В первый раз за много лет маркиз Ипполито потерял способность работать. Другое, давно забытое им чувство взяло верх: беспокойство о жене, жизнь которой, по словам докторов, находилась в опасности. Маркиз никогда не думал о том, что может потерять Джианину. Теперь в нем внезапно проснулись воспоминания о том времени, когда он сватался к ней, о первых счастливых годах супружества, и Ипполито почувствовал, как же сильно всегда дорожил своей веселой, умной, прелестной женой, и как страшно ему при мысли, что смерть может похитить ее.

Маркиза находилась почти все время без памяти и в бреду. В минуту просветления еще в начале болезни она выразила желание, чтобы за ней ухаживала ее бывшая нянька вместе с приглашенными монахинями, и попросила верную служанку не пускать мужа к ее постели.

– Я бы не хотела, чтобы он видел мои страдания, Марчелла, – прибавила она, – и в бреду я могу говорить вещи, которые огорчат его.

Марчелла утвердительно кивнула. Она обожала госпожу, которую вынянчила на своих руках, и решила добросовестно исполнить обязанности сиделки. Она пускала маркиза к кровати Джианины только тогда, когда больная находилась в спокойном состоянии, и напоминала ему, чтобы тот не волновал ее слишком долгим пребыванием. Но Джианина не узнавала мужа в бреду. Она испуганно отворачивалась от него, и когда Ипполито выходил из комнаты, спрашивала шепотом: «Кто этот чужой мужчина?»

И наоборот – при приближении брата мужа она издалека различала его шаги, когда сиделка еще не слышала их. Федерико присвоил себе право входить к ней несколько раз в день, и Марчелла не смела противиться его повелительному взгляду, приказывавшему ей удалиться в отдаленный угол, когда он подходил к кровати невестки.

Старая служанка часто покачивала седою головой. Уважение к маркизе не позволяло ей верить собственным глазам, перед которыми разыгрывалась почти что сцена измены. «Пресвятая Дева, неужели правда, что молодой маркиз любит мою госпожу, а она, как выдают ее бессвязные речи, не только знает о его любви, но и отвечает на нее?»

Маркиза заметно успокаивалась при прикосновении его руки! Его одного узнавала она из всех окружающих и его имя произносила необыкновенно нежным голосом. Он же прижимал ее горячие руки к губам и тихо говорил ласковые слова, которых Марчелла не понимала, но которые ясно доказывали его беспокойство о больной.

Марчелла находила естественным, что они, оба молодые, красивые, как бы созданные друг для друга, прониклись взаимной любовью. Она удивлялась своей слепоте – как же раньше не заметила этого? – и решила охранять печальную тайну: ни днем ни ночью она не отходила от постели больной, прося Всевышнего скрыть истину от маркиза.

Настал день кризиса; Ипполито Скандиано находил естественным, что брат разделяет его мучительное беспокойство о Джианине, что он в волнении сидит в соседней комнате, чтобы скорее узнать о перемене в ее состоянии. Наконец, когда Ипполито после недолгого отдыха опять отправился к жене, Федерико, не будучи в силах долее выносить ожидания, быстро выбежал из комнаты и направился в сад.

Маркиз вошел в комнату больной; шторы были спущены, и единственная свеча стояла на столе у кровати. Ипполито наклонился к Джианине и внимательно смотрел на ее бледное лицо, казавшееся безжизненным, точно смерть уже коснулась его. Неужели он потеряет ее? О, не может этого быть!

Ипполито горько упрекал себя за то, что не исполнил ее просьбы – посвящать ей больше времени, чем он уделял ей обычно. Ему казалось, будто он ужасно по ней соскучился. Как хотелось ему высказать ей это и в ее просиявшем взоре найти награду!

Больная начала задыхаться и метаться по сторонам. Из уст ее вылетали обрывочные фразы, сначала непонятные маркизу, пока он не уловил в них последовательной мысли.

– Зачем ты удаляешься, дорогой мой? – шептала Джианина. – Сейчас я чувствовала твою близость… теперь ты исчез и тень, пугающая меня, стала между мной и тобой.

Ипполито, желая успокоить жену, дотронулся до ее руки. Джианина испуганно вздрогнула.

– Кто это чужой стоит около меня? – спросила она, открыв глаза и устремив их в пространство. – Рука его холодна… взор его грозит нам погибелью!

Маркиз прикоснулся к ее лбу.

– Джианина, милая, не бойся, – нежно говорил он. – Около тебя я, твой муж!

Больная опять отвернулась.

– Прочь, прочь! – закричала она, отмахиваясь. – Ты не мой муж. Моего мужа я обрела, когда волны поглотили нас… смерть венчала нас… на груди его я проснулась… все то, что было прежде, это тяжелый, страшный кошмар.

Маркиз покачал головой. До чего же странные фантазии преследуют жену, и что значат эти слова в устах Джианины?

Марчелла поднялась со своего места.

– Не лучше ли вам уйти на время, маркиз? – спросила она. – Я боюсь, что ваше присутствие беспокоит донну Джианину.

Ипполито сделал нетерпеливое движение; все его внимание было обращено на супругу, черты которой вдруг преобразились.

– Наконец-то… – прошептала она с улыбкой, – наконец-то я слышу твои шаги… Как ты колеблешься, как ты сомневаешься, переступать ли тебе порог! Не медли, дорогой… Мы ведь умерли… мертвые не знают греха… Где ты, там солнце… вот оно сияет… Наконец-то ты здесь!

Последние слова вырвались у нее радостным восклицанием. Руки ее протянулись к двери. Маркиз тоже невольно обернулся. Между раздвинутыми портьерами стоял его брат, возвратившийся из сада узнать о состоянии Джианины. Он быстро, неслышными шагами приблизился к Ипполито. Царивший в комнате полумрак не позволил младшему брату заметить, как побледнело при его появлении лицо старшего.

– Что с ней? – взволнованно прошептал Федерико.

Маркиз пожал плечами. Напрасно старался он совладать с собой и принудить себя ответить; горло его судорожно сжалось. Он видел, как побледнел и Федерико, объяснивший молчание брата безнадежным положением Джианины. Самообладание покинуло Федерико. Забывая о присутствии маркиза, он в страхе и отчаянии бросился к кровати и, упав на колени, прижал голову в лицу Джианины, громко произнося то, что ему подсказывало его истерзанное сердце. Перепуганная Марчелла старалась образумить его.

– Уходите отсюда, синьор Федерико, – шепотом уговаривала она. – Вы забываете, что не один здесь!

Но руки больной уже обвились вокруг его головы.

– Федерико, – громко прозвучал ее голос, – дорогой мой… Ты мое солнце…

Другая рука опустилась на его плечо. Подняв голову, он увидел перекошенное от гнева лицо брата.

– Прочь, Федерико! – крикнул маркиз. – Здесь не твое место!

Юноша молча хотел повиноваться. Джианина громко вскрикнула.

– Останься, Федерико, – просила она. – Вот он, чужой, опять здесь, его взгляд убивает… рука, холодная рука прикасается ко мне… это смерть… умрем вместе!

Она в страшных конвульсиях упала навзничь; Марчелла почти силою оттолкнула мужчин от кровати.

– Пошлите за доктором! – воскликнула она. – Вы убить ее хотите! Она бредит в горячке. Как вы можете придавать значение ее бреду?

Не время было объясняться. Страх и злоба, зародившиеся в сердце Ипполито, отступили перед опасностью, в которой находилась Джианина.

Явился доктор и не скрыл своего беспокойства.

– Неожиданное волнение, – объявил он, – затруднило кризис.

Вместе с доктором и сиделками Ипполито провел ночь у кровати больной.

Федерико тоже остался. Маркиз не решился настаивать на его удалении, ведь Джианиной овладевал страх каждый раз, когда Федерико намеревался покинуть комнату.

К лихорадочному ожиданию, с каким Ипполито следил за лицом жены, прибавилось мучительное осознание, что присутствие мужа тревожит больную и что вся ее душа стремится к тому, кого до этого дня он любил как брата и как сына.

Около полуночи Джианина сделалась покойнее, а когда настало утро, она заснула крепким сном. С безжизненным, неподвижным лицом выслушал Ипполито сообщение доктора, что Джианина спасена. Он не взглянул даже на жену: он видел только брата, опять упавшего на колени у ее постели и спрятавшего лицо в ее одеяло, чтобы скрыть от присутствующих слезы, в порыве благодарности катившиеся из его глаз.

* * *

Несколько часов спустя в кабинете маркиза братья стояли друг против друга.

– Прости меня, прости… – горячо просил Федерико.

Ипполито мрачно покачал головой.

– Я доверил тебе, полагаясь на твою рыцарскую честь, мое главное сокровище, мою жену. Ты злоупотребил моим доверием. Какого приговора ждешь ты от меня за то, что обманул меня, обесчестил и себя, и меня и погубил несчастную женщину?

– Я не оправдываю себя, брат, – ответил Федерико. – Красота моей невестки очаровала меня. Я любил ее давно, не сознавая этого, пока не понял, что обожание, поклонение прежних лет приняло другую форму.

– И у тебя не хватило силы, сознания долга бежать от искушения? – с горечью произнес Ипполито. – Ты дошел до объяснения с ней, иначе не могло бы произойти то, чему я был свидетелем сегодня ночью!

Федерико опустил голову.

– Сжалься! В тот день, как заболела Джианина, я спас ее от смерти. В минуту волнения у меня вырвалось признание в любви.

– Которая взаимна… что же ты не договариваешь?.. Скажи, пожалуйста, как намерены вы были поступить, если бы я не узнал ваши отношения… что думал ты делать после сегодняшней ночи? – с презрительной улыбкой спросил Ипполито.

– В мучительном страхе последних дней я забыл и думать об этом, но я исполню то, что ты прикажешь. Я уеду отсюда, как намеревался раньше, я покончу с жизнью, если ты потребуешь этого, в искупление своего греха.

– А может, вам будет приятнее, если я умру? – резко перебил маркиз. – Она называла меня чужим, тебя – мужем. Значит, притворством было то, что она называла любовью ко мне, и тебя она любит, а не меня.

– Ипполито, дорогой брат, второй отец мой, не допускай этой мысли, не увеличивай моих мучений. Дай мне, мне одному, искупить мою вину. Будь милостив к той, которую ты сам отдалил, если не можешь простить ее.

– Простить ту, которая должна ненавидеть меня, потому что я… я помеха исполнению ее желаний? Простить ей измену, оскорбление мужа, который никогда, даже в мыслях, не изменял ей?

– Позволь напомнить тебе, Ипполито, не о недостатке любви, но о другом, в чем ты виноват перед женой. Вспомни, как в твоей замкнутой жизни ты часто, слишком часто, забывал о жене, как ты много лет шел своей дорогой ученых занятий, оставляя Джианину одну, с ее горячим, любящим сердцем. Разве не лежит и на тебе вина? Разве нельзя упрекнуть тебя за то, что ты, оставив ее без руководства, сам толкнул ее на погибель?

Лицо маркиза дрогнуло; он почувствовал, что Федерико прав; в голове его мелькнуло воспоминание о том, как еще недавно Джианина просила его удалить брата из Флоренции.

– Я верил в честь и верность избранной мною жены, – мрачно ответил он, – и если бы она доверяла мне и откровенно созналась, что побуждало ее желать твоего отъезда, я мог бы простить ее. Она не сделала этого. Она оставила меня в убеждении, что это каприз, тогда как это была слабость, и эта слабость была так дорога ей, что она не пожертвовала ею, не призналась мне.

– Неужели ты не понимаешь силы страсти? Неужели в твоей холодной душе умерло все, что может волновать человеческое сердце? Убей меня, если жизнь моя причиняет тебе страдание и страх, но суди мягче Джианину. Не забывай того, что твоя рука толкнула ее в пропасть!

Маркиз отвернулся.

– Вы были для меня самыми дорогими существами, и вы причинили мне самые жестокие страдания. Разве вас оправдывает то, что вы не сумели совладать со своими страстями, когда они перешли все границы допустимого? И если я прощу вам позорный обман, разве ваша преступная любовь не останется той же, ежедневно напоминая мне о том, что я потерял и никогда не смогу вернуть? Жена была моею гордостью, так же как ты – моею надеждой, и Господь наказал меня за высокомерие. Я отдал лучшие чувства сердца недостойным людям. Если у тебя осталось хоть немного рыцарской чести, которую я старался привить тебе, она укажет, что ты должен сделать. Она подскажет единственный верный путь. А если ты не найдешь его, я постараюсь забыть, что у меня был брат, и вырву из сердца образ того, кто оказался недостойным моей любви.

Маркиз сделал знак собеседнику удалиться. Федерико колебался и наконец с грустью произнес:

– Прощай, Ипполито.

Маркиз не заметил протянутой руки брата. Федерико медленно опустил ее; он знал, что обычная доброта Ипполито может превратиться в неумолимую строгость, если задета честь.

Когда Федерико выходил из дома, то встретил сиделку Джианины, очевидно, искавшую его.

– Госпожа проснулась и спрашивает вас, – быстро прошептала служанка.

Федерико хотел пройти мимо.

– Я не могу, не смею говорить с ней, – растерянно сказал он.

Марчелла загородила ему дорогу.

– Вы должны пойти к ней, синьор Федерико. Госпожа беспокоится о вас. Я вынуждена была сказать ей, что маркиз все знает. Вы можете себе представить, как она страдает.

Молча дошел Федерико до комнаты больной, у дверей которой Марчелла покинула его.

– Скажите моей госпоже что-нибудь, что может успокоить ее, – попросила служанка, задвигая за ним портьеры.

При входе Федерико слабый румянец появился на исхудалом лице Джианины; она протянула к нему руки.

– Я должна была увидеть тебя еще раз, Федерико, – слабым голосом произнесла она. – Не обманывай меня… Ты покидаешь меня и никогда не вернешься?

– Ипполито вправе требовать этого от меня. Он наказывает меня по грехам моим.

Джианина спрятала лицо в подушку.

– Я также виновата, но почему тогда не разделяю с тобой наказание?

– Нет, нет, дай мне одному искупить наш грех! – с жаром воскликнул Федерико. – Ты менее виновата. Мы, может быть, никогда не признались бы друг другу в нашей любви, если бы я исполнил твое желание – немедленно покинул Флоренцию.

– А было бы это лучше? – спросила Джианина, смотря на него задумчивым взглядом.

Федерико молча боролся с собой, но вдруг руки его обвились вокруг шеи Джианины и губы прошептали у ее уха:

– Нет, Джианина, нет!

Настала тишина; руки маркизы гладили белокурые волосы стоящего на коленях Федерико.

– Возьми меня с собой, – прошептала она.

– Милая, путь, которым я пойду, тернист. У тебя не хватит сил.

– Хватит. Зачем проснулась я сегодня ночью и бредила, невольно выдав тайну? И все-таки я благодарна судьбе за это, так как теперь ты знаешь, что будешь не один.

Федерико крепче прижал ее к себе.

– Я не могу принять твоей жертвы, Джианина. Тебя Ипполито простит со временем, меня – никогда. Его великая и благородная душа признает наконец, что и он виноват перед тобой в том, что удалялся от тебя и лишал тебя того, к чему стремилось твое любвеобильное сердце. Меня же это не может оправдать: от меня он мог ожидать, что я не оскорблю его честного имени поступком, недостойным рыцаря. Неужели ты думаешь, что я смогу жить с сознанием, что брат презирает меня и что он имеет на это право? Я решил умереть. Вот тернистый путь, о котором я говорил. Путь к смерти.

Несмотря на слабость, больная поднялась на постели.

– Если ты хочешь умереть, дорогой мой, то не говори о разлуке. Зачем мне жизнь, которую спасли мне, если я потеряю тебя? Могу ли я надеяться на прощение твоего брата, когда я даже не чувствую раскаяния? Могу ли я прикоснуться к его руке, которая сейчас внушает мне отвращение, потому что она готова толкнуть тебя на смерть?.. И даже если он простит тебя и тем самым подарит тебе жизнь, его милость будет для меня еще ужаснее, так как и она нераздельна с мыслью, что я потеряю тебя…

Слова Джианины смолкли под поцелуями, покрывшими ее уста.

– Ты еще найдешь в жизни утешение, – нежно произнес он. – Я не могу допустить, чтобы ты разделила со мной мой печальный удел. Ты опять привыкнешь жить без меня, как жила много лет до сих пор.

– Да, я жила без тебя и не знала, чего мне недостает. Только полюбив тебя, я знаю, что долее не могу выносить такой жизни. Какова бы ни была моя дальнейшая жизнь, она будет казаться мне серой и бессмысленной. Возьми меня с собой! Я ничего не прошу, кроме этого, и я буду благословлять час, когда мы вместе расстанемся с жизнью. Вместе!

– Ты не можешь идти со мной, дорогая моя. Ты разве не чувствуешь, насколько слаба после болезни?

– Твои руки достаточно сильны, чтобы донести меня до порога смерти, как однажды вырвали у нее, а у меня достанет силы держаться за тебя. Хватит ли у тебя сил покинуть меня, не дав слова, что ты исполнишь мою просьбу?

Джианина опять притянула к себе Федерико.

– В нескольких шагах от нашего сада спускается терраса к реке, где стоит гондола, на которой ты часто катал меня по вечерам. Ты все еще колеблешься, милый мой? Смотри, я не боюсь. Наше горе слишком велико, чтобы ему нашлось место на земле, и нам остается только перенести его в беспредельную вечность.

Лицо Федерико приняло решительное выражение.

– Ипполито назовет меня трусом, если я буду медлить. Сегодня же ночью, Джианина, это должно совершиться.

– Хоть сейчас, если ты хочешь.

Портьеры зашевелились. Марчелла осторожно вошла в комнату.

– Простите, что я мешаю, госпожа, – почтительно сказала она, – но я боюсь, что синьор Федерико слишком долго задержался у вас. Это вредно для вашего здоровья, да и маркиз может узнать об этом.

Федерико медленно поднялся на ноги.

– Я вернусь сегодня вечером, – обратился он к служанке, – а до тех пор буду находиться в монастыре Святого Франциска. Донна Джианина прикажет тебе то, что желает, и ты должна беспрекословно повиноваться ей.

Марчелла удивилась приказанию: она всегда повиновалась своей госпоже, готова была ради нее принести величайшую жертву. Преданность по отношению к вынянченной ею Джианине была настолько велика, что служанка теперь не порицала преступную любовь своей госпожи, хоть поначалу испытала ужас, когда узнала.

Старая Марчелла чувствовала только сожаление, глядя на несчастных, которые обнимались, не обращая внимания на ее присутствие, и не могла преодолеть невольной дрожи, охватывавшей ее при мысли о разгневанном маркизе. С сегодняшней ночи он знал об этих недозволительных отношениях, и служанка до сих пор еще видела пред собой грозное, дикое выражение лица, когда маркиз сидел у кровати жены. Скажет ли он жене что-нибудь, станет ли упрекать? Во весь этот день маркиз ни разу не вошел в комнату Джианины и даже не прислал узнать о здоровье своей супруги. Он заперся в кабинете, куда потребовал и обед. Прислуга неслышно сновала по устланным толстыми коврами коридорам. Казалось, что в доме лежит покойница, а не выздоравливающая, как констатировали доктора.

Настала ночь. Марчелла сидела на своем месте около госпожи, когда Джианина, проснувшись от легкой дремоты, выразила желание немедленно одеться. Старуха испуганно взглянула на нее; ей представилось, что у больной опять начался бред.

– Открой окно, – приказала маркиза. – Воздух свеж и чист. И мне кажется, будто я никогда не видела таких прекрасных звезд.

– Куда вы, синьора? – с беспокойством спросила Марчелла. – Еще не скоро вы настолько окрепнете, чтобы выходить в сад. Подумайте, только вчера у вас была лихорадка.

– Ты разве забыла, что сейчас придет синьор Федерико? Я обещала ему, что он понесет меня в сад; я хочу быть готова к его приходу.

– Но теперь в саду сыро…

– Повинуйся, пожалуйста, Марчелла. Мне душно в комнате, я должна выбраться отсюда на свежий воздух, а под охраной Федерико я в безопасности.

Марчелла неохотно исполнила приказание. Она причесала роскошные волосы Джианины, облачила ее в свободное платье, а сверху накинула плащ.

Маркиза, взглянув на себя в зеркало, также потребовала, чтобы служанка нарумянила ей бледные щеки и подкрасила губы, а затем Марчелла надела на свою госпожу самые лучшие драгоценности из шкатулки.

– Сегодня я обязана быть красивой, как никогда прежде! – убежденно сказала Джианина.

Опираясь на руку верной служанки, маркиза дошла до кресла и в изнеможении опустилась на него.

– Оставь нас одних, когда он придет.

Старуха не успела ответить, как услышала в саду шаги Федерико. Она удалилась в ту минуту, когда он входил в комнату. Федерико был очень бледен, но совершенно спокоен, когда приблизился к Джианине.

– Я сдержал слово, – сказал он. – Пришел за тобой, если ты не изменила своего решения.

– Можешь ли ты сомневаться! Если бы ты был в состоянии уйти без меня, ты бы не любил меня.

Ни слова больше не было произнесено между ними. Федерико поднял Джианину на руки и покинул с ней дом, направляясь через сад к выходу.

– Ты один раз уже нес меня так, когда вырвал из бездны, куда я бросилась, спасаясь от тебя, – сказала она.

Он страстно поцеловал обращенное к нему лицо молодой женщины.

– Мы должны были расстаться тогда, – ответил он, – теперь же мы идем навстречу вечному соединению.

Они достигли террасы, внизу которой у берега стояла гондола. Федерико с Джианиной вошли в нее. Его рука по-прежнему крепко обвивала ее стан, когда он отстегивал цепь и, взяв одно весло, оттолкнул лодку.

– Спокойна ли ты, милая? – спросил он.

– Да… даже больше… я счастлива, – прошептала она.

– Жена моя!

Легкий челн достиг середины реки и медленно поплыл по течению. Весло в руке Федерико едва касалось поверхности, и отражавшиеся лучи месяца серебристой бороздой бежали за лодкой.

На берегу рисовались очертания домов и дворцов, и из садов неслись отдаленные звуки песен и музыки… Затем и они умолкли, во мраке исчез город; река катила волны между полей и лугов, унося легкий челн, которому не суждено было возвратиться.

Никто не знает, утонула ли лодка. Не было найдено ни обломков суденышка, ни тел, которые речная вода обычно выносит на берег рано или поздно. Доподлинно можно сказать лишь то, что влюбленные, отправившись в это путешествие, не торопились расстаться с жизнью. Они ясно понимали, что теперь соединились навсегда и никто их не разлучит.

Федерико и Джианина стремились подольше насладиться этим новым для них состоянием единства и не хотели, чтобы смерть отобрала у них ни одной минуты чистого безграничного счастья, пока оно еще длится. А затем они, возможно, осознали, что уже мертвы для всех своих родных и знакомых и поэтому незачем умирать.

Вся Флоренция посчитает Федерико и Джианину мертвыми, ведь перед отплытием они ясно выразили свое намерение, проявили свою непреклонную волю. Они отправились в путешествие, чтобы никогда не возвратиться. Но не значит ли это, что теперь они свободны от оков семейного долга и тягостных обязательств? Зачем умирать? Вместо этого можно продолжать плыть до тех пор, пока лодка не пристанет к некоему гостеприимному берегу, а великолепные драгоценности, надетые на Джианину, можно было продать, обеспечив себе скромное, но достойное существование на долгие годы вперед.