Джованни Пацци сдержал свое слово: он от имени дяди вызвал Ферранте Саграмора на дуэль и нанес графу тяжелую рану, продержавшую его несколько недель в постели. Якопо остался доволен таким результатом, но Лоренцо Медичи сделал Джованни за это строгий выговор и подверг продолжительному аресту.

Отношения обоих родственных и дружественных домов от этого не улучшились. Будущий юный властитель республики считал дерзостью со стороны Пацци, что они, несмотря на его милостивое вмешательство, сами нашли удовлетворение. Пацци же находили, что им предпочли иностранца, сторону которого Лоренцо открыто принял и к преступлению которого отнесся слишком снисходительно. Дружба и расположение сменились холодностью и враждебностью, сохранив, впрочем, вследствие близкого родства, прежние внешние формы. Только младших членов обоих домов, Джулиано Медичи и Франческо Пацци, не коснулся разлад, образовавшийся между их родственниками. Эти двое были дружнее, чем когда-либо.

Лоренцо отправил с посольством в Урбино, вместо заболевшего Саграмора, другого рыцаря. С отъездом Якопо и его дочери не было необходимости удалять от двора нового друга и приверженца, неутомимые услуги которого имели важное значение для дел Лоренцо.

Дни Пьетро Медичи были сочтены, по мнению докторов, и Лоренцо вынужден был с удвоенной энергией заниматься делами, чтобы и после смерти отца сохранить место во власти, которое получила семья Медичи благодаря доверию сограждан. Этого места семья могла лишиться. Враги под видом заботы о республике могли сказать, что Лоренцо слишком юн для такого ответственного поста.

Лоренцо ясно понимал, как важно создать достойное мнение о себе и как сильно оно повлияет на будущие события, поэтому всеми силами старался, чтобы мнение сложилось благоприятное. Он всегда находился в обществе пожилых людей, всегда был занят делами, которые имели целью выгоды республики или могли прославить его в глазах других. Поэтому у него оставалось мало времени для семейной жизни, или, может быть, он нарочно заваливал себя работой, чтобы скрыть от жены равнодушие и скуку, испытываемую в ее обществе.

Кларисса Орсини совершенно иначе представляла себе жизнь с Лоренцо. Она надеялась, что ей удастся завоевать его любовь и в этой любви заглушить тоску по родине, по отцовскому дому и родной семье. Мать мужа и мужнины сестры были добры, но они считали своей обязанностью постоянно учить юную римлянку обычаям своей страны, обращать ее внимание на то, что казалось им важным для жены Лоренцо Медичи. Но как ни была Кларисса внимательна к наставлениям и покорна из желания заслужить одобрение Лоренцо, ей надоедали вечные уроки новых родственниц.

В итоге молодая женщина чувствовала искреннее расположение только к одному человеку – к умирающей Лукреции Донати. Золовки пригласили ее как-то с собой к соседям, и Лоренцо ничего не возразил против этого. Сам он никогда не переступал порога Донати. Кларисса находила это нелюбезным. Мужнины сестры ведь рассказывали, что Лукреция Донати была их любимой подругой и до болезни она почти ежедневно бывала в доме Медичи.

Мало-помалу Лукреция и навещавшая ее Кларисса подружились. Но Лоренцо всегда отказывался, когда Кларисса просила его навестить вместе с ней больную.

– Мне некогда, моя заботливая супруга, – отвечал он. – Но вы не стесняйтесь, если вам приятно делать эти визиты.

И Кларисса привыкла часто пользоваться его разрешением, не замечая, с каким нетерпением устремлялись на нее глаза мужа, когда, возвратившись от подруги, она рассказывала о состоянии здоровья Лукреции.

Лоренцо не видел любимой девушки со дня своей свадьбы. Лукреция запретила ему даже приближаться, и он уважал ее желание. Но она не могла запретить его мыслям уноситься к ложу той, чью хрупкую жизнь разбила тоска по нему. Лукреция не могла запретить возлюбленному обращаться к ней в стихах, выражавших его святые чувства, но никогда не доходивших до нее.

Свидания Клариссы с Лукрецией только разжигали его чувства. Он слушал, как его жена восторгалась чистотой, добротой и ангельским терпением той, которая была ее опаснейшей соперницей. Лоренцо не раз намеревался запретить жене посещать дочь соседа, но у него не хватало духу.

А Клариссе в итоге стало казаться, что день прошел зря, если она хоть на несколько минут не заходила в дом Донати повидать больную подругу. Как хорошо, как уютно было в ее полутемной комнате, наполненной ароматом цветов! Ей могла она доверить все, чего не могла сказать новым родственницам из боязни, что они не поймут ее.

– Ты только на несколько лет старше меня, – говорила как-то Кларисса, сидя у кровати, с которой Лукреция не вставала уже много месяцев. – Отчего же ты настолько благоразумнее и мудрее всех, кого я здесь знаю? Ты всегда понимаешь меня правильно и не ищешь во мне, как сестры и мать, только недостатки?

Ясные глаза Лукреции, получившие тот необычайный блеск, какой дает прикосновение ангела смерти, устремились на жену Лоренцо.

– Может быть, я лучше понимаю тебя потому, что люблю тебя больше, чем тебя любят сестры твоего мужа, – ласково ответила она.

– А между тем я должна бы проводить больше времени с ними, чем с тобой, – задумчиво произнесла Кларисса. – Отчего у них нет твоего терпения, твоей снисходительности? Ты так мило со мной беседуешь, успокаиваешь меня, а они все время меня поучают! Не прощают мне малейшей оплошности! И якобы это ради моего блага.

– Сестры твоего мужа, дорогая Кларисса, находятся в водовороте жизни и стараются устроить ее для себя и для других так, как считают лучшим. А я уже почти не принадлежу этому миру и в долгие часы одиночества научилась читать в чужих сердцах и относиться снисходительно к тому, что мне удается в них прочесть. Мне следует уметь прощать чужие слабости, чтобы меня простил Тот, перед лицом которого я, может быть, очень скоро предстану.

Кларисса порывисто обняла Лукрецию, со всей искренностью воскликнув:

– Не говори мне о смерти! Я не могу слышать о том, что должна потерять тебя. Ты ведь так молода! И ты достойна величайшего счастья на земле. Неужели тебе не грустно, что ты так рано можешь расстаться с жизнью?

Лукреция задумчиво улыбнулась.

– Нет, дорогая Кларисса. С тех пор, как я заболела, я поняла, как прекрасна, полна и радостна была моя жизнь. Могу ли я желать большей милости Господней, чем та, которую получила? Бог дал мне родителей, которых я уважаю, хороших братьев и сестер, верных друзей… и прекрасный, чудесный сон любви, блеск которого осветит даже мой смертный час.

Кларисса молчала. Последние слова Лукреции особенно заинтересовали ее.

– Я никогда не спрашивала тебя, – сказала Кларисса наконец, – но ты сама призналась, что испытала любовь. Но тогда почему ты хочешь умереть? Возможно ли, чтобы при твоей красоте и добром характере твоя любовь была безответной? И если она все же оказалась не взаимна, то я не соглашусь с твоими словами, что ты не вправе ждать больше милостей от неба. Ведь оно лишило тебя лучшего в жизни женщины – счастья соединения с любимым человеком.

Лукреция почти ожидала этого вопроса.

– Человек, которого я любила с детских лет, – спокойно ответила она, – расстался со мной, повинуясь воле родителей, и их желания руководили его выбором. Вскоре после того, как мы и мой возлюбленный признались друг другу в своих чувствах, я узнала, что мы никогда не сможем быть вместе.

– И он оказался способен отказаться от тебя, милая, хорошая? Он не приложил всех сил, чтобы отстоять вашу любовь? Значит, он был тебя недостоин!

– Нет, Кларисса, он не заслуживает твоего строгого упрека, и я никогда не упрекала этого человека даже в самой глубине души. Он повиновался родителям, как велит нам, детям, заповедь Господня, и я никогда не допустила бы, чтобы он восставал против родителей, хоть он сам был готов к сопротивлению. Он недавно женился на прекрасной, достойной любви женщине, и я каждый день молю Бога, чтобы Господь наградил его счастьем за сыновнюю жертву.

– И ты не чувствуешь ревности, когда думаешь о женщине, занявшей твое место? – спросила Кларисса. – Мне кажется, будь я на твоем месте, я бы просто извелась!

На прекрасном, спокойном лице больной ничто не дрогнуло.

– Дорогая моя, – нежно сказала она, – Господь хорошо сделал, усмирив во мне земные желания и указав единственный путь, оставшийся мне. Это путь к вечному упокоению, которое прекраснее краткого земного счастья. Поэтому я думаю о любимом когда-то человеке как о светлом видении, исчезнувшем вместе с пробуждением ото сна. И если в вечности я встречу нынешнюю супругу своего возлюбленного, я смело скажу ей, что сознательно не отнимала у нее ничего из того, что принадлежало ей по воле Господней и человеческому закону. Я скажу, что честно сдержала слово избегать своего возлюбленного с тех пор, как она вступила в свои права. Я скажу, что охотно рассталась с жизнью, чтобы даже тень недовольства не нарушила спокойствия этой женщины, если до нее вдруг дошли бы слухи о том, что ее муж любил другую.

Лукреция замолчала, взволнованно дыша. Кларисса тоже не находила слов, она порывисто прижала подругу к груди и осыпала поцелуями ее лицо. Лукреция нежно оттолкнула ее.

– Ты разве забыла, что сестры запретили тебе целовать меня? – полушутя напомнила она. – Ты можешь заразиться от меня.

– Нет, нет, я не боюсь. Мне некого целовать, кроме тебя.

– Святая Мадонна пошлет тебе прелестных деток, и на них ты сможешь излить всю нежность твоего сердца.

Кларисса слегка покраснела.

– Мать Лоренцо говорит, что она и вся семья будут больше рады сыну, чем дочери. Но я хотела бы родить девочку, похожую на тебя, и дала бы ей твое имя.

Лукреция сложила на груди бледные руки.

– О, неужели я еще дождусь счастья увидеть это? – прошептала она, как бы про себя.

– Как ты думаешь, Лоренцо будет любить меня больше, чем теперь, если я рожу ему детей? – серьезно спросила Кларисса.

– Неужели ты все еще сомневаешься в его любви? – возразила Лукреция. – Он наверняка любит тебя больше, чем ты думаешь, но тяжелые заботы о государстве всецело поглощают его. Если бы не дела, он, наверное, посвящал бы тебе больше времени. Как рано пришлось ему отказаться от юношеских радостей! Такое высокое призвание, как его, требует самоотречения. Он ведь не ищет общества других женщин? Помнится, он никогда не любил этого.

– Нет, он окружает себя только учеными мужами, общества которых я избегаю, потому что не могу уловить суть их ученых бесед. Я понимаю, о чем идет речь, только тогда, когда говорит Лоренцо, и после обдумываю каждое его слово. Если бы ты слышала, как он рассуждал недавно о любви и как он заставил умолкнуть даже Марсилио Фичино и гордого Полициано! Мне кажется, я никогда не забуду этого, а между тем… – Кларисса запнулась.

– Что такое, моя дорогая? – спросила Лукреция замолчавшую подругу.

– Кажется, – ответила молодая женщина, – мне никогда не удастся завоевать сердце Лоренцо, ведь для него любовь – это идеал, которого ни одна смертная женщина не может в себе воплотить. В ту минуту мой муж показался мне таким недосягаемо далеким, а я сама ощутила себя такой жалкой, ничего не знающей глупышкой, которая должна быть благодарна, если ей достаются крохи из сокровищницы его великого ума!

Кларисса вынула из вышитой золотом сумочки сложенный листок.

– Ты, конечно, будешь бранить меня или насмехаться надо мной, если я сознаюсь, что опять украла кое-что с письменного стола моего мужа, – продолжала она.

Лукреция улыбнулась и ответила шутливым тоном:

– Разумеется, тебя следует бранить за то, что ты сделала. Твой муж ведь рассердится, если не найдет этот лист.

– Я положу его на место, прежде чем Лоренцо возвратится домой, – сказала Кларисса. – Смотри, это такой же лист, как те, которые я раньше приносила тебе. Это один из его сонетов. Ах, я так люблю их! Ну почему он сам эти стихи никому не показывает?!

Кларисса развернула листок и прочла стихотворение мужа, не подозревая, что таким образом оно, как и все предыдущие, доходило до той, к кому было обращено.

Лукреция откинула голову на подушках и закрыла глаза: перед ней вставали картины прошлого. Она живо представила себе тот вечер, к которому относилось стихотворение, давний весенний вечер, один из последних перед разлукой. Неужели и Лоренцо не забыл так скоро пролетевших часов их краткого счастья? Голос подруги заставил Лукрецию очнуться от грез.

– Ты всегда старалась развеять грустные мысли, которые я иногда поверяла тебе. И вот опять я думаю о том же. Когда я читаю эти стихи, сочиненные, увы, не обо мне, у меня невольно возникает вопрос: кто же эта женщина, о которой говорит Лоренцо с таким благоговением? Я не могу найти ее в кругу знакомых, и, получается, он знал ее прежде. Ее образ стоит между мною и ним, мешая ему полюбить меня.

Лукреция вздрогнула: она чувствовала, что должна подавить в душе подруги первые ростки недовольства. Следует сделать это не ради Клариссы, но ради Лоренцо, семейное счастье которого основано на доверии и уважении жены.

– Милая Кларисса, – начала Лукреция серьезным тоном, – ты не должна даже сомнения допускать, будто твой муж принадлежит другой. Лоренцо – поэт; его фантазии устремлены в пределы, недоступные большинству людей, чьи мысли слишком приземленные, чтобы подняться выше обыденного. Поэтому мир и жизнь представляются твоему мужу в иной форме, чем нам. Ему сам Бог послал своего ангела в женском образе. Этому ангелу вдохновение придает идеальные и прекрасные очертания, чтобы при воспоминании о нем Лоренцо стремился вперед, к высокой цели. И вот Лоренцо в юности увидел такой образ, принявший определенные очертания, а позднее увидел земное существо, отдаленно похожее на этот образ. Очень отдаленно, но воображение поэта перешагнуло эту пропасть. То есть ты должна понять, что делишь его любовь не со смертной женщиной. Разве Беатриче не сопровождала Данте в его воображаемом путешествии по раю? Разве благородная красота Лауры не внушала нашему второму великому поэту, Петрарке, те песни, которыми мы наслаждаемся? Муза Лоренцо такая же. А впрочем, нет, она – не блестящее солнце, как те. Она – скромная звезда, льющая слабый свет, но достаточный, чтобы поэт сумел выразить в прекрасной форме волнующие его чувства.

Лицо Клариссы невольно просветлело.

– Дорогая, ты умеешь отогнать дурные мысли, иногда осаждающие меня. О, если бы я могла выразить словами, как ты необходима мне!

– Ты сама найдешь путь, когда посмотришь в глаза своему первому ребенку, – ответила Лукреция. – Тогда исчезнут сомнения, мучающие тебя без всякого основания, и ты будешь спокойна и благоразумна.

– Я постараюсь, – прошептала Кларисса.

– И не будешь больше ничего красть со стола Лоренцо? – пошутила Лукреция.

– Нет, нет!

Кларисса опять беззаботно смеялась, обнимая подругу. Больная бессильно упала на подушки, когда удалилась гостья. Губы Лукреции шевелились, а руки сжимали крестик на груди. Девушка молилась за счастье подруги, которая верит ей, и просила у Бога силы всегда остаться достойной этого доверия.