В этот день разошлись ранее обыкновенного, чтобы дать отдых утомленному путешествием Джулиано. Только на следующее утро между братьями произошел разговор, с нетерпением ожидаемый Лоренцо.

– Якопо Амманати уехал от меня вчера перед самым твоим приездом, – обратился он к младшему брату. – Он подтвердил мне то, что я давно подозревал: в Риме нас обманывают, стараются провести ласковыми словами, между тем как Сикст IV и не думает исполнять наших желаний. Я должен разузнать, в чем тут суть, и даже увенчанный тиарой Ровере не посмеет хвалиться, что посмеялся над Медичи.

– Может быть, я могу разъяснить тебе кое-что, сообщив то, что слышал в Милане при дворе Галеаццо[31], – ответил Джулиано. – Сикст с опасением смотрит на возрастающее могущество нашего дома и никогда не сделает ничего, что могло бы послужить к его возвышению. Ты разве не слышал, что папа хочет приобрести в Романье большие владения только для того, чтобы мы не могли расширить своей области новой покупкой?

– Я слышал, что ведутся переговоры относительно Имолы[32], но я сам намерен приобрести этот город со всеми примыкающими к нему общинами.

– Так берегись, как бы папа не перебил его у тебя. Он старается помешать твоей покупке у Галеаццо, как сообщило мне одно из его доверенных лиц, а неаполитанский король, которого Сикст привлек на свою сторону, поддерживает его старания у герцога.

Лоренцо вскочил с места.

– Если с нами лукавят и нас обманывают, то я заплачу им той же монетой! – воскликнул он. – Имола не будет собственностью папы. К счастью, у него не хватает денег, и я употреблю все силы, чтобы помешать ему собрать здесь необходимую сумму. Тосканские банки ни копейки не выдадут ему.

– Тем не менее я сомневаюсь, чтобы Галеаццо уступил тебе Имолу.

– Все равно, лишь бы Сикст не получил ее.

– Кроме того, в Милане носится слух, что Федерико Монтефельтро сделался герцогом Урбино, – продолжал Джулиано. – Он перешел на сторону папы, чувствуя себя недостаточно сильным, чтобы идти своею дорогой; поэтому он ищет защиты более сильного.

– Он нашел бы такую же и у нас.

– Он сердится на нас с тех пор, как ты выбранил его за разграбление Вольтерры[33].

Тень омрачила лицо Лоренцо.

– Вольтерра! – повторил он. – В недобрый час решился я начать войну с этим городом, предоставив вести ее Монтефельтро. Отчего не послушался я Томмазо Содерини, который высказывался против нее! Вольтерра, разрушенная, уничтоженная, останется навсегда темным пятном на моей совести!

– Граждане ее сопротивлялись тебе и оскорбили флорентийских послов, – заметил Джулиано. – Тут не ты один виноват. И разве не старался ты всеми силами смягчить их судьбу?

– Когда было уже поздно, Джулиано, и когда благосостояние цветущего города было навеки подорвано. Я поручил Монтефельтро мечом наказать мятежников, а он позволил своим буйным наемникам беспощадно грабить жителей.

– Что было, то прошло, Лоренцо. Изменить этого мы не можем.

Лоренцо молчал несколько минут. Жестокости с Вольтеррой, казалось ему, лягут пятном на все его правление.

– И высказанные мною тогда упреки побуждают теперь Урбино отдаться под защиту Сикста, чтобы со временем вместе с ним обратиться против меня? – спросил он, наконец.

– По-видимому, да. Меня, по крайней мере, Монтефельтро избегал, где только мог.

– Хорошо же! Так мы покажем его святейшеству, что и мы тоже умеем поддерживать неудобных для него людей. Никколо Вителли во вражде с папой и недавно еще просил моей поддержки – он получит ее.

– Не разумнее ли отказаться от этого, Лоренцо? – заметил Джулиано. – Еще немного – и мы будем в открытой вражде с папой.

Лоренцо выпрямился во весь рост.

– Мы достаточно твердо стоим, чтобы не бояться никого из соседей, – возразил он. – Дружба Сикста не принесла нам до сих пор никакой пользы. Под разными пустыми предлогами он отказывает тебе в кардинальстве, розданном между тем стольким другим, и точно подаяние бросает мне, наконец, разрешение на развод для графа Саграмора.

– О том, что он не сделал меня кардиналом, я не сожалею, – сказал Джулиано. – Я чувствую мало склонности к духовной карьере.

– Это было желание отца и твое собственное, – перебил его Лоренцо, – и нашему дому было бы выгодно иметь в Риме заступника. Я откажусь от этого плана не прежде, чем уверюсь, что Сикст намерен действовать наперекор нашим выгодам. Когда ты увидишь твоего друга Франческо Пацци?

– Я сейчас же отправлюсь к нему, так как жажду поскорее увидать его и о многом переговорить.

– Так скажи ему, что я ожидаю от него и его родственников, что они примкнут к тем банкам, которые откажут Сиксту в займе для покупки Имолы, – сказал Лоренцо. – Франческо ведет теперь денежные дела своей семьи здесь и в Риме. Он должен получить уведомление раньше, чем поступит к нему этот запрос.

– Хорошо, Лоренцо. Франческо, без сомнения, поступит сообразно с твоим желанием.

Джулиано простился с братом и направился к другу, с утра ожидавшему его. Товарищи встретились с прежнею сердечностью; время не ослабило их дружбы.

После живого обмена вопросами и ответами разговор перешел на важнейшие события, интересовавшие обоих, на личные приключения и радужные планы относительно будущего.

– Меня поражает, что ты до сих пор не женат, – шутя заметил наконец Джулиано. – Над моею головой уже несколько лет витает кардинальская шляпа, не желая опускаться, и потому я не могу мечтать о прекрасной подруге жизни. Ты же свободен и в любом доме Флоренции будешь желанным зятем.

Франческо слегка покраснел.

– Подожди, – сказал он, крепче сжимая руку друга, – скоро я сообщу тебе нечто, что обрадует тебя. Я всегда желал, чтобы ты первый узнал об этом, так как никто искреннее тебя не порадуется моему счастью.

– Не много надо догадливости, чтобы понять, что ты или жених, или намереваешься им сделаться.

– Ты можешь назвать меня женихом, так как Фьоретта дала мне свое согласие, а то, что нам еще надо добиться согласия моих родителей, не очень беспокоит нас.

– Фьоретта? – повторил Джулиано. – Я не знаю в знакомых мне домах ни одной девушки, носящей это имя.

– Охотно верю, так как моя невеста незнатного рода. Ее отец был мелкий лавочник; он давно умер. Фьоретта Горини живет с матерью в скромном домике в предместье. Туда ты отправишься со мной сегодня вечером.

– Я, Франческо?.. Нет, как непрошеное третье лицо, я только помешаю вашему счастью.

– Нет, Джулиано. Фьоретта знает о тебе. Сколько раз она сердилась, даже ревновала, когда я слишком хвалил тебя. Вы должны познакомиться и убедиться, что я сделал хороший выбор: нашел вернейшего друга и прекраснейшую невесту.

– И ты думаешь, что легко добьешься согласия родных на твой брак с мещанкой?

– Думаю, тем более что моя просьба будет простой формальностью. Мой дядя, Якопо, бывший моим опекуном после смерти отца, не может отказать в согласии, так как я совершеннолетний. Если же Гульельмо и его супруге, твоей сестре, моя жена покажется недостаточно знатной, то я равнодушен к этому.

– Ах ты, мечтатель! Мне даже интересно взглянуть на чародейку, ради которой ты готов принести такие жертвы.

– Итак, решено: ты идешь со мной сегодня вечером.

– Когда угодно. Благодарю тебя за братское доверие!

Солнце уже скрылось, когда закутанные в плащи друзья шли по улицам Флоренции к далекому предместью, где жила избранница Франческо Пацци. Они достигли окруженного садами маленького домика, из которого доносилось приятное женское пение.

Франческо сжал руку друга и восторженно прошептал:

– Это она! – Пацци быстро распахнул дверь. – Фьоретта! – крикнул он.

Пение смолкло; со скамейки у окна поднялась стройная девушка.

– Наконец-то! – воскликнула она с легким упреком.

– Наконец, моя дорогая! – весело ответил Франческо, ближе привлекая к себе девушку за руки. – В награду за твое долгое ожидание я припас для тебя нечто особенно прекрасное.

Глаза девушки заблестели.

– А! То, что ты давно обещал: золотой обруч, такой, как у твоей невестки Медичи? – оживленно спросила она.

– Нет, жадная девочка, никогда не устающая любоваться золотом и драгоценными камнями. Я припас нечто другое, но тоже из дома Медичи: вот мой дорогой Джулиано, о котором я столько рассказывал тебе и который только вчера возвратился из путешествия.

Джулиано вышел из тени, бросаемой дверью, и приблизился к невесте друга, жеманно поклонившейся ему.

– Добро пожаловать, благородный синьор, – сказала она. – Будьте снисходительны к скромному приему, который может быть оказан вам в такой бедной лачуге, как наша.

– Дом, где скрыто такое сокровище как вы, не может быть бедным, прелестная Фьоретта, – ответил Джулиано.

Фьоретта не без удовольствия выслушала комплимент, потом она со смехом и шутками подвела Франческо к столу, на котором стоял скромный ужин, и любезно придвинула кресло для неожиданного гостя. Подбежав к противоположной двери, ведущей в низкую закопченную кухню, она крикнула матери:

– Несите, матушка, скорее еще кубок. Синьор Джулиано Медичи делает нам честь своим посещением.

В комнату вошла старуха, с чьего приятного когда-то лица тяжелая, полная лишений жизнь стерла все приятные черты, придав ему отвратительно льстивое, угодливое выражение. С униженными поклонами она приблизилась к Джулиано, чтобы поднести к губам край его плаща.

– Какое счастье, какая честь для нашего скромного дома! – говорила она. – Добро пожаловать, ваша светлость! Да благословит вас за это Господь!

– Оставьте эти церемонии, мы не при дворе, – перебил ее Джулиано веселым тоном. – Я пришел к вам не как представитель моего дома, а как друг вашего будущего зятя и хочу, чтобы и вы считали меня своим другом.

Джиневра Горини хотела излить новый поток благодарностей, но дочь быстро остановила ее, налив вина в кубок Джулиано из стоявшего на столе кувшина.

Джулиано взял кубок и высоко поднял.

– Я пью за ваше будущее счастье, прелестная Фьоретта! – с жаром воскликнул он.

Франческо чокнулся с другом.

– Благодарю тебя, Джулиано, – с чувством произнес он. – Дай Бог, чтобы твое пожелание скорее исполнилось!

– Оно исполнится! – уверенно ответил Джулиано. – Я помогу тебе уговорить твоих, если буду шафером на твоей свадьбе.

– Согласен. Матушка Джиневра, вы, видевшая в молодости такие чудесные сны, мечтали ли вы когда-нибудь о том, что Медичи поведет вашу дочь к алтарю?

Мать Фьоретты пристально взглянула на гостя. Как жаль, что Франческо раньше посватался к Фьоретте. Девушка хороша, она создана для кого-то получше, чем Пацци. Будущий зять, которого несколько недель назад она со слезами радости назвала так, показался ей вдруг ничтожным и жалким в сравнении с его блестящим другом, единственным братом правителя республики.

Фьоретта разделяла, по-видимому, мнение матери. Скоро она шутила и болтала с Джулиано так, будто они были давно знакомы, и Франческо наивно и чистосердечно радовался быстрому сближению невесты и друга.

Около полуночи друзья отправились домой.

– Разве она не очаровательна? Не счастливейший ли я человек на свете? – оживленно спрашивал возбужденный Франческо.

Джулиано ответил не сразу.

– Да, она хороша, – задумчиво произнес он наконец, – хороша, как сказочная фея.

Франческо остался доволен отзывом. У дверей дворца Медичи молодые люди расстались.

– Пойдешь ты со мной еще когда-нибудь вечером? – спросил Франческо, прощаясь.

– Конечно, когда хочешь, – ответил Джулиано. – Спокойной ночи.

Между тем в доме Горини мать и дочь молча сидели в той комнате, которую только что покинули молодые люди. Несмотря на поздний час, ни та ни другая не думали о сне. Мать исподлобья посматривала на Фьоретту. Щеки девушки горели, и глаза ее светились особенным блеском; она еще ни разу не была такой после ухода Франческо.

– О ком ты думаешь, Фьоретта? – прервала наконец молчание Джиневра.

Фьоретта вздрогнула.

– О ком же, как не о Франческо, моем женихе? – ответила она с не совсем естественным смехом. Мать ближе подвинулась к ней.

– Глупая ты: не понимаешь, что я отлично читаю твои мысли, – вполголоса заговорила она. – Ты думаешь не о Франческо, а о другом… о том, кого он привел сегодня.

Румянец залил лицо девушки.

– Он похож на Аполлона или на архангела Михаила, – сказала она как бы про себя.

– И он Медичи, – с ударением добавила мать.

– Медичи! – задумчиво повторила Фьоретта, и смутные картины блеска и величия встали перед ней при магических звуках этого имени. Мать следила за действием своих слов.

– Зачем тебе спешить выходить за твоего Франческо? – продолжала она. – Ты могла бы подождать… он не уйдет от тебя, и он даже некрасив.

Фьоретта сделала нетерпеливое движение.

– Такая бедная девушка, как я, не может долго раздумывать, – сказала она. – Вспомните, матушка, что в нашем доме появились хлеб и вино с тех пор, как начал ходить сюда Франческо. Вы сами были рады, когда он сделал мне предложение. Он любит меня, почти нищенку, а сам такой знатный и богатый.

– Медичи богаче.

– Вы даже не знаете, нравлюсь ли я ему, – нетерпеливо ответила Фьоретта.

– Нравишься, я видела это по его глазам, но твой глупый Франческо ничего не заметил.

– Не оскорбляйте Франческо, я его невеста.

– О, если бы ты не была ею! Кто знает, какая лучшая доля готовится тебе?

– Перестаньте, матушка! Бесполезно теперь говорить об этом.

– Твои глаза опровергают ложь твоего языка. Ты думаешь о Джулиано и будешь думать до тех пор, пока твой Франческо не разонравится тебе.

Фьоретта вскочила с места.

– Замолчите, матушка, я устала и хочу спать!

Фьоретта скрылась в соседнюю каморку, где стояла ее простая кровать. Мать устремила пронизывающий взгляд на дверь, за которой исчезла дочь. В мозгу старухи уже зародились планы, каким образом можно нарушить данное Франческо слово, чтобы очистить путь для блестящего будущего, которое, по ее мнению, с этого вечера открылось для ее дочери.

* * *

Почти в одно время с Джулиано Медичи возвратился во Флоренцию и Якопо Пацци после многолетнего отсутствия. Узы, привязывавшие его к родине, оказались крепче, чем он предполагал при отъезде. Медленно, но постепенно им начала овладевать тоска по тем местам, где он провел лучшую пору жизни, и наконец заставила его вернуться домой.

Как холодно приветствовали Валерию улицы и площади родного города, когда она после нескольких недель безостановочного пути въезжала в него рядом с отцом. Точно никто не знал здесь серьезной задумчивой девушки, бывшей когда-то беззаботно смеющимся ребенком! Перед ней мелькнул дворец Скандиано, окна которого, за исключением одного, были плотно завешены. Валерия обвела его грустным взглядом, вспомнив судьбу обожаемой подруги и ее несчастного возлюбленного: бедная, бедная Джианина! Может быть, она все-таки не умерла? Но сейчас Валерии не верилось в это, потому что она сама потеряла надежду, и все вокруг казалось ей таким же печальным, как ее собственные мысли.

Наверху дворца Скандиано, за тем окном, который пропускал в комнату дневной свет, сидел, согнувшись над книгами, преждевременно состарившийся маркиз. Он по-прежнему работал над тем же большим сочинением, но работа подвигалась вперед медленно, он много раз перечитывал написанное, не понимая смысла, пока не замечал, что между ученых цитат появились два совершенно неуместные там имени: Джианина, Федерико! Зачем они тут?

Меж тем Валерия отвела взоры от мрачного дома, и в это время зазвонили колокола в церкви Санта-Кроче. О, этот благовест, как он знаком ей! Тяжелый вздох вырвался из ее груди. Прочь, прочь! Она столько раз приказывала себе быть сильной и не давать места воспоминанию, от которого, однако, сжалось ее сердце при виде знакомых мест.

Но вот и их собственный дом, торжественно украшенный для приема владельцев. Отец с почти юношеской живостью соскочил с лошади, спеша поздороваться с встречающими его друзьями и прислугой, во главе которой стоял дворецкий, держа в руках серебряную чашу с вином и блюдо с хлебом.

Верный слуга поздравил господ с приездом, Якопо поблагодарил его несколькими сердечными словами и взял кубок, чтобы осушить его во славу отечества. Вдруг одна из перекладин, поддерживавших зеленые гирлянды над подъездом, обрушилась. И, прежде чем кто-либо из присутствовавших успел подхватить ее, упала на руку хозяина. Кубок, который он подносил к губам, выскользнул из рук, и красное вино, точно струйка крови, разлилось по мраморным ступеням дворца.

Крик ужаса пронесся по рядам собравшихся. Испуганная Валерия прижалась к отцу. Несчастный случай казался ей дурным предзнаменованием при входе в родительский дом. Один Якопо Пацци сохранил спокойствие.

– Ты плохо прикрепил твои перекладины и гирлянды, мой верный Ричардо, – обратился он к побледневшему дворецкому. – Хорошо, что они нетяжелы. Теперь уж мне придется наверху выпить твой заздравный кубок.

Шутливый тон Якопо успокоил друзей и прислугу.

Все двинулись в дом. Злополучную перекладину опять прикрепили, и через четверть часа, когда щедрый хозяин раздавал привезенные из-за границы бесчисленные подарки, все уже забыли о маленьком происшествии.