В следующие дни тяжелая и гнетущая атмосфера воцарилась в доме Скандиано. Джианина чувствовала свою неправоту перед Федерико, сознавала свою вину в том, что, желая утихомирить душевную бурю, принуждала себя к холодности, глубоко огорчающей его.

Федерико же объяснял ее ненависть гордостью оскорбленного достоинства и не смел приближаться к Джианине. Один маркиз не утратил своего обычного спокойствия. Он считал ссору жены с братом лишь капризом со стороны Джианины и не придавал этому значения. Если вследствие ее раздражения Федерико хочет поехать на время в Феррару, пускай едет; если же останется, то доброе сердце Джианины скоро смягчится. Ипполито не желал утруждать свою голову подобными размышлениями, так как более чем когда-либо был занят своими учеными трудами. Он не видел и того, что румянец на щеках его жены побледнел в последние дни, глаза ее сделались тусклы, движения медленны. Зато Федерико все видел и часто останавливался на ней взглядом, быстро отворачиваясь всякий раз, когда Джианина замечала это. Чего юноша ожидал от нее? Она не желала его общества, не позволяла сопровождать себя во время прогулок верхом, не училась иностранным языкам; широкая пропасть, образовавшаяся между ними, грозила с каждым днем еще больше расшириться.

«Но почему Джианина сама так страдает? – задавал себе вопрос Федерико. – Если она считает себя правой, наказывая меня за чувства, невольное выражение которых вызвало ее негодование, то откуда эта тихая грусть, наполняющая все ее существо вместо прежней веселости?» Он боялся найти ответ, а между тем эта неотвязная мысль преследовала его.

После долгого колебания Федерико решился принять предложение герцога Эрколе д'Эсте и лениво начал свои приготовления к отъезду. Еще немного времени, а скоро несколько часов остается ему провести под одной крышей с Джианиной… Может быть, так лучше… К чему бы это привело?

Настал канун отъезда. На следующий день Федерико рано утром должен был покинуть город. Ипполито при этом известии глубоко огорчился, а Джианина не вышла к обеду. Она пожаловалась на недомогание, которое, однако, не помешало ей приказать оседлать лошадь и отправиться на прогулку за город.

Федерико знал ее любимую дорогу вдоль Арно, ведущую к горам. Он был уверен, что Джианина изберет ее. Предчувствие не обмануло его. Когда через полчаса он выехал на дорогу, следующую причудливым изгибам реки, то увидел вдали медленно ехавшую с опущенной головой всадницу и через несколько минут был рядом с ней.

Джианина ответила на его почтительный поклон едва заметным наклоном головы, и ее холодный вид ясно говорил, что она не желает беседовать.

– Простите, донна Джианина, – тихо заговорил Федерико, – что я нечаянно попался на вашей дороге. И скажите, очень ли вам будет неприятно, если я немного проедусь с вами.

– Дорога, где мы встретились, открыта всякому, – ответила Джианина. – Я не могу вам запретить, если вы выбрали ее для прогулки.

Юноша покраснел от обиды. Нет, нет, как сурово ни обращается эта женщина с ним, он должен говорить с ней в последний раз!

– Вы стараетесь сказать мне какую-нибудь колкость, как привыкли в последнее время, – сказал он. – Если вы действительно стараетесь, то я вынужден сказать вам правду. Не случай привел меня к вам навстречу, а стремление, чтобы вы выслушали меня.

Джианина избегала взглянуть на него.

– Разве у вас не было для этого времени дома? – холодно спросила она.

– Нет, Джианина, потому что из-за вашего обращения со мной я не смел приблизиться к вам.

– Здесь, значит, где нас не видит ни одна живая душа, вы обрели мужество, которого вам недоставало до сих пор? – насмешливо произнесла она.

– Пожалуй. Но, прежде чем я перейду к делу, позвольте мне напомнить вам, что завтра рано утром я покину вас на неопределенный срок.

Джианина отвернулась.

– Я знаю, – прошептала она.

– Вы желали этого, и хоть вы ни мне, ни моему брату не открыли настоящей причины, мы оба отнеслись с уважением к вашей воле, и я уезжаю, чтобы мое присутствие в вашем доме не оскорбляло вас больше. Я даже не имею права требовать, чтобы вы сказали мне, за что гоните меня. Поэтому я как милости прошу: скажите, чем я так тяжело провинился перед вами, и не отсылайте меня без вашего прощения.

Он замолчал, ожидая ответа. Джианина несколько секунд находилась в нерешительности, не зная, что сказать.

– С вашей стороны дерзко так приставать ко мне, – произнесла она наконец. – А если я и теперь откажусь дать вам пояснения, которых вы просите?

– Тогда я не перестану просить вас, – мягко и вместе с тем настойчиво проговорил он. – Зачем вам скрывать это от меня, вам, бывшей всегда ангелом доброты? Как бы чужд я ни был теперь для вас, неужели вы забыли то время, когда я называл вас матерью и в детском увлечении боготворил вас? Мне казалось, что в дальних краях у меня истерлась из памяти ваша красота, ведь я был почти мальчиком, когда уехал от вас. Но с тех пор, как я опять стал видеть вас, то ежедневно открывал для себя новые грани вашей красоты, Джианина, возвышенной и одухотворенной благодаря благородству вашей души.

– Молчите, Федерико, молчите! – резко перебила его маркиза. – Неужели вы думаете, что мне приятно слушать подобные признания? Зачем мне знать о том, как вы наблюдали за мной? Если вы это хотели сообщить мне, то я должна сказать вам, чтобы вы держали результаты своих наблюдений при себе.

– Вы никогда бы не узнали, как чарующе действовало на меня ваше присутствие, – с горечью ответил Федерико. – Я не хотел оскорбить вашей женской гордости, но боюсь, что не сумел совладать с собой. За что бы вы иначе вдруг стали ненавидеть меня, готового умереть за вас, если бы вы потребовали? – чуть слышно договорил он.

Федерико ехал рядом с молодой женщиной. Его умоляющие глаза искали ее взгляда.

– Я любила вас, когда вы жили у нас мальчиком, – произнесла она холодным тоном, – но никакая любовь не может продолжаться до конца жизни. Так и мои чувства охладели, и вы правы, утверждая, что я ненавижу вас.

– Джианина, возможно ли это? – воскликнул он, пораженный. – Вы ненавидите меня за то, что я признался вам, как… как я люблю вас?

О, мучительное и осчастливливающее признание! В голове Джианины все спуталось, перед глазами плыли красные круги.

– Да, я ненавижу вас! – резко выкрикнула она. – Я ненавижу вас, как заключенный ненавидит золотистый луч солнца, напоминающий о недоступной свободе! Я ненавижу вас потому, что вы, будто весна, ворвались в мое зимнее одиночество. Я ненавижу вас, как счастливый ненавидит счастье, достающееся другому. Я ненавижу ваше радостное лицо, смеющиеся губы, не знающие страданий и неосуществившихся желаний. И я мечтаю стать покойной и довольной, когда не буду больше видеть вас!

Федерико при ее странных словах немного подался назад. От внезапно осенившей его догадки лицо его побледнело.

– Джианина, дорогая, милая! Вы, кажется, нездоровы и потому произносите странные речи, похожие на горячечный бред, – сказал он. – То, что в вас говорит, не ненависть, а другое, в чем вы не решаетесь признаться себе.

– Вы насмехаетесь надо мной, дерзкий? Слишком долго я слушала вас. Немедленно оставьте меня. Я хочу одна вернуться домой.

– Я ни на шаг не отстану от вас.

– Так есть другое средство избавиться от вашей навязчивости! – воскликнула Джианина вне себя. – Чтобы вы не смели хвастаться вашей победой над моим сердцем!

В эту минуту они подъехали к самому берегу Арно, круто спускавшемуся вниз. Прежде чем Федерико угадал ее намерение, Джианина быстрым движением повернула коня и бросилась к реке. Последовал прыжок, тяжелое падение, всплеск воды.

– Прощай! – раздалось среди волн, почти скрывавших коня и всадницу.

Федерико отчаянно вскрикнул, но сейчас же овладел собой. Он быстро соскочил с коня и не рассуждая бросился следом за Джианиной, прежде чем речные воды поглотят ее.

Джианина при падении выскользнула из седла. Над водой показалось ее малиновое бархатное платье. Федерико удалось схватить его, и он поплыл, держа лишившуюся чувств женщину над водой. Проходивший мимо сторож виноградников помог ему вытащить ее, и несколько минут спустя Федерико стоял на коленях перед спасенной Джианиной, с бесконечной благодарностью смотря на нее. Сторож тронул его наконец за руку и сказал:

– Не оставляйте ее так долго в мокрой одежде. Здесь свирепствуют жестокие лихорадки. Пойдемте в мой дом. Жена лучше нашего позаботится о вашей даме.

Со своей бесконечно ценной ношей на руках Федерико следовал за проводником к недалеко стоявшему чистенькому домику, где приветливая молодая женщина встретила их с изумлением и словами соболезнования. С ее помощью Джианину положили на постель.

– Хорошо бы и вам переодеться в сухое, – говорила жена сторожа при этом, обращаясь к знатному гостю. – Доменико даст вам свою праздничную одежду. Я между тем раздену вашу жену, чтобы она не простудилась от холода.

«Вашу жену?!» Федерико быстро отвернулся, чтобы скрыть румянец смущения на лице.

– Позовите меня, как только она спросит, – приказал он, уходя в соседнюю каморку переодеваться.

Джианина скоро пришла в себя. Солнце светило сквозь сплетения ветвей дикого винограда, разросшегося за окном. Как она сюда попала? Около ее постели стояли чужая деревенская женщина и юноша, одетый как крестьянин на ярмарку, в котором Джианина с изумлением узнала Федерико.

Ошеломленная маркиза произнесла вполголоса его имя и увидела, что он сделал знак крестьянке выйти из комнаты. Юноша упал на колени у постели Джианины, и маркиза не оттолкнула его, когда он заключал ее в объятия и, рыдая от волнения, прижал ее голову к своей груди. Что случилось после падения в волны?.. Несмотря на слабость, Джианина отстранилась, чтобы посмотреть ему в лицо.

– Мы умерли, Федерико? – чуть слышно прошептала она. – Значит, теперь не грех, если я скажу, что я люблю тебя?

Она не слышала, ответил ли он ей. Она вдруг почувствовала, что его губы горят на ее устах, и между поцелуями услышала слова безумной страсти.

– Как мы сюда попали, Федерико?

Тот с любовью смотрел на нее.

– Ты хотела найти спасение в объятиях смерти. Спасение от самой себя, от нашей любви, – ответил он. – Но я вырвал тебя из лап смерти. Теперь ты моя.

Память возвратилась к Джиаиине. Женщина в ужасе вскрикнула и сделала попытку освободиться из его объятий.

– Боже… что же со мной стало?! – воскликнула она.

Федерико не отпускал ее.

– Джианина, будь милосерда, – просил он, – забудь, о, хоть на короткий миг забудь о том, что разделяет нас. Позволь мне после стольких мучений еще раз услышать твое признание, что ты любишь меня.

Джианине казалось, что страшное утомление отняло у нее все силы. Ее блуждающий взгляд остановился на лице юноши.

– Я люблю тебя, Федерико, – шептала она. – Да простит мне это Господь… Чем была моя ненависть, как не слабой попыткой защититься от тебя?

Лучи заходящего солнца еще раз заглянули в обвитое виноградом окно и озарили красноватым светом мрачную комнату. Букет цветов в углу перед маленькой статуей Святой Марии распространял почти одуряющий аромат… Джианина сомкнула отяжелевшие веки… Ведь все то, что она переживает, только сон?.. Розы в углу как будто растут. Вот они простирают ветви к ее постели. Благоухающие цветы склоняются к ней… Капли росы падают на лицо. А может, это ее собственные слезы?.. Слезы блаженства и стыда орошают ее щеки. Их не могут осушить даже поцелуи Федерико.

Снаружи раздался голос крестьянки. Федерико отворил дверь. Жена сторожа вошла со стаканом горячего вина.

– Я принесла это подкрепиться вам и вашей жене, – сказала она. – Испуг может повредить ей еще больше, чем падение. Как же это произошло? Мой муж сказал, что вы оба ехали верхом.

Федерико взял предложенный стакан с вином и, подняв голову Джианины, поднес его к ее губам, стараясь между тем дать хозяйке возможно более правдоподобное объяснение.

Крестьянка несколько раз покачала головой; она, очевидно, не сомневалась в истине его слов.

– Вашего коня мой муж поймал и поставил в стойло, – сказала она. – А вот лошади, на которой была синьора, нигде не видно. Может, лошадь утонула, а может, выбралась на другой берег.

– Она и не нужна нам сейчас, – возразил Федерико. – Донна Джианина не в состоянии ехать верхом. Если мы не найдем здесь носилок, мне придется взять ее на свою лошадь.

– Доменико сходит к кому-нибудь из соседей или, может быть, вы сами желаете?

– Нет, нет, я боюсь хоть на минуту оставить мою жену одну.

Крестьянка нашла это естественным. Ей нравилось, что красивый, знатный господин, только что подаривший ее мужу полный кошелек серебра, так заботится о жене.

Сторож показался у двери, и Федерико вышел потолковать с ним о том, как доставить больную в город. Жена сторожа осталась с Джианиной, чтобы помочь ей переодеться.

– Ваше чудесное платье, благородная госпожа, едва ли просохнет сегодня, – говорила она при этом. – Скажите мне, куда принести, и вы получите все в целости.

– Это не нужно, – ответила Джианина. – Вы можете взять все это себе и продать, если хотите.

Крестьянка всплеснула руками.

– Это прекрасное, шитое серебром платье я могу взять себе и это тонкое белье?.. Не может этого быть! И ваш супруг, наверное, не согласится.

– Он сам вам подтвердит это. У меня много таких платьев.

– Ваш муж, должно быть, не только добрый, но и богатый, – заметила жена сторожа. – А как он любит вас! Если бы вы видели, как он беспокоился, когда нес вас сюда без чувств, и как благодарил Бога, что вы еще живы! Да, да, ангелы на небесах должны радоваться, когда такие хорошие люди сходятся вместе и так любят друг друга.

Простосердечные слова довольной женщины заставили болезненно сжаться сердце Джианины. Она поняла, что Федерико назвал ее своей женой, чтобы не вызывать никаких подозрений у хозяев сельского дома. Теперь же ее огорчало, что пришлось обмануть этих простых людей.

С помощью хозяйки Джианина переоделась в крестьянское платье и бессильно опустилась на стоявшее в комнате деревянное кресло. В голове стучало, и ноги подкашивались.

Федерико вернулся и улыбнулся, увидев преображение возлюбленной.

– Ты была бы прелестной пастушкой, – сказал он, наклонившись к ней. – О, если бы мы оба были бедны и жили в такой же хижине, имея вместо богатства только право принадлежать друг другу!

Джианина склонила голову на его плечо.

– Если бы мы умерли вместе, это была бы прекрасная смерть, – тихо прошептала она. – Помнишь, как в стихах у великого Данте? Согрешившие влюбленные не разлучаются даже в аду.

Юноша ничего не ответил. Джианина была спасена, и он мог держать ее в объятиях. Смерть еще не имела права на эту дорогую жизнь, и он был счастлив.

Жена сторожа приблизилась к ним.

– Носилки готовы, господин. Вам надо поторопиться домой. Ваша жена, кажется, больна.

– Джианина, дорогая, милая, ты очень страдаешь? – с испугом спросил Федерико.

Она покачала головой и, успокаивая его, добавила:

– Нет, нет, не бойся, я только устала, страшно устала.

Отказавшись от помощи хозяйки, Федерико взял на руки Джианину.

«Он, вероятно, недавно женился на этой прелестной даме, – думала крестьянка, – как влюблен он в нее!» Она заметила, как тот во время короткого пути от крыльца до носилок несколько раз украдкой целовал «свою супругу» и очень долго укладывал поудобнее на временном ложе. Крестьянка со вздохом подумала о своей тяжелой, трудовой, однообразно текущей жизни. Как счастливы богатые, которым ничего не надо делать, а только жить для удовольствий и любви!

* * *

Маркиз с сожалением выслушал рассказ о случившемся с его женой несчастии, и, вероятно, происшествие не имело бы для него такого значения, если бы ночью его не разбудила служанка Джианины известием, что ее госпожа серьезно заболела.

Ипполито отправился в комнату жены. С горящим лицом и бессвязной речью Джианина металась на постели. Тотчас позванный врач сказал, что у маркизы лихорадка, оставался при больной несколько часов, прописал различные средства, которые должны были дать облегчение, но бесполезно.

Маркиз рано утром направился в комнату брата, который в волнении несколько раз приходил осведомиться о здоровье Джианины.

– Ты хотел сегодня ехать в Феррару, – сказал Ипполито. – Остаешься ты при твоем намерении, несмотря на то, что моя жена тяжело заболела?

Федерико изменился в лице; он не смел взглянуть брату в глаза.

– Я считаю своим долгом не оставлять тебя одного, – тихо проговорил юноша, и ему казалось, что по дрожанию его голоса Ипполито угадает, какая причина заставляет отложить отъезд.

Маркиз в беспокойстве о жене не заметил волнения Федерико, а, может быть, приписал его естественному сочувствию.

– Благодарю тебя, – просто ответил Ипполито, – я знаю, что с твоей поддержкой я легче перенесу испытание, посылаемое мне Богом.