаю, чтобы Сикст приобретал владения в Романье и сажал своего племянника так близко от меня. Я немедленно приглашу Франческо Пацци на совет синьории, чтоб этот человек оправдался за свой поступок. Что слышали вы, Томмазо, о Федерико Монтефельтро, новом герцоге Урбино?

– Он перешел на службу к папе, что и доказал в борьбе с Никколо Вителли. Неаполитанский король тоже старался привлечь его на свою сторону, но Монтефельтро предпочел вместо всех остальных союзов примкнуть к Сиксту IV. Он объявил, что обнажит меч только за своего святого покровителя.

– Как ему угодно, – заметил Лоренцо. – Мы обойдемся и без его помощи, хотя мне грустно лишаться его много раз испытанной дружбы.

– Святой отец недоволен еще тем, что ваша светлость три года не дозволяете назначенному им архиепископу, Франческо Сальвиати, вступить в его епархию. Сальвиати тоже очень сердится.

– Он с прошлого года архиепископом в Пизе. На что же он может жаловаться? Священнослужитель, едва прошедший низшие степени посвящения, не годится в первые епископы Тосканы. Сколько времени заставлял меня папа ждать исполнения моей просьбы, пока я не отказался наконец от своего желания? Если нам нечего ждать от Рима, то пусть там убедятся, по крайней мере, что мы идем своей дорогой и не боимся их гнева.

Советники юного правителя республики не решились возражать. Они не могли не сознавать, что Лоренцо сделал много такого, чем вполне основательно вызвал недовольство своего бывшего благодетеля, Сикста IV. Но они знали также, что Лоренцо следует их советам и уговорам только до известной степени, а последнее слово оставляет за собой и редко или никогда не отступает от принятого решения.

Судьба до сих пор неизменно благоприятствовала Лоренцо, все удавалось ему, поэтому опытные мужи не придавали большого значения разгоравшейся ссоре между Лоренцо и папой. Пока еще не было оснований беспокоиться о благе государства, а если действительно случится вражда с Римом, то советникам оставалось положиться на блестящий политический талант своего повелителя, который сумеет прекратить вражду, так же как и все предыдущие ссоры, грозившие безопасности и спокойствию республики.

* * *

Желания Фьоретты и ее матери исполнились: Фьоретта несколько месяцев уже являлась законной супругой Джулиано Медичи и жила в роскошном доме недалеко от дворца. Джулиано употребил все старания, чтобы уютнее обставить уединенное гнездышко для молодой жены, которой он отдавал все свободное время. Однако молодой женщине приходилось много часов проводить одной в роскошно убранных комнатах, и время начало казаться ей невыносимо долгим. Она не привыкла ничем заниматься, если нужда не заставляла ее работать. Изящные безделушки, наполнявшие комнаты, скоро надоели Фьоретте, а литературные произведения, которые Джулиано нередко приносил ей, не занимали ее, потому что она ничего не понимала в них. Выходить она могла только поздно вечером с вуалью на лице.

Фьоретте пришлось расплачиваться за легкомысленное обещание выдать себя за умершую. Она не ожидала, что ей так тяжело будет отказаться от света, и раскаивалась в душе, зачем это сделала. Прежняя бедная жизнь представилась ей вдруг в лучших красках, чем она видела ее прежде. Веселее было работать в поле и в саду, болтать с соседками у колодца или стоять по вечерам у дверей, а также вязать платки для богатых мещанок – все лучше, чем изо дня в день сидеть в золоченых стенах и следить, как медленно тянется время, пока не придет наконец Джулиано! Вначале ей нравилось, что не надо работать. Теперь же Фьоретте надоело безделье, наскучило наряжаться в богатые одежды, на которые некому было любоваться, кроме ее юного супруга. Она по-своему любила Джулиано, но он был средством для достижения цели, он был надеждой на жизнь, полную блеска и удовлетворенного тщеславия.

Да если бы он еще всегда был с ней! Но в его положении, при его обязанностях, это оказалось невозможно. И пусть он часто повторял ей, что необходимо некоторое ограничение его посещений для сохранения тайны, Фьоретта, однако, упорно настаивала, что он должен посвящать ей больше времени, если захочет.

Уединение, в котором жила Фьоретта, делалось ей тем невыносимее, чем менее она предвидела ему скорый конец. Ее раздражало, что Джулиано не находит возможности объявить открыто их брак, и, вопреки советам матери, не могла удержаться, чтобы время от времени не напоминать об этом мужу.

– Ты обещал мне, что недолго придется жить в заключении, – сказала она как-то, когда Джулиано пришел к ней после обеда. – Мы три месяца женаты, а я такая же узница, как в первый день.

– Три месяца не такой долгий срок, Фьоретта, чтобы тебе могла надоесть жизнь, которую ты ведешь, – ответил Джулиано. – Я еще не нашел удобного случая сообщить моим о нашем браке. Ты хорошо знаешь, что это вызовет всеобщее негодование, а Лоренцо так занят государственными делами, что я не могу его отвлекать.

– Какое тебе дело до брата? Ты достаточно велик, чтобы действовать самостоятельно, и не нуждаешься даже в его одобрении.

– Лоренцо – глава нашего дома и всей республики. Ни я, ни кто-либо из нашей семьи не смеет в серьезных случаях действовать без его разрешения.

Фьоретта тряхнула головой, откидывая назад роскошные волосы.

– А пока твоему брату не угодно будет прийти в милостивое настроение, чтобы спокойно выслушать твое признание, я должна сидеть в этой клетке?

– Ты сама объявила, что готова отказаться от всего мира, чтобы принадлежать мне.

– О, это было тогда! – воскликнула Фьоретта. – Я не знала, что все окажется так. А теперь…

– То есть ты не знала, что так мало любишь меня? – заметил Джулиано с горечью.

Фьоретта не нашла нужным опровергнуть его слова. Она подошла к окну, занавешенному от взоров прохожих прозрачной тканью.

– Вчера я видела твою и мою невестку, когда она проходила мимо с дамами и кавалерами, – сказала Фьоретта. – Они шутили между собою и были веселы. Я думала, что тоже принадлежу к их кругу, имею право идти с ними и позволять их придворным кавалерам восхищаться собой.

– Фьоретта!.. – сердито воскликнул Джулиано.

– Что ты сердишься? – невозмутимо продолжала жена. – Зеркало каждый день говорит мне, что я красивее твоей холодной, гордой Клариссы и твоих сестер. С ними была девушка с темными волосами и большими задумчивыми глазами, которая мне очень понравилась. Мать, стоявшая со мной у окна, сказала, что это Пацци, кузина Франческо. Ты, наверное, знаешь ее?

– Я знаю и глубоко уважаю ее. И если тебе нравится, как она выглядит, то ты могла бы взять с нее пример и в поведении. В особенности проявлять такую же самоотверженность и верность, с которой Валерия хранит свои чувства к любимому человеку, хоть и знает, что никогда не будет его женою.

Фьоретта презрительно сжала губы.

– Да, ваши знатные дамы! Они во всех отношениях лучше и благороднее нас, простых девушек.

– Я предпочел тебя всем знатнейшим девушкам, и это одно должно было бы изменить твое мнение. Моя любовь поставила тебя выше их всех, и я не спрашивал о твоем происхождении потому, что был уверен, что достоинства твоего сердца равны им всем.

– А теперь ты начинаешь убеждаться, что я хуже твоей Клариссы, твоей Валерии, твоей Бьянки и как их всех там зовут?.. Потому что я умираю от тоски в моей золотой клетке!

– Ты жаловалась на тоску и тогда, когда жила в предместье, – сухо возразил Джулиано.

– Потому что и там мне недоставало того, что мне нужно, – откровенно призналась она. – Для меня нет ничего невыносимее одиночества.

– Об этом следовало думать прежде, чем изменять Франческо. Он, без сомнения, дал бы тебе то, чего тебе недостает со мной, так как он меньше стеснен своим положением и семьей.

Фьоретта, быстро обернувшись, бросилась в объятия мужу.

– Но я влюбилась в тебя, и ты мне больше нравился! – воскликнула она, горячо целуя его.

Джулиано терпел ее ласки, не отвечая на них, но уже не сердился на жену. Его чувство к ней было глубже, чем ее расчетливая любовь. Он любил ее, несмотря на бесчисленные недостатки, которые открывал в ней. Он постоянно повторял себе, что должен относиться снисходительно к ней и что пороки ее происходят от недостатка образования.

Она была настоящее дитя природы. Чего же можно было требовать от нее?

– Когда поведешь ты меня к своим? – ласково спросила она после паузы.

Джулиано тихонько отстранил ее от себя.

– Надо еще потерпеть.

– Ах, у меня нет терпения, никогда не было! – крикнула она, топая ногой по персидскому ковру.

– Ты разве не говорила, что боишься мести Франческо, когда он узнает о твоей измене? – заметил Джулиано.

– Франческо далеко. Кто знает, когда он вернется?

– Ты так легко, Фьоретта, относишься к вещам, которые часто гнетут меня воспоминанием о моей вине.

– Значит, это ты боишься его, а не я.

– Я не боюсь. То, что я чувствую к Франческо, это не страх, а нечто другое, и оно настолько сильно, что я со стыдом и раскаянием думаю о друге.

Молодая женщина напевала какую-то песенку; волнение мужа было непонятно ей. Франческо, может быть, давно уже выбрал другую невесту так же, как она нашла другого мужа. Джулиано не пытался объяснить ей то, что удручало его, поскольку убедился, что невозможно объяснить ей свои чувства, для понимания которых у нее недоставало чуткости и желания.

– Чем ты займешься сегодня, когда меня не будет? – спросил он, резко меняя разговор.

– Буду смотреть в окно на прохожих и разговаривать с матерью.

Джиневра, как и следовало ожидать, поселилась с дочерью в ее роскошном доме, и Джулиано вынужденно покорился, хотя это было ему не очень по душе.

– Ты бы занялась чем-нибудь, – продолжал Джулиано. – Моя мать, мои сестры и Кларисса не стыдятся даже теперь учиться чему-нибудь.

– Я ничему не хочу учиться, – ответила молодая женщина, растягиваясь на шелковых подушках кушетки.

– Так приобрети принадлежности для вышивки вроде тех, которыми пользуются мои родственницы. Они говорят, что вышивание доставляет им удовольствие. И достигли в этом деле большого искусства.

– Не хвали мне беспрестанно прилежание и таланты твоих знатных дам. Ну да, я создана иначе, чем они, и не работаю, когда мне не надо трудиться из-за куска хлеба. Я и раньше неохотно делала это.

– Но если ты хочешь занять место среди тех благородных дам, которым завидуешь, ты должна стараться подражать им. Одна красота не доставит тебе того положения, которое должна занять жена Медичи, служа образцом добродетели всем остальным, как делали моя мать и донна Контессина, жена моего деда[36].

Муж был прав – Фьоретта сознавала это. Но ведь не обязанности, исполняемые женами Медичи, возбуждали в ней зависть к их положению.

Молодые супруги расстались в мрачном настроении; Фьоретта не сделала попытки удержать мужа. Ему же надо было присутствовать на празднестве, даваемом Лоренцо иностранным послам, и хотя до начала его оставалось еще несколько часов, он воспользовался предлогом, чтобы скорее уйти от Фьоретты. Он чувствовал потребность остаться одному, прежде чем явиться в общество, – стряхнуть тяжелые впечатления, часто остающиеся теперь после посещений красавицы жены.