Одним из любимых развлечений при дворе Медичи была постановка пасторальных пьес[34], в которых нередко появлялись члены правящего дома. Иногда Лоренцо сам сочинял пьесы, чаще же поручал Анджело Полициано, отдававшему их потом на суд Лоренцо.

В скором будущем предполагалась очередная постановка, и Лоренцо сидел над объемистой тетрадью, заключавшей в себе пьесу Полициано. Он не слышал, как сзади него раздались шаги, и заметил вошедшего лишь тогда, когда тот остановился недалеко от него.

– Ты уже вернулся, Анджело! – сказал он, дружески кивая поэту. – Ты, вероятно, пришел узнать, понравилась ли мне новая драма, но я не успел прочесть ее, а теперь приходится отложить до вечера. Якопо Пацци с дочерью ждут меня у донны Клариссы. Мне надо поговорить с Валерией Пацци. Пойдем со мной, Анджело, и займи старика Пацци, так как я не хочу, чтобы он слышал наш разговор.

Лоренцо и Полициано направились в сад, где сидела вся семья Медичи – Кларисса с детьми, донна Лукреция и Джулиано, болтавший с Валерией, в то время как Якопо Пацци занял место около жены Лоренцо.

Появление Лоренцо, как всегда, способствовало оживлению в обществе. Он весело расспрашивал Якопо Пацци о путешествии и пребывании во Франции, а когда через час все поднялись, чтобы пройтись по аллеям, то были – не исключая даже Клариссы и старика Пацци! – в самом приподнятом настроении.

Лоренцо, воспользовавшись удобным моментом, очутился около Валерии.

– Мне нужно немедленно поговорить с вами, – сказал он ей без обиняков. – Ваш отец не захочет слушать меня, хоть дело касается вас обоих. Но я обещал другому человеку, известному вам, что я не оставлю его долее в неизвестности относительно того, на что ему надеяться и чего бояться.

Валерия широко открыла свои большие глаза.

– Я не знаю, какое у вас может быть неотложное дело ко мне, светлейший Лоренцо, – ответила она. – Но вы всегда были расположены ко мне и потому ничего, кроме хорошего, не можете сообщить мне.

– Может быть, дорогая кузина. А теперь не смущайтесь, если я спрошу вас: привезли ли вы из-за границы остаток того чувства, которое питали к человеку, заслужившему ваш гнев, но оказавшемуся менее виноватым, чем мы все думали?

При этом неожиданном вопросе молодая девушка покраснела.

– Лоренцо, как вы могли упомянуть о нем? Я не предполагала, что вы так жестоки.

– Нет, Валерия, не любопытство и не бессердечность руководят мною. Я вижу, что того, кого вы некогда любили, вы еще помните. Об этом красноречиво говорят ваши пылающие щеки и сверкающие на глазах слезы. И он вас тоже не забыл. Он остался верен вам, и если не решается приблизиться к вам теперь, когда свободен, то только потому, что боится, что вы еще не простили его.

– Он!.. – задыхаясь, воскликнула Валерия, но тут же перешла на взволнованный шепот: – …свободен?! Его жена умерла?

– Нет, кузина. Святейший папа снизошел наконец до моей просьбы и объявил недостойный брак расторгнутым, дав графу Саграмора право вторично жениться. Я взялся передать это вам, прежде чем это станет известно вашему отцу, потому что от вас одной зависит теперь, исполнятся ли желания Ферранте Саграмора. Достаточно ли вы его любите, чтобы все простить и отдать ему свою руку?

Валерия опустила голову. Лицо девушки покрылось бледностью.

– Можно ли простить обман, Лоренцо? Можно ли верить, когда нет главного основания – правды?

Лицо Лоренцо омрачилось.

– Вы задаете мне такой вопрос, Валерия, который касается и моей собственной судьбы, – серьезно произнес он. – По вашему мнению, истинная любовь должна упорно стоять на требованиях своего права и не может простить вины? Если вы хотите подражать Клариссе, которая не смогла мне простить, что я скрыл от нее мою любовь к Лукреции Донати, то взгляните сначала на ее холодное, мраморное лицо и спросите ее по совести, счастливее ли она в своем непроницаемом панцире, в который облеклась, чтобы отомстить мне.

– Я давно прочла по изменившимся чертам вашей супруги, что она несчастна, несмотря на ее уверения в обратном, – ответила Валерия. – Ваша сестра Бьянка рассказала мне вчера причину вашей размолвки, которой не могут устранить никакие старания ваших родных.

– Потому что ни я, ни моя жена не хотим переступить разделяющей нас пропасти! – воскликнул Лоренцо достаточно тихо, чтобы не привлекать внимания людей, гуляющих по соседним аллеям. – Возможно, я первый неправ, если не желаю сделать первый шаг. Я полностью сознаю положение, но ничего не делаю, потому что… я один раз пытался… и хватит с меня. Но сейчас речь о вас. Неужели вы подобно Клариссе хотите из-за упрямства лишиться счастья? Неужели вы не можете забыть, что любящий вас человек оскорбил вас, даже не обманом, а умолчанием, потому что у него не хватило сил отказаться от вас после того, как он сознал свою любовь к вам? Разве в груди вашей камень, а не женское сердце, полное доброты и сострадания? Разве не можете вы стать выше тысячи подобных вам оскорбленных особ, находящих удовольствие в отмщении за испытанное страдание и с раскаянием сознающих, что они больше, гораздо больше повредили себе, чем тому, кого хотели наказать?

– Лоренцо, я сознаю истину ваших слов, – смущенно ответила Валерия. – Но если бы я сама и хотела забыть прошлое, если бы я и поборола мучительное впечатление, вызванное во мне тогда признанием, я не могу, не имею права решить сама. Я беспрекословно подчинюсь воле отца.

– А ваш отец? Он по-прежнему преисполнен негодования, несмотря на то, что прошло столько лет?

– Еще больше. Перед въездом в ворота Флоренции он взял с меня слово, что я никогда не стану разговаривать с Ферранте и буду избегать встречи с ним.

– И вы без колебаний смогли дать требуемое слово?

– Я дала его потому, что считала Ферранте Саграмора мужем другой женщины, с которым меня разделяет непроходимая пропасть. Но если бы этого и не было, если бы я знала, что он свободен, то я не в силах была бы сделать ничего, что было бы противно желаниям моего отца, после того, как он выказал столько терпения, столько снисходительности ко мне во время моего тяжелого горя. Вы, послушный и примерный сын, должны понять меня.

– Вы напоминаете мне о том, что послушание стоило мне счастья, – заметил Лоренцо. – Но, кузина, если бы я тогда знал, чем обернется моя покорность, то неизвестно, повиновался бы я или нет. Мне тяжело сообщать Ферранте, что он должен вторично отказаться от счастья.

Валерия тяжело вздохнула и ничего не возразила.

– Не попробовать ли мне еще раз поговорить с вашим отцом? – прибавил Лоренцо после паузы.

– О нет, прошу вас. Я не хочу, чтобы вы услышали его резкий отказ.

Они вдвоем дошли до конца сада и, повернув, увидели в начале аллеи Джулиано Медичи и Франческо Пацци.

– Нас ищут, Валерия, – сказал Лоренцо. – Надо идти к остальным. Скажите мне, по крайней мере, что мне передать от вас Ферранте.

Валерия умоляюще взглянула на Лоренцо. Зачем он так настойчиво требует признания в том, в чем она не хочет признаться даже самой себе? Совсем скоро должны подойти приближающиеся по аллее молодые люди. Они могут услышать ее. Но запрещение отца, данное обещание… Все спуталось в голове, и Валерия почти против воли прошептала:

– Скажите ему, что я не переставала любить его. Что я всю жизнь буду его любить.

Лоренцо кивнул; друзья приближались к ним.

– Франческо хочет проститься с тобой, Лоренцо, – воскликнул Джулиано. – Святейший папа желает поручить ему несколько серьезных банковых дел, требующих его присутствия в Риме. Он завтра утром уезжает.

Лоренцо пристально взглянул на юношу.

– Я рад, что святейший папа отличает вас таким доверием, – сдержанно ответил он. – Дела, которые вы должны исполнить, вероятно, очень срочные?

– Я сам еще не знаю, светлейший Лоренцо, – возразил Франческо. – Если я получу разрешение, я сообщу вам о них по возвращении.

– Я надеюсь, что разрешат, потому что в противном случае я должен буду предположить, что упомянутое дело может служить во вред республике, – многозначительно произнес Лоренцо. – Оказывая услуги папе, вы не должны забывать, что вы – флорентиец, гражданин этого государства.

– Я не забуду этого, – холодно ответил Франческо.

Джулиано Медичи хотел шутя вставить замечание в разговор, но серьезная сдержанность старшего брата остановила его. Франческо тоже казался тише и замкнутее обыкновенного, когда выходил из дворца.

– Мне надо к брату, к Джованни, – обратился он к другу, – спросить, нет ли у него поручений. Вечером я свободен и могу провести его у Фьоретты. Ты пойдешь со мной, как обещал, Джулиано?

– С удовольствием, если мое присутствие не стеснит вас.

– Как можешь ты говорить это? Кого люблю я больше всего на свете после невесты, как не тебя? И каждый веселый час, который ты проводишь со мной, кажется мне вдвойне подарком богов.

Франческо Пацци пожал руку друга и отправился к брату – к Джованни Пацци. В коротких словах сообщил он о приглашении в Рим, которое могло принести значительные выгоды ему и его родным.

– Ты уже простился с Медичи? – спросил Джованни, когда Франческо кончил свои сообщения.

– Со старшим, да. Я сейчас от него; а Джулиано я увижу еще вечером.

– И он, хитрый Лоренцо, не требовал, чтобы ты сказал, что будешь делать в Риме для Сикста IV?

– По-видимому, он подозревает, так как напомнил мне о моих обязанностях как гражданина республики.

Джованни Пацци горько усмехнулся.

– Я убежден, что он не допустит этого, пока тут замешаны его собственные дела и выгоды. Он никогда не упускает их из вида.

– Ты все еще сердишься на него за то, что он отдал наследство твоей жены сыну ее дяди?

Джованни сжал кулак и мрачно произнес:

– Никогда не забуду ему этого. Ты разве не знаешь, почему он это сделал? Вовсе не более справедливые законы стремился он ввести в государстве, отдавая первенство наследникам мужской линии перед женской. Он хотел, чтобы в наши руки не попадало еще большего богатства, чтобы наша власть не стала ему опасной и мы не сделались бы неудобными соперниками.

Лицо Франческо омрачилось.

– Я боюсь, что ты прав, – заметил он.

– Ты только сейчас это сообразил? Разве тебе никогда не приходило в голову, что мы одни из всех выдающихся родов Флоренции отстранены от всех значительных должностей, потому что еще Козимо и слабый Пьетро боялись, что мы можем приобрести больше приверженцев, чем они? О, эти Медичи! Если бы я дожил до того, чтобы увидеть их свергнутыми с их гордой высоты, бедными, несчастными, скитающимися по чужбине, как случилось с Нерони, с Лукой Питти, я ничего не желал бы от судьбы, кроме этого!

Слова брата невольно настроили жизнерадостного Франческо на серьезный лад.

– Значит, ты советуешь мне исполнить поручение папы относительно Имолы? – спросил он. – А ведь намеки, сделанные мне Джулиано от имени брата, почти обязывают меня отказаться.

– Ты ни в каком случае не откажешься! – решительно воскликнул Джованни. – Или ты уже дал слово?

– Нет, я не хотел ничего обещать, не посоветовавшись с тобой и не выслушав об этом мнений в Риме.

– Ты благоразумно поступил. Ненасытная жажда власти побуждает Лоренцо расстроить план папы относительно покупки Имолы. Он сам хочет приобрести этот город, чтобы помешать Сиксту посадить туда одного из своих племянников, могущего оказаться ему неприятным. Ты разве не слышал, что Лоренцо вошел в союз со всеми значительными банкирскими домами, чтобы отказать папе в желаемом им займе?

– Я знаю, – ответил Франческо. – Мы одни были бы еще в состоянии доставить папе деньги.

– Потому-то ты и должен это сделать, – коротко и решительно произнес Джованни.

– Даже если мы навлечем этим гнев Медичи?

– Да. Судьба еще может перемениться, и мы сделаемся их повелителями, как теперь они повелевают нами. Ты думаешь, я один такого мнения? Спроси в Риме, что думает сам Сикст и весь его двор о Медичи.

– Джулиано дорог мне, несмотря ни на что, – заметил Франческо. – Он всегда был мне другом.

– Дай Бог, чтобы он не сделался врагом, что легко может случиться с Медичи, если ему это будет выгодно.

– Глупости, Джованни! Ты слишком мрачно смотришь на вещи. За что может Джулиано лишить меня дружбы? Честолюбивые желания не побуждают меня оспаривать у него его место. Зависти я не чувствую, когда вижу к нему расположение народа, и вера моя в него безгранична.

Джованни пожал плечами.

– Когда ты возвратишься из Рима? – неожиданно спросил он.

– Еще неизвестно. Это зависит от исхода наших дел, и все может продолжиться до зимы.

– Еще раз, Франческо, не давай твоей любви к Медичи ослепить тебя настолько, чтобы оттолкнуть милость папы. Если Сикст будет настаивать на желании приобрести Имолу, предложи ему твою помощь. Мы сами должны пробивать себе дорогу, так как на тех нам нечего рассчитывать.

– Я последую твоему совету, Джованни. До свидания.

– До свидания, Франческо. Будь тверд и непоколебим, если Джулиано еще раз заговорит с тобой о желаниях Лоренцо.

К счастью для Франческо, Джулиано забыл и думать об этом, когда они шли с ним по темным улицам к дому Фьоретты. Ему хорошо была знакома пустынная дорога через поля и луга к заросшему розами домику, куда он нередко сопровождал Франческо, радовавшегося, что Джулиано одобряет его выбор.

Фьоретта радостно встретила желанного гостя; зоркий взор матери заметил, что щеки ее сильнее вспыхнули при пожатии руки Джулиано, чем при поцелуе жениха. Они уселись за убогий стол, составлявший главную мебель бедной комнаты.

– Вина, матушка Джиневра! – крикнул Франческо с притворною веселостью. – Сегодня мы будем вдвойне веселиться, и вы все должны мне помочь прогнать тоску, овладевающую мною при мысли о близкой разлуке.

– Вы уезжаете?

Вопрос вырвался одновременно у матери и дочери, но и самый внимательный слушатель не заметил бы в нем грустных нот. Франческо взял Фьоретту за руку.

– Я еду, чтобы собрать новые сокровища для моей прелестной возлюбленной, – сказал он, улыбаясь. – Через несколько месяцев я возвращусь, и тогда мы отпразднуем такую свадьбу, о которой будут долго говорить во Флоренции.

Фьоретта чувствовала, что должна сказать что-нибудь; мать помогла ей.

– Куда же вы едете, синьор Франческо, если это не тайна? – спросила она. – Вы жестоки: посмотрите, как бледна и расстроена моя дочь.

Франческо привлек ближе к себе невесту.

– Время пройдет скорее, чем ты думаешь, милое дитя, – утешал он. – Если возможно, я вернусь пораньше. А пока меня не будет, тебя станет навещать Джулиано, чтобы развлекать, разговаривать с тобой обо мне.

Девушка стояла около Франческо, обнимавшего ее одной рукой. Ее жгучие, страстные взгляды устремлялись на Джулиано, и тот отвернулся, избегая встретиться с глазами друга.

Несмотря на общие усилия казаться веселыми, вечер тянулся вяло и скучно. Франческо собрался наконец уходить: ему необходимо было еще уложить вещи. Неохотно выпустил он руку Фьоретты, желавшей, по-видимому, скорее окончить прощание.

– Берегите ее, матушка Джиневра, – сказал он в волнении, – и ты тоже, Джулиано, не оставляй ее.

– Не беспокойтесь о ней, синьор Франческо. Все будет так, как вы желаете, – ответила старуха своим неприятным, режущим ухо голосом.

Джулиано молчал.