Прошли годы. Пьетро Медичи давно покоился в мраморной гробнице, воздвигнутой ему огорченными родственниками. У его открытой могилы друзья и враги одинаково беспристрастно признали его справедливость, верность долгу и мягкость характера. Во время правления для Пьетро не представилось случая показать выдающихся политических способностей, тем более что личность сына затмевал более великий отец – Козимо Медичи. Однако после кончины покойному Пьетро опять грозило пребывание в тени, но уже не в тени своего отца, а в тени талантливого и одаренного сына – Лоренцо.

На следующий день после кончины Пьетро в монастыре Святого Антония произошел, под председательством Томмазо Содерини, совет, на котором шестьсот граждан единогласно решили по-прежнему оставить правителями республики Лоренцо и Джулиано Медичи.

Вскоре после смерти Пьетро в Риме произошла перемена. Папа Павел II умер, и ему наследовал кардинал Франческо делла Ровере, занявший папский престол под именем Сикста IV. Во главе многочисленного посольства, состоявшего из наиболее уважаемых граждан республики, Лоренцо отправился в Рим засвидетельствовать новому первосвященнику свое уважение. Кроме желания поддержать хорошие отношения, установившиеся между ним и Павлом II, Лоренцо руководствовался еще и личными интересами. Давно задуманный план облечь Джулиано в кардинальскую мантию опять горячо обсуждался в доме Медичи. Сикст многократно выражал знаки дружеского расположения Лоренцо и его семье, и юный правитель республики не сомневался, что его желание будет немедленно исполнено. Прием, оказанный в Риме, подтвердил эти надежды. С царскими почестями въехал Лоренцо в столицу папы, где во все время пребывания его не уставали осыпать милостями и знаками внимания.

Папа Сикст благосклонно выслушал просьбу Лоренцо, обещал при первой возможности дать Джулиано кардинальскую шляпу, но выговорил некоторую отсрочку, на которую Лоренцо, обрадованный выраженным согласием, охотно согласился.

Но раскаялся ли папа в данном обещании, или же взяли верх враждебные для Медичи влияния, неизвестно. Однако время шло, а обещание не исполнялось. Сикст IV предпочел прежде облечь в пурпур двух своих племянников – Пьетро Риарио и Джулиано делла Ровере. Затем последовало еще восемь назначений, в числе которых не было брата Лоренцо.

Братья Медичи, чья сила и могущество росли с каждым годом, чьей дружбы добивались все монархии Италии и чей собственный путь явно лежал в сторону неограниченной власти, тем сильнее чувствовали нанесенную им обиду. В их отношения с папой, дружественные до тех пор, вкралось недоверие, которого ни та ни другая сторона не пытались развеять. Лоренцо, слишком гордый, чтобы вторично повторять раз высказанную просьбу, послал брата на несколько лет путешествовать за границу, решив после его возвращения предпринять усиленные меры для достижения цели. Он видел счастливую случайность в том, что одновременно с возвращением брата кардинал Якопо Амманати, ехавший из Павии[28] в Рим, известил его о своем посещении.

Кардинал Амманати находился в милости у папы, имел на него большое влияние. С этим человеком удобнее всего было Лоренцо переговорить о деле, так близко касавшемся интересов его дома.

По окончании обеда, которым Лоренцо отпраздновал первый день пребывания во Флоренции кардинала, юный правитель удалился с ним в кабинет.

– Вы выразили мне готовность, ваша эминенция, передать святейшему папе выражения моей преданности и глубочайшего уважения. Я очень благодарен вам за это. Но простите за мою неделикатность, если я затрудню вас еще одной просьбой. Отнеситесь к ней с той же снисходительностью, проявлением которой вы уже неоднократно доказывали мне ваше дружеское расположение.

Кардинал наклонил голову в знак согласия, протягивая белую, холеную руку к лежавшим напротив него на столе камеям[29].

– Я с удовольствием передам все, что угодно будет вашей светлости поручить мне, – произнес он, – но, прежде чем выслушать вас, позвольте мне выразить восторг, который вызывают во мне собранные у вас здесь сокровища. Где вы добыли такие чудесные камеи?

– Это начало коллекции, которую я думаю собирать, – ответил Лоренцо. – Здесь, во Флоренции, много художников, достигших в резьбе большого совершенства. Я уже приобрел у них много прекрасных вещей, доставивших мне большое удовольствие.

– Действительно, то, что я вижу здесь, может доставить удовольствие, – заметил кардинал. – Этот Меркурий, вырезанный на топазе, по моему мнению, верх совершенства, так же как и голова Александра Македонского на гиацинте.

– Я с удовольствием представлю на ваш суд все мои камеи, – сказал Лоренцо, – но раньше попрошу вас на несколько минут отвлечь от них ваше внимание. Время дорого: вам известно, что до вечера я еще должен заняться некоторыми делами.

Лоренцо произносил это тоном не любезного хозяина, а повелителя могущественной державы, привыкшего, чтобы его слушали, как только он заговорит. Якопо Амманати заметил, что все увертки бесполезны. Перед ним был Медичи, не любящий терять из вида раз намеченной цели. Кардинал прислонился к спинке кресла и придал лицу непроницаемое выражение; он отлично знал, что последует, но решил как можно дольше оставлять Лоренцо в заблуждении.

– Я слушаю, государь, – произнес он мягким голосом.

– Вас едва ли удивит то, что я сообщу вам, – начал Лоренцо, – так как вы в числе других присутствовали, когда был в первый раз поставлен перед святейшим отцом вопрос о том, может ли он пожаловать моему брату Джулиано сан кардинала, чего желал еще наш отец. Вы помните, вероятно, что святейший папа согласился на мою просьбу и в присутствии вашем и многих других кардиналов обещал, что Джулиано один из первых удостоится кардинальства.

– Я отлично помню это, – ответил кардинал тем же льстивым голосом, как и прежде.

– Если вы так хорошо помните это, то вас не менее нашего должно поражать, что его святейшество так долго не исполняет своего обещания. Десять кардиналов назначено с того дня, как я коленопреклоненно стоял у ступеней святого престола, – моего брата нет в числе их.

– Позвольте мне, ваша светлость, объяснить вам это некоторыми соображениями, – ответил кардинал. – Вам, конечно, известно, как велики расположение и любовь святейшего папы к вам и вашей семье. Именно это расположение и мешало ему исполнить ваше желание, которое может иметь печальные последствия для вашего дома. Ваша светлость стоит передо мной в полном расцвете сил, но и такая жизнь, как ваша, может по несчастной случайности преждевременно оборваться. И если ваш брат посвятит себя служению церкви, а не семье, то в случае вашей гибели судьба ваших детей, еще совсем младенцев, будет отдана на волю случая, а республика, мудро управляемая вашею сильною рукой, останется без руководителя.

– Меня самого останавливали прежде эти соображения, – ответил Лоренцо, – но как моя жизнь находится в руках Божьих, так от Его же мудрости зависит устройство судьбы моего потомства. Мой брат – да сохранит его Господь! – также может погибнуть преждевременно, даже оставаясь в миру. Но пока будущее скрыто от нас завесой тайны, мы обязаны поступать по собственному разумению и предоставлять решение своих дел Всевышнему.

– Безусловно, ваша светлость, на все воля Божья, – сказал Якопо Амманати. – Но я еще не высказал всех своих соображений по поводу этого дела. Примите во внимание то, что синьор Джулиано, как светский человек, не может сразу получить высший духовный сан. Надо сначала сделаться протонотарием[30] и месяц или два носить соответственную одежду, прежде чем облечься в пурпур.

– Я не помню, чтобы подобные соображения являлись затруднением, когда Пьетро Риарио и Джулиано делла Ровере получали кардинальство, – заметил Лоренцо не без иронии, – и Рафаэль Сансони, удостоенный кардинальского звания, не дал обетов монашества.

– Он освобожден от этого, так как святейший папа хочет облегчить ему возможность возвратиться в мир, если того потребуют обстоятельства.

– Подобное же снисхождение могло быть оказано и моему брату, и тогда была бы устранена ранее высказанная вами опасность.

– Я не премину обратить на это внимание святейшего папы, – сказал Якопо Амманати, все более убеждаясь, что Лоренцо так же мало склонен в уступке, как и Сикст IV. – Разумеется, штат синьора Джулиано должен будет немедленно расшириться, чтобы состоять из двенадцати капелланов, шестнадцати шталмейстеров, не говоря уже о множестве прислуги.

– Надеюсь, ваше преосвященство не сомневаетесь, что у кардинала из дома Медичи хватит на это средств и что подобный предлог также малоуважителен, – с гордостью ответил Лоренцо. – Скажите теперь, все ли это причины, препятствующие святейшему папе избрать моего брата кардиналом?

– Все, после того как ваша светлость так блестяще опровергли их, – заметил кардинал, слегка наклоняясь.

– Следовательно, если святейший папа и теперь не исполнит нашей просьбы, я должен искать других причин и выразить опасение, что прогневал чем-нибудь его святейшество, хоть я и не могу вспомнить, чем заслужил его гнев.

– Отбросьте ваши опасения, – успокоил его кардинал. – Его святейшество, как всегда, милостиво расположен к вам. Посторонние причины мешают ему исполнить ваше желание. А чтобы ваша светлость убедились, что святейший папа охотно дает вам доказательства своей дружбы, мне поручено передать вам, что он решился расторгнуть брак того рыцаря вашего двора, за которого вы ходатайствовали, предоставив ему право вторично жениться.

– И эта просьба – тоже давнишняя, ваше преосвященство, – Лоренцо не мог удержаться от этого замечания. – По-видимому, милостям Рима нужно много времени, чтобы дойти до меня.

– Святейший папа медлил потому, что не хотел раздражать неаполитанского короля, под покровительством которого находилась графиня Саграмора. Святейший папа получил недавно известие, что она по собственной вине лишилась этого покровительства.

– Я давно слышал, что Альфонсо прогнал свою бывшую фаворитку, – сухо произнес Лоренцо. – Но мне с самого начала было непонятно, почему такой человек, как Саграмора, должен был долгие годы влачить недостойные узы фиктивного брака.

– Он расторгнут теперь. Святейший папа объявил его брак недействительным. Ваша светлость можете сами передать графу Саграмора желанную весть.

– Хорошо. Но боюсь, что она пришла слишком поздно для его счастья.

Кардинал пожал плечами.

– Виноваты неблагоприятные обстоятельства; в этой жизни никогда не бывает поздно для того, что мы, недальновидные люди, называем счастьем.

Лоренцо поднялся с кресла.

– Передайте святейшему папе мою благодарность за его милости, – коротко произнес он. – А теперь не угодно ли вам перейти в кабинет, где я храню мою коллекцию камей, заслуживших ваше одобрение. Если вы найдете некоторые из них достойными пополнить ризницу святейшего папы, то соблаговолите почтительно повергнуть их от моего имени к его стопам.

* * *

Вечером того же дня Джулиано, младший из братьев Медичи, вместе со свитой, сопровождавшей его в долгом путешествии, возвратился в родительский дворец, где его ожидали все члены семьи. Лоренцо сделал несколько шагов навстречу; братья горячо обнялись; любовь и гордость светились во взгляде старшего брата, когда он с радостною улыбкой вел к донне Лукреции красивого возмужалого юношу.

Джулиано обнимал мать и сестер, когда в комнату вошла Кларисса.

– Я услышала о вашем приезде, – произнесла она звучным голосом, в котором сквозила некоторая суровость, – и, к сожалению, не могла тотчас же выйти поздороваться с вами.

– Благодарю вас, прекрасная Кларисса, за вашу память, – ответил Джулиано, целуя ей руку. – Подтвердите словами то, что говорит мне ваш цветущий вид: что вы счастливо прожили с моим братом все те годы, прошедшие с тех пор, как я покинул Флоренцию.

– Моя жизнь прекрасна. Разве могло быть иначе в этом доме? – холодно ответила Кларисса, и, видимо, желая прекратить разговор, отошла в сторону.

За ужином Кларисса тоже не принимала участия в разговоре, и никто из присутствовавших не считал это странным. Кларисса Медичи после первого потрясения, испытанного ею в супружестве, жила своей обособленной жизнью, и никто не пытался помешать ей в этом, тем более что между нею и Лоренцо состоялось внешнее примирение и, таким образом, репутация и честь фамилии были сохранены.

Как предсказывали свекровь и муж, так и случилось: Медичи и Орсини отнеслись без сочувствия к жалобам возмущенной Клариссы. Соперница умерла – так чего же бояться?

Браки среди представителей правящих фамилий в других государствах еще несчастнее, чем ее. Жены Сфорца, Малатеста, Монтефельтро делили любовь своих мужей со многими живыми женщинами. Никто из родных Клариссы не понимал, как может ее волновать известие о прошлой юношеской любви мужа. Родители Клариссы убеждали ее не портить свою блестящую судьбу по-детски глупым и опрометчивым поступком и не советовали рассчитывать на их защиту. После долгой внутренней борьбы Кларисса вняла сыпавшимся со всех сторон увещеваниям. Только ее муж, Лоренцо, не добавлял своего голоса в этот хор.

Как ни странно, но именно с этого времени Кларисса стала вести себя так, что женская часть семьи Медичи, прежде изводившая супругу юного Лоренцо своими придирками, теперь не имела повода сделать ни одного упрека, даже самого ничтожного. Кларисса горько усмехалась, думая об этом. Даже рожала она исправно: каждый год, – вот поэтому так страстно желанный наследник гордого рода не замедлил явиться на свет…

Годы безмолвного страдания, тайной тоски изменили Клариссу и нравственно, и внешне. Она уже не была робкой, любящей женщиной, с мольбой ожидавшей ласкового слова от мужа. Она казалась, пожалуй, красивее прежнего, но на лице ее лежало необыкновенно суровое, холодное выражение, отталкивавшее тех, кто доверчиво приближался к ней. В голосе ее редко появлялись нежные ноты, звучавшие прежде, когда она говорила с теми, кого любила.

Да и любила ли она кого-нибудь из окружавших ее? Она часто задавала себе этот вопрос, обводя, как в этот вечер, взглядом присутствовавших, и затруднялась ответить самой себе.