Двор новобрачных Лоренцо и Клариссы Медичи возвратился во Флоренцию. Юный Лоренцо управлял делами республики вместо отца, вел совещания с синьорией, принимал иностранных государей, часто удостаивавших город своим посещением, и, старательно поддерживая старые отношения, постоянно завязывал новые, которые могли служить к выгоде государства или рода Медичи.

Несмотря на молодость, Лоренцо Медичи обладал верным политическим чутьем, рано созревшим умом и хладнокровием, обеспечивавшим успех в делах. Кроме этих достоинств, судьба щедро наградила его иными дарованиями, благодаря которым юному правителю суждено было утвердить славу своего города и сделать его первенствующим в области науки и искусств, так что Флоренция затмила величием даже вечный Рим.

Лоренцо Медичи приобрел бы известность, даже если бы не стоял на такой высоте. Его поэтическое дарование, обширные знания, постоянно развиваемые в обществе умнейших людей, глубокое понимание искусства и неутомимое прилежание сделали бы его и без внешних преимуществ выдающимся человеком, славой своего народа. Теперь же они служили только лишним украшением богато одаренной жизни Лоренцо.

Двор Медичи был похож на двор царствующего правителя. Как во всех знатных домах, так и у Лоренцо ежедневно собирались ученые, художники, поэты, пользовавшиеся его расположением. В последующие десятилетия не было почти ни одного сколько-нибудь известного человека, который в ранней молодости не пользовался бы покровительством семейства Медичи. И здесь честолюбие юного Лоренцо следует похвалить, ведь благодаря желанию возвысить род Медичи он не пренебрегал ни одною отраслью науки и искусств, – во время его правления представители каждой могли быть уверены в милостивом поощрении и щедрой поддержке.

Немногие часы, посвящаемые друзьям, Лоренцо не всегда проводил в приятных беседах. Часто во время или после обеда в доме являлись посетители с просьбами, не терпящими отлагательств, и Лоренцо находил время удовлетворять всех. Это обстоятельство заставляло удивляться мудрого Якопо Пацци: юный Медичи находил время для всех, но не для старого знакомого! Ведь с некоторых пор Лоренцо избегал вступать с Якопо в долгие беседы, и даже несколько раз уклонился от ответа на вопрос относительно результатов объяснения с Ферранте Саграмора.

– Я сообщу вам нечто сегодня же, если вы желаете, – нетерпеливо ответил Лоренцо, когда Якопо Пацци опять напомнил ему об обещании наказать неаполитанца. – Но сейчас не могу. Зачем вы выбрали такое время, когда я окружен гостями, при которых вы едва ли желаете говорить о ваших семейных делах?

– Я очень сожалею, государь, – обиженно ответил Пацци, – что выбрал такой неудобный час. Но когда я спрашивал вас на прошлой неделе, вы или находились в совете синьории, или мне говорили, что вы принимаете иностранных послов.

– Так и было в действительности, – заметил Лоренцо. – Не сердитесь, что у меня так мало времени для друзей. Вы знаете, какую тяжесть положил отец на мои юные плечи; долг и послушание повелевают безропотно нести ее. Но успокойтесь, я поговорю с вами, как только уйдут гости. Давайте слушать теперь, о чем спорят Фичино и Полициано так горячо, точно обсуждают новое учение веры. Марсилио, расскажите нам, о чем вы так оживленно беседуете?

– Мы обсуждаем вопрос, который при вашей счастливой юности должен быть вам близок, – ответил ученый. – Синьор Луиджи Пульчи и Ландино рисовали нам картину истинной любви, а синьор Анджело и я находим их взгляды неверными.

– Неужели, Луиджи Пульчи? – воскликнул Лоренцо. – От вас, такого великого поэта, я мог ожидать, что вы имеете верное представление о любви. Что вы сказали такое, чем прогневали моего уважаемого учителя и друга?

– Я говорю, светлейший государь, – ответил Луиджи Пульчи, – что внешняя красота не нужна, чтобы пробудить истинную любовь. Гармония, связывающая сердца, основывается более на согласии душ, дополняющих одна другую.

– А я, – воскликнул Анджело Полициано, – утверждаю, что какая-нибудь красота, душевная или телесная, необходима, чтобы вызвать более горячее чувство, и что любовь возникает прежде, чем станет понятно, существует ли взаимное согласие душ.

– Того же мнения и я, – заметил Марсилио Фичино. – Самая сильная любовь часто возникает между самыми непохожими душами, и их слепая страсть даже сильнее той, которая знает причины своего происхождения.

– Я все-таки остаюсь при том мнении, что с понятием о любви нераздельно связано понятие о красоте любимого существа, – горячо принялся спорить Анджело Полициано.

– Только понятие, мой милый друг. В этом вы совершенно правы, – заметил Луиджи Пульчи. – Вы уже на шаг приблизились к моему мнению о бесполезности красоты, так как сами признаете, что вашему ослепленному взгляду часто может казаться прекрасным то, что другие находят отвратительным и некрасивым. Единственная истинная красота, это та, которая навеки привязывает нас и не меняется с внешней привлекательностью. Она сияет изнутри, освещая лицо вечной прелестью, может быть, для одного только человека, для любимого, и эта красота души есть верный залог высшего счастья в союзе любящих сердец.

– Позвольте мне, господа, хоть и младшему за столом, высказать свое мнение, – сказал Лоренцо, черты которого оживились, как всегда, когда затронутый предмет интересовал его. – Вся наша жизнь – это вечный поиск недостижимого, постоянное стремление и разочарование, поэтому тот, кто хочет познать истинную любовь, вынужден сознаться, что она состоит из неудовлетворенного стремления к красоте, с детских лет вложенного в наше сердце. И если мы находим соединение совершенной красоты в лице и душе любимой женщины, то начинаем видеть такую же красоту в других предметах, возвышаться до добродетели, которая представляет собой стремление к высшему проявлению красоты, к божеству, нашей конечной цели.

Луиджи Пульчи и Христофоро Ландино молчали, невольно задумавшись над возвышенным объяснением Лоренцо. Марсилио Фичино с сияющим взором обратился к своему любимому ученику, которому когда-то читал лекции в университете:

– Верно и умно, – сказал философ. – Лишь тот может быть уверен, что заслужил высшую награду жизни, кому достается любовь совершенной женщины, но только избранным дается познать ее божественную красоту.

Лоренцо продолжал:

– Необходимое условие такой любви двояко: во-первых, предмет любви должен быть один; во-вторых, любовь должна быть постоянна. Некрасивое и порочное отталкивает того, кто искренно и благородно любит, и потому он может платить взаимностью только такому существу, которое кажется ему воплощением благородства.

– И вы думаете, государь, – заметил Ландино, – что изображенная вами женщина может встретиться многим из нас? Полагаете, что мы не вынуждены довольствоваться меньшим, чем то, о чем мечтали в юности?

Улыбка, смягчившая суровые черты Лоренцо, скользнула по его лицу. Взгляд его, точно не замечая присутствовавших, устремился куда-то в пространство.

– Я согласен, – сказал юный Медичи, – что немногим из нас удается найти существо, которому святые чувства сердца принадлежали бы всегда в земной жизни и в жизни вечной. И немногие женщины наделены способностью и силой привязать к себе мысли, чувства, желания мужчины. Если кому из смертных досталось это счастье, то он покорно должен склонить голову под другими ударами судьбы. Ему было дано то, чем боги оделяли только своих любимцев, и луч солнца вдвойне освещает его путь.

Еще при начале разговора все поднялись со своих мест; Лоренцо стоял окруженный гостями, восторженно слушавшими его, когда он почувствовал легкое прикосновение к своей руке. Рядом стояла Кларисса с серебряной фруктовой вазой в руках.

– Вы забыли десерт, супруг мой, – робко произнесла она. – Позвольте мне напомнить вам: я сама выбрала для вас фрукты.

– Благодарю вас, Кларисса, за ваше внимание к моим привычкам, – ответил Лоренцо. – Простите, что в споре с нашими учеными и поэтами я не заметил вас.

Лоренцо не мог бы нарочно придумать ничего, что в эту минуту сильнее огорчило и оскорбило бы Клариссу.

Она стояла недалеко от мужа, когда тот излагал гостям свои возвышенные взгляды на любовь, а он открыто признался, что даже не заметил ее.

Значит, не к ней относились его слова, не о ней он думал, говоря их. Ваза в ее руках задрожала, глаза наполнились слезами, но Кларисса из гордости поборола волнение. Только горечь осталась на сердце, и жене Лоренцо представилось, будто душевная рана, которую она получила при вступлении в свой новый, блестящий, но холодный дом, незаметно расширилась.

Когда Лоренцо через несколько минут хотел опять обратиться к супруге, Кларисса уже исчезла, и это не удивило его. Она обычно удалялась после обеда, так как знала, что ее муж вел деловые беседы с кем-либо из присутствовавших гостей.

Лоренцо тоже покинул образовавшуюся вокруг него группу поэтов и художников, сделав знак Якопо Пацци следовать за ним в соседнюю комнату. Пацци обиделся бы, если бы еще раз отложили разговор с ним.

В соседнем покое, где никого не было, обстановка располагала к беседе.

– Теперь я к вашим услугам, благородный друг, – обратился Лоренцо к своему гостю с обычной ласковой снисходительностью. – Прошу вас сказать, чем я могу помочь вам.

– Государь, меня поражает ваш вопрос, – возразил Якопо. – Не вы ли сами обещали мне потребовать ответа у вероломного иностранца, обманувшего мою дочь? Не вы ли обещали наказать его за оскорбление? А между тем я видел его несколько дней тому назад в вашей свите. Кажется, вы намереваетесь послать его с почетным поручением в Урбино?

– Это может казаться вам несправедливым, – спокойно ответил Лоренцо. – Я действительно намеревался наказать его, если бы нашел его виновным. Но я не нашел этого, по крайней мере не в той степени, как вы предполагаете, и не вижу основания лишать его своей милости и расположения, которые он заслужил своим рыцарским духом и благородством.

Якопо сдвинул брови.

– Вы, кажется, склонны и его низкий поступок в отношении моей дочери объяснять благородством? – резко спросил он. – Или, может быть, он сказал вам что-нибудь в свое оправдание?

– Сообщила вам Валерия, что же именно препятствует ему исполнить свое страстное желание жениться на ней?

– Нет, она упорно отказывается, а я не хочу принуждать ее.

– А вам самому не приходило в голову, какая может быть неустранимая причина поведения графа Саграмора?

– Я слишком мало знаю его жизнь и характер, – с досадою произнес Якопо, – чтобы делать какие-либо предположения.

– Ну, так, может быть, лучше, чтобы вы узнали, – решительно перебил его Лоренцо. – Он женат и потому не может располагать собой.

Якопо Пацци некоторое время в оцепенении смотрел на Лоренцо и наконец воскликнул:

– Он женат? Негодяй!.. И он посмел приблизиться к моей дочери, посмел обманом добиться ее любви и только тогда, когда невозможно было дольше скрывать, открыл истину? Будь он здесь, я мечом пронзил бы его за злодейство!

– Успокойтесь, синьор Якопо, – с достоинством произнес Лоренцо. – Я не вполне оправдываю поведение Ферранте относительно вашей дочери, но примите во внимание его годы, от которых нельзя ожидать того благоразумия, рассудительности и силы воли, какие приобретаются в таком зрелом возрасте, как ваш.

– Во всяком возрасте, и даже в самом юном, – с раздражением сказал Якопо, – я требую от человека, чтобы он оставался верен своей чести и долгу относительно других. Если бы я украл имущество у кого-нибудь из граждан, меня назвали бы преступником. А как назовете вы того, кто крадет у неопытной девушки счастье ее жизни, ее честное имя? Весь город знал, что он добивался взаимности Валерии и что я из любви к дочери скорее поощрял, а не отвергал его ухаживания.

– Поверьте мне, что я всем сердцем жалею вас и Валерию, но не все еще потеряно и желания вашей дочери, также как и Ферранте, могут через некоторое время осуществиться.

– Может быть, граф намерен отравить жену, чтобы избавиться от нее и оказать честь моей дочери, прося ее руки?

– Нет, – спокойно произнес Лоренцо, не обращая внимания на его насмешливый тон. – Я предложил ему ходатайствовать у святейшего папы, чтобы он объявил недействительным его брак, к которому его принудили низким обманом.

– Избавьте себя от труда, государь, – холодно ответил Якопо. – Я и тогда не отдам за него Валерию.

– Вы сейчас говорили, что ради дочери готовы принести жертву, а когда я указываю вам возможность устроить дело желанным образом, вы противитесь этому.

Глаза старика засверкали.

– Я просил вас, государь, вступиться за поругание моей чести не для того, чтобы вымаливать у этого лицемера милости – свадьбой восстановить запятнанную репутацию моей дочери. Я надеялся, что вы накажете его за нечестный поступок, так как мольбы Валерии связали мне руки и не позволяют самому осуществить месть. Но ваше отношение к делу, известие, что этот человек женат, заставляют меня отказаться и от того и от другого. Моим зятем не может быть человек, обманом завладевший сердцем невинной девушки.

– Я не хочу придавать значения вашим резким словам, – строго произнес Лоренцо, – и только ради Валерии напоминаю вам, что ваше упрямство грозит зайти слишком далеко. Никто не может чувствовать себя несчастнее графа Саграмора, оттого что он не может исполнить своего долга относительно любимой девушки. С ним тоже поступили несправедливо, и, если он найдет хорошего заступника, святейший папа, имеющий право соединять и разлучать, без сомнения, возвратит ему свободу.

– Он может воспользоваться ею, как ему угодно, – ядовито произнес Пацци. – Мой дом и мое сердце никогда не откроются для него.

– Боже мой! – нетерпеливо воскликнул Лоренцо. – Неужели счастье вашей дочери имеет для вас так мало значения?

– Я сомневаюсь, чтобы порядочная женщина могла быть счастлива, будучи женой человека, скрывшего от нее истину в самом серьезном вопросе жизни, – заметил Якопо. – Он должен был сообщить ей и мне обстоятельства своей жизни прежде, чем добиваться ее взаимности. Тогда он, наверное, не завладел бы сердцем Валерии. Для моей дочери найдется другой, лучший жених, и я постараюсь излечить ее от нынешнего тяжелого горя.

Лоренцо пожал плечами.

– Вы господин в вашем доме и над вашею дочерью, – холодно произнес он. – Я жалею, что не мог помочь вам.

Когда Якопо Пацци некоторое время спустя вышел из дворца, то встретил на улице своего племянника Джованни.

– Я был несправедлив к тебе, когда ты однажды высказал мне свое мнение о Медичи, – с горечью произнес старик. – Я беру свои слова обратно. Их не связывает с нами теплое участие к тому, что мы переживаем. Они думают только о собственной карьере и делают только то, что им выгодно. Я думал до сих пор, что у нас и у тех, кто называется нашими друзьями, даже родственниками, должны быть общие враги. Лоренцо научил меня обратному.

– Он не захотел, вероятно, наказать своего нового любимца, неаполитанца, оскорбившего ваш дом? – спросил Джованни. – Я предполагал это. С некоторых пор Лоренцо осыпает его щедрыми подарками и всячески отличает, а банк Медичи получил приказание выдавать графу денег, сколько бы тот ни потребовал, чтобы он мог жить соответственно своему положению.

– Вначале он притворился передо мною возмущенным поведением иностранца, обманувшего доверие нашего дома, а затем позорно отступил, – мрачно проговорил Якопо. – Если бы я сам взялся наказать обманщика, я был бы теперь покойнее.

– Поручите это мне, дядя. Я буду драться за вас, так как Саграмора едва ли выступит против старика.

Якопо пожал протянутую ему руку.

– Да будет так, как ты предлагаешь, – сказал он. – Тебе я поручаю наказать этого злодея, а ты можешь рассчитывать на мою помощь и услуги, когда бы они ни понадобились тебе.

* * *

Валерия Пацци сидела у окна своей комнаты, наклонившись над изящным вышиванием, когда отец вошел к ней. Он несколько минут молча смотрел на дочь, огорченный происшедшею в ней переменой: щеки ее побледнели, лицо приняло грустное выражение.

– Валерия, – нежно позвал Якопо Пацци.

Девушка подняла глаза и почтительно встала навстречу отцу, поцеловавшему ее в лоб.

– Ты так углубилась в работу, дитя мое, что не видела и не слышала, как я вошел, – продолжал он. – Покажи, на много ли подвинулся покров, предназначенный для алтаря благочестивых сестер в Монтичелли.

Якопо подошел к окну, возле которого стояли пяльцы Валерии с начатой работой, изображавшей на шелковом фоне аллегорические фигуры, взятые из Священного Писания, – любимая работа знатных женщин пятнадцатого столетия.

– Ангел с лилией в руках и вчера, кажется, был настолько же вышит, – заметил старик после паузы. – Моя дочка работала сегодня не очень прилежно.

– Да, отец, вы имеете право бранить меня, – смущенно ответила Валерия. – Работа не идет сегодня: я два раза уже распарывала лилию.

Якопо Пацци нежно положил руку на голову дочери.

– Значит, твои мысли были не о работе, – серьезно проговорил он. – Они уносятся от того, что должно было занимать тебя, и останавливаются там, где ты видишь одно горе. Сознайся, дитя мое, мне кажется, я читаю это по твоему лицу.

– Да, я сознаю свою вину, дорогой отец, а вы будьте ко мне снисходительны, как всегда были, – тихо возразила девушка.

– Я не могу ни упрекать тебя, ни требовать, чтобы ты так скоро забыла удар, нанесенный твоей едва расцветшей жизни. Только одно я могу спросить у тебя после того, как узнал то, что он открыл тебе уже слишком поздно: любишь ли ты еще недостойного обманщика, так низко поступившего с тобой, и тоска ли по нему так убивает тебя?

Валерия подняла опущенные до сих пор глаза.

– Люблю ли я его, отец? – задумчиво произнесла она. – Я сама не знаю, любовь ли это или ненависть. Но я не была бы вашей дочерью, если бы не помнила наставления, которое получила от вас и которое поддерживает меня в тяжелые минуты, посланные мне Богом. Оно помогает мне бороться против чувства, говорящего часто в пользу его. Святая Мадонна услышит мои мольбы и поможет очиститься от греха, который я невольно совершила, желая завладеть чужим мужем.

– Не ты виновата, мое бедное дитя, а между тем ты уже наказана за этот грех. Будь же мужественна, дочь моя, не поддавайся горю, стань выше его, исполняя долг и заботясь о тех, кто беднее и несчастнее тебя.

Валерия бросилась в объятия отца.

– Я готова всю жизнь свою посвятить этому, – сказала она, – я хочу поступить в монастырь Монтичелли, как сделала ваша племянница Мария.

Якопо погладил ее по волосам.

– В твои годы рано приходить к такому решению, – ответил он. – Время излечивает более тяжелые раны, чем твои, а для скорейшего излечения я хочу увезти тебя на некоторое время, чтобы ты забыла преследующие тебя здесь воспоминания и впечатления, которые будут причинять тебе страдание, даже если он, неаполитанец, удалится отсюда, как приказал ему его государь. А чтобы ты убедилась, что никто не расположен к тебе более отца, ты поедешь не одна. Давно уже я собирался еще раз взглянуть на чужие края: мы поедем во Францию, а если скитальческая жизнь надоест нам, мы в Авиньоне найдем вторую родину. Это прелестное место, и там живут мои друзья, которые рады будут нас видеть.

– Вы ради меня хотите покинуть Флоренцию, отец? – воскликнула Валерия. – Я едва верю этому. Вы всегда говорили, что для вас нет места дороже родного города.

– Бывают случаи, когда самые любимые места становятся ненавистными, – ответил Якопо. – Не ты одна побуждаешь меня уехать отсюда, хотя нет жертвы, которой я не принес бы, чтобы видеть тебя опять веселой и беззаботной. Итак, готовься скорее к отъезду; я сейчас же отдам необходимые приказания.

Якопо прижал на несколько секунд голову дочери к груди и спросил наконец тихим голосом:

– А что, если тот, чье имя я никогда больше не желал бы произносить при тебе, осмелится еще раз приблизиться к тебе с уверениями в своей любви? Как ты тогда поступишь?

– Я постараюсь помнить, что происхожу из благородного рода, на имени которого никогда не было ни одного пятна, и что я ваша дочь, – твердо ответила Валерия. – Это может вам быть ручательством, что я не позволю растоптать свою гордость и честь.

Глаза старика затуманились слезами.

– Да благословит тебя Господь, мое дорогое дитя, – сказал он, – и да пошлет мир душе твоей.