Смерть Лукреции Донати вызвала искреннее огорчение в расположенной к ней прежде семье Медичи. Бьянка и Наннина вдруг вспомнили, как любили они когда-то подругу детства.

Им стало жаль, что их разлучили с ней. Добрая, милая Лукреция никогда не выказывала ни злобы, ни недовольства, но ее безмолвно страдающая фигура всегда была немым укором для родителей и сестер Лоренцо. И как странно, что Кларисса так горячо полюбила ее! Жена Лоренцо была так безутешна, точно умерла ее родная сестра. Мать Лоренцо должна была проявить всю свою строгость, чтобы помешать молодой женщине часами сидеть у тела покойной подруги, и вообще запретила невестке ходить в дом Донати одной.

…И вот опять настала полночь. На утро следующего дня было назначено погребение Лукреции. Кларисса знала, что ей строго запретят еще раз проститься с покойной подругой, которой она днем вместе с матерью и Нанниной принесла цветы. Молодая женщина всем сердцем рвалась к ней. Ей хотелось без свидетелей проститься с покойницей, поцеловать в последний раз скрещенные руки, так часто гладившие ее по голове.

Запрещение свекрови, советы золовок все чаще казались ей бессмысленными. Зачем она должна беспрекословно подчиняться им? Кларисса в обычный час удалилась в спальную и разделась с помощью служанок. Она в волнении лежала на кровати, прислушиваясь, пока все не успокоится в доме, чтобы после этого осторожно одеться и, пройдя через темный коридор, спуститься по лестнице, ведущей в сад.

Небо заволакивали дождевые тучи, ветер раскачивал вершины деревьев, когда Кларисса быстрыми шагами направлялась в соседский сад. Подавленное рыдание вырвалось из ее груди, когда впереди мелькнули горевшие вокруг гроба свечи… вон уже видна открытая дверь, которая завтра закроется навсегда за подругой. Кларисса, желая, как в последние дни, скорее увидеть Лукрецию, прибавила шаг. Но что это? В комнате покойницы послышался шорох. Вероятно, кто-нибудь из родных Лукреции находился около тела. Невольный страх остановил Клариссу, она тихонько подкралась к открытому окну, чтобы взглянуть, кто пришел сюда, руководимый одними побуждениями с ней.

Апельсиновые и миртовые деревья, своими ветвями закрывавшие оконные ниши, мешали ей сразу разглядеть находившиеся в комнате предметы. Посередине стоит гроб, и в нем под цветами покоится Лукреция. Свет от свечей точно сиянием окружил ее прекрасное лицо… как умиротворено оно было, как спокойно!

У гроба стоял мужчина, очевидно, в отчаянии бросившийся на колени. Он обнимал покойницу одною рукой, голова его лежала на груди усопшей, и Кларисса видела, как все его тело вздрагивало от рыданий. Она не понимала, отчего при виде этой неожиданной картины ею внезапно овладел страх, даже ужас, в котором она не могла отдать себе отчета и который пронизывал все ее существо. Как будто перед ее глазами совершалось нечто чудовищное. Кларисса широко раздвинула ветви, взоры ее все пристальнее впивались в стоящего на коленях мужчину.

На нем был широкий плащ, закрывавший его до самой головы с темными кудрявыми волосами. Он медленно приподнял залитое слезами лицо, которое Кларисса хорошо знала, самое дорогое на свете лицо… лицо ее мужа, Лоренцо Медичи. Бывают в жизни открытия такой подавляющей тяжести, что не оставляют даже места чувству боли. В такие минуты внутри нас точно отрывается что-то, чего не могут вернуть ни утешение, ни надежда.

Кларисса Медичи стояла, точно прикованная к месту, устремив вперед неподвижный взор, как будто то, что происходило в комнате, вовсе не касалось ее. Она видела, как ее муж опять наклонился к покойнице и прижал свои губы к ее бледным, холодным устам. Она слышала его стоны отчаяния, слышала, как он называл умершую такими нежными именами, каких она, его жена, никогда не слышала от него. Она видела, как, вынув из сложенных рук покойницы цветы, он спрятал их на груди, как положил вместо них две розы, которые держал до сих пор в руке, и, сняв со своего пальца кольцо, надел на ее руку.

– Лукреция, ненаглядная моя, – говорил он при этом, – я сдержал свое слово. Мы ни разу не виделись с тобой, как ты приказала. Позволь мне в последний раз сказать тебе, как многого меня лишили, отняв тебя, и как я беден и несчастен среди блеска и роскоши, тоскуя по тебе… тебе одной.

Кларисса не могла дальше слушать. Она бросила последний, почти дикий, взгляд на мужа, на умершую подругу и, точно гонимая демонами отчаяния, бросилась бежать через темный сад к дворцу Медичи.

* * *

Лукреция Торнабуони со времени рождения внучки привыкла каждое утро заходить в комнату невестки узнать о здоровье молодой матери. Явилась и в этот раз, но уже на пороге поняла, что что-то не так.

Пожилая женщина весьма удивилась, застав Клариссу в столь ранние часы уже одетой и сидящей в кресле, но пришла в еще большее изумление, когда невестка не поднялась с места, чтобы поздороваться со свекровью. Донна Лукреция быстро приблизилась к неподвижной фигуре Клариссы и озабоченно спросила:

– Ты больна, Кларисса? Или что-нибудь испугало тебя, взволновало?

Молодая женщина повернула лицо к свекрови, и донна Лукреция испугалась его убитого выражения. Она хотела с участием взять невестку за руку, но Кларисса быстро отдернула руку.

– Не прикасайся ко мне! – выпалила Кларисса резким тоном. – Вы все это знали, вы все помогали обманывать меня!

– Ты бредишь, дитя мое, – сказала Лукреция, покачивая головой. – Что мы сделали, чем обманули или оскорбили тебя?

– Вы знали, что Лоренцо любил ее, – воскликнула Кларисса. – Меня одну обманули, я одна ничего не знала.

Матери Лоренцо не нужны были дальнейшие объяснения, она постаралась разумными доводами успокоить взволнованную невестку.

– Была бы ты счастливее, если бы мы сказали тебе правду, когда ты вступила в наш дом? – спокойно произнесла она.

– Счастливее?! – переспросила Кларисса с отчаянием. – Вы обязаны были не давать мне ложную надежду.

– Мнения относительно наших обязанностей различны, – заметила свекровь. – Я считала своей обязанностью скрыть от тебя то, что осталось в прошлом. Мы надеялись, что тебе удастся покорить сердце Лоренцо и излечить его от несчастной любви к подруге детства.

– Он не любит меня… он никогда не полюбит, – с отчаянием ответила Кларисса. – Я встретила его у гроба покойницы… о, если бы молния поразила меня, прежде чем я увидела это!.. А она… она смела принять мою дружбу… пользоваться моим доверием… смела признаваться, что любила человека, который не мог быть ее мужем! Она тоже обманывала меня и насмехалась надо мной!

– Ты не имеешь права упрекать ее в этом. Грех даже думать такое, – строго произнесла свекровь. – Лукреция Донати поступила так, как немногие были бы способны на ее месте. Она не обманывала тебя, принимая дружбу, которую ты предлагала ей. Она, насколько я могла судить о ее отношении к тебе, без чувства зависти, великодушно старалась упрочить твое счастье.

– Но она стояла между мною и ним. Он, может быть, полюбил бы меня, если бы ее не было, – сказала Кларисса, делаясь несправедливой от горя и ревности. – Ей принадлежало его сердце, когда он предлагал мне руку для союза.

– Тебе, значит, досталось лучшее, так как она должна была отказаться от него, а ты сделалась его женой.

Кларисса с отвращением отмахнулась.

– Я не хочу быть его женой. Я хочу возвратиться на родину, туда, где меня действительно любят.

– Этого не позволит тебе никто из нашей семьи, и ты не имеешь для этого достаточных поводов, – холодно ответила донна Лукреция. – Ревность к мертвой не может быть основанием для развода с моим сыном. Он ни в чем не виноват перед тобой. Он не нарушил данной тебе клятвы верности. Сама Лукреция подтвердила мне перед смертью, что ни разу не видалась с ним. Таким образом, ничто не освобождает тебя от принятых тобой обязательств, которые ты должна продолжать исполнять как жена и как мать. Ты же не хочешь навлечь на себя более серьезную беду, чем та, которую твое расстроенное воображение видит в случившемся?

В комнату вошла служанка с ребенком. Кларисса протянула руки, чтобы взять его, но вдруг малютка широко открыла свои большие синие глаза, и молодая мать с криком вскочила с места.

– Это глаза Лукреции! – воскликнула она вне себя. – Лоренцо любит это дитя, потому что оно похоже на нее. А я, безумная… я думала, что моя горячая привязанность преувеличивала сходство, за которое я теперь буду ненавидеть своего ребенка.

Свекровь молча вышла из комнаты, поняв, что ей не удастся словами успокоить Клариссу, и прошла прямо в покои сына. На лице Лоренцо лежал отпечаток пережитых страданий, но сейчас это не имело значения.

– Я советую тебе пойти к Клариссе, – обратилась мать к сыну. – Она знает о твоей любви к Лукреции Донати. Как мне кажется, узнала с сегодняшней ночи и в отчаянии от этого открытия. От тебя теперь зависит, смягчится ли ее ожесточившееся к тебе сердце, или вы разойдетесь навсегда, как она того желает, хотя ни я, ни отец никогда не дадим согласия на официальный развод, который может принести только срам нашему дому.

Лоренцо в начале ее речи слегка вздрогнул, но спокойно согласился исполнить приказание.

– Я не знаю, какой смысл говорить мне теперь с Клариссой, – признался он, – но если она желает объяснения, я готов дать ей его.

Молодая женщина по-прежнему лежала в кресле, спрятав лицо в подушки, когда к ней вошел муж. Лоренцо молча смотрел несколько мгновений на ее фигуру, в которой чувствовалось глубокое горе. Но он сам так много страдал в последние дни, что не мог чувствовать сострадания.

– Кларисса, моя мать сказала мне, что вы желаете говорить со мной, – произнес он наконец, прождав напрасно, чтобы она заметила его.

При звуке его голоса, как всегда, холодного и равнодушного, так непохожего на тот, который звучал ночью у гроба, Кларисса вскочила с места.

– Вы ошибаетесь, – ответила она, принуждая себя к такому же холодному тону, – мне не о чем говорить с вами.

– В таком случае я вынужден спросить вас, отчего вы так раздражены против меня. Как сообщила сейчас матушка, вы грозите расторгнуть брак. Имеете вы против меня обвинение, оправдывающее подобный поступок?

Глаза Клариссы засверкали.

– И вы спрашиваете? Вы смеете это спрашивать? Вы ужасно долго обманывали меня! Вы просили моей руки в то время, когда ваше сердце принадлежало другой, вы сделали меня женой, матерью без искры чувства ко мне! Вы принимали мою любовь как должное, не требующее взаимности. Вы, венчанный со мной муж, отдали ей, умершей, кольцо со своей руки, чтобы в вечной жизни принадлежать ей!..

– Откуда вы узнали об этом?

– Я ночью хотела проститься с той, которую считала подругой. Вы опередили меня.

– И это причина вашего негодования?

– Того, что я видела и слышала, достаточно, чтобы убедить меня в том, что вы никогда не любили меня.

– Вы сказали сейчас, что я обманул вас. Но разве я когда-нибудь показывал вам любовь, которой не чувствовал?

Глухой стон вырвался у нее в ответ:

– Нет, о нет!

– Так возьмите назад ваши обвинения. Мы не знали друг друга, когда воля родителей соединила нас, и я с обливающимся кровью сердцем расстался с той, которая так скоро сумела приобрести и вашу любовь. Я надеялся, что похороню мой сон любви в тот день, когда вы вступите в мой дом. Простите, Кларисса, что я не смог ранее побороть свои чувства.

– Скажите лучше, что не могли полюбить меня! – с горечью воскликнула Кларисса. – Разве могли вы полюбить меня после того, как любили ее? Что я в сравнении с той, которая и после смерти отнимает у меня ваше сердце?! А пока она была жива, мимо нее никто не мог пройти, не испытав на себе силы ее очарования… Я же, Лоренцо, полюбила вас с той минуты, когда ваш отец передал меня вам… Я надеялась, что верностью, преданностью удастся мне завоевать вашу любовь. Теперь же я вижу ясно, что никогда не будет моим то, что я имею право требовать от вас, моего супруга… Когда вы излагали гостям ваши воззрения на любовь, перед вами стоял ее образ, не мой. Воспоминания о ней вдохновляли вас на те сонеты, которые вы выдавали за невинное развлечение в часы досуга, а она, лицемерка, уверяла меня, когда я читала ей эти стихи, что они относятся не к смертной женщине, а обращены к созданию вашей фантазии, вашей музе.

– Кларисса, – с жаром воскликнул Лоренцо, – если хотите дать выход вашему слепому и безрассудному гневу, вы можете упрекать меня. Но я не позволю вам оскорблять покойную! Я не знаю за собой другой вины, кроме той, что на вашу любовь, которую я высоко ценю, не смог отвечать в такой мере, как вы ожидали. Да, я с грустью вспоминал иногда о той, которая умерла для меня с того дня, как я сделался вашим мужем, и чья преждевременная смерть глубоко потрясла меня. Если вы обвиняете Лукрецию в том, что она при жизни не вложила в ваше сердце семени недоверия, ревности, то, когда вы успокоитесь, поразмыслите хорошенько: сделала она вам этим добро или зло? Прошлое было похоронено в тот день, когда я женился, и мы ни разу не обменялись с ней ни словом, ни письмом с тех пор, как расстались навсегда. Ваша злоба хватается за призраки, так как не находит пищи в действительности. Если вы считаете преступлением воспоминание о разбитых надеждах, то какое наказание было бы, на ваш взгляд, достаточно, если бы была совершена действительная измена?

Несмотря на гнев и волнение Клариссы, слова Лоренцо проникали, по-видимому, ей в душу, но поразившее женщину недавнее открытие было слишком неожиданным, чтобы она допустила мысль о прощении.

Лоренцо приблизился к жене и наклонился к ней.

– Кларисса, – заговорил он ласковее прежнего, – неужели ревность к этой святой мученице оттолкнет вас от меня и вместе с любовью вы лишите меня и доверия? Дайте мне время!.. Если вы захотите быть терпеливой и снисходительной, ваша рука может залечить рану, о которой вы даже не подозревали, связать порванные во мне струны так, чтобы они издали новый звук. Вы дороги мне как жена, как мать нашего ребенка. Вы достаточно благородны и великодушны, чтобы побороть в себе чувство, делающее вас так непохожей на саму себя. Попробуйте с прежней любовью вспомнить о той, которую я никогда больше не назову при вас. Разве не может чувство, подобное этому, опять соединить нас?

Кларисса немного успокоилась, но последняя просьба Лоренцо, точно острый нож, ударила ее в сердце. Молодая женщина в отчаянии заломила руки.

– Вырвите из моей памяти лицо покойницы, которое вы целовали, как никогда не целовали меня! – воскликнула она. – Заставьте забыть слова, которые вы произносили, – слова о том, что вы несчастны со мной… И тогда я попробую видеть вас таким, каким вы когда-то казались мне!

На лбу Лоренцо показалась глубокая складка.

– Если вы для прощения ставите подобные условия, вы, значит, не хотите мне простить моего невольного оскорбления, и из нас двоих вы виновнее меня. За то время, что мы женаты, я не пренебрег ни одною обязанностью относительно вас и считаю вас не вправе называть себя несчастной. Пойдите пожалуйтесь на меня Орсини, вашим родственникам, и вы увидите, найдете ли в них поддержку. Не постараются ли они вернуть вас на путь исполнения долга, которым вы хотите пренебречь? Или, что еще хуже для вас, не поднимут ли они на смех вашей ревности к мертвой?

Лицо Клариссы приняло холодное, презрительное выражение, какого ее муж еще никогда не видел.

– Как вы поступали со мной, так отныне буду поступать и я, – сказала она. – Я буду исполнять обязанности, возложенные на меня волею моих родителей, не больше… От обременительной, может быть, для вас любви можете считать себя избавленным: она потухла во мне навсегда.

Лоренцо ничего не возразил, только взглянул на нее долгим изумленным взглядом, а Кларисса отвернулась, будучи не в силах выносить терзавших ее мучений.

Лоренцо вышел из комнаты, не сделав больше ни одной попытки к примирению. Кларисса поднялась с места, как бы желая догнать мужа, но услышала в соседней комнате, что он спросил о дочери. Теперь он подошел к колыбели и поднял девочку. Он произнес имя ребенка, данное в честь той, которую любил так горячо… Он произнес это имя с невыразимою нежностью, разрывавшей Клариссе сердце!.. Он взглянул теперь в эти ясные, синие глаза, напоминавшие глаза другой Лукреции… Кларисса с мучительным стоном упала на кресло. Образ покойницы встал между нею и ребенком, как уже стоял между нею и мужем. Клариссе не было места ни около мужа, ни около ребенка.

Сердце болезненно сжалось; горечь одиночества налегла на молодую женщину всей своей подавляющей тяжестью. Клариссой овладело страстное желание побежать в ту комнату, броситься к мужу, умолять, чтобы он полюбил ее хоть немножко, так, как любил тех двух, потому что и она тоже несчастна и одинока.

Но она чувствовала, что теперь поздно, что гордый Медичи, чью протянутую для примирения руку она несколько минут тому назад оттолкнула, теперь неохотно протянет ее. Она чувствовала, что потеряла его.