Ипполито Скандиано немного удивился, увидев на следующее утро, когда он был особенно занят разрешением трудной задачи, входящую в кабинет маркизу. Последние месяцы он усиленно работал над своими учеными трудами, и Джианина редко посещала его. Он не подозревал, что оскорблял ее, прося сокращать свои посещения, и теперь привык не видеть ее.

В нынешний раз Джианина тоже заметила, что пришла некстати. Однако она решила действовать вопреки этому обстоятельству.

– Я боюсь, что помешала твоим занятиям, Ипполито, – сказала она. – Но я хотела узнать, как ты себя чувствуешь. Мы не виделись два дня. Ты разве не желаешь знать, как я их провела?

Маркиз рассеянно перелистывал сочинение, недавно полученное для просмотра от Христофоро Ландино.

– Я заранее знаю, что в гостеприимном доме наших друзей ты приятно провела время, – ответил он. – Разве может быть иначе? Медичи всегда прилагают все старания, чтобы развлечь и доставить веселье своим гостям.

Опять тот же равнодушный, безучастный тон! Сказанные слова – как пустой звук, как будто их смысл непонятен даже говорящему. Джианина нетерпеливо оправила складку на платье.

– Там было весело и оживленно, да, ты прав, – возразила она, – но не об этом я пришла говорить с тобой.

– О чем же, Джианина, чего нельзя было бы отложить до обеда? К сожалению, я должен тебе заметить, что время мое занято и для пустых разговоров у меня нет лишней минуты.

Губы Джианины дрогнули.

– Я знаю, что у тебя нет времени для меня, и поэтому избавлю тебя от пустых разговоров, как ты их называешь. Вопрос, который я хотела задать тебе, касается твоего брата, сообщившего мне, что он недавно получил приглашение в Феррару. Зачем ему отказываться, когда там ему представится, может быть, больше выгод, чем здесь, во Флоренции? И отчего ты не употребишь своего влияния, чтобы убедить его принять это предложение?

– Влияние, которое я обязан был оказывать на младшего брата, стало излишним с тех пор, как Федерико сделался мужчиной. Я никогда не откажу ему в советах, если он спросит, но не буду стараться влиять на решения, которые он должен принимать по своему усмотрению. Молодой человек вроде Федерико пробьет себе дорогу на родине так же хорошо, как и за границей. И Медичи расположены к нему не менее, чем д'Эсте. Я не вижу повода отсылать Федерико, если он доволен занятым им здесь положением.

– Но он изнежится в роскоши, отличающей наш двор, – заметила Джианина. – Беспредельное богатство Медичи, Пацци и других знатных фамилий заставляет всех вокруг вести жизнь роскошную, расточительную, что вредно влияет на здешнюю молодежь.

– Твои доводы недостаточно веские, чтобы из-за них удалить Федерико, – сказал Ипполито, невольно улыбнувшись. – Придворная жизнь в Ферраре скоро не будет отличаться от нашей. А богатство моего брата и наследника дает ему возможность и там и здесь покупать все, что ему вздумается. Он храбр, великодушен и легко усваивает все хорошее, отметая дурное. Я не боюсь за его будущее.

Джианина крепко сжала кулаки. Да, ее муж прав – не существует ни одного серьезного основания принудить Федерико удалиться, если он сам не захочет. А между тем она должна придумать такое основание, чтобы спасти себя и его!

– Тебе будет тягостно его отсутствие? – спросила она после паузы.

– Конечно, – спокойно ответил Ипполито. – Ты знаешь, какое удовольствие и радость доставляет мне его присутствие.

– Вот поэтому я и желала бы, чтобы он опять покинул нас, – кокетливо сказала Джианина. – Мне кажется, ты любишь его больше, чем меня, и это меня огорчает.

– Глупости, Джианина, что за ребячество! Если я не посвящаю тебе все свое время, как в первые годы после свадьбы, то вспомни, что мы уже старые супруги. Нет, нет, старые не по годам, как говорит мне твой укоризненный взор. Ты стоишь, как сияющее летнее утро, около меня, уже приближающегося к закату жизни. Я просто хотел сказать, что мы уже давно в браке. Время страсти прошло.

– О, не прикрывай твоего охлаждения ко мне светскими любезностями! – с горечью возразила Джианина. – Исполни лучше мое желание, пошли Федерико в Феррару к герцогу, и тогда я не буду роптать, что твои осенние чувства веют на меня ледяным холодом.

– Я не понимаю… Значит, это не беспокойство о его судьбе, а твое желание, чтобы мой брат покинул нас?

– Да.

– Объясни мне это странное желание.

– Ты не спросил бы объяснения, если бы по-прежнему доверял твоей жене. Ты был бы убежден, что она не может требовать неразумного.

– Значит, это каприз с твоей стороны. А я думал, что ты настолько расположена к нашему приемному сыну, что тебе не может прийти в голову выгонять его из дома, в котором он будет со временем господином. Разве он совершил относительно тебя проступок, требующий подобного наказания?

– Нет.

– Может, он недостаточно почтителен к тебе, жене брата, которую обязан благодарить за любовь и заботы прежних лет? Разве он непочтителен и неблагодарен?

– И этого нет.

– В таком случае к другим недостаткам молодости ты должна относиться снисходительнее. Многое, что нам не нравится, проходит с годами, и надо остерегаться осуждать слишком поспешно.

Джианина молчала, не решаясь сказать мужу, что делает необходимым отъезд Федерико. Она боялась признаться, что Ипполито может потерять жену, если не исполнит ее просьбы. Честь его дома, покой его и ее сердца зависят от решения, к которому она стремится принудить его!

– Значит, ты ни в коем случае не станешь отправлять брата в Феррару? – спросила она глухим тоном.

Ипполито не заметил устремленного на него взгляда, полного страха. Он уже склонился над работой, сожалея в душе, что потратил полчаса на такие пустячные, как ему казалось, объяснения.

– Я уже сказал тебе, дорогая моя, что не вижу для этого оснований, – ответил он, и нетерпение прозвучало в его голосе. – Если ты настаиваешь, я поговорю об этом с Федерико, но принуждать его не стану.

Джианина поняла, что муж хочет кончить разговор. Она медленно выпрямилась, гордо подняв подбородок.

– Ты раскаешься, – прошептала она, уходя.

Ипполито уже не слушал. Дверь хлопнула как-то очень громко, но маркиз не подозревал, что в эту минуту решил свою судьбу и судьбу дорогих ему людей.

Между тем Ипполито не хотел оскорблять Джианину, отказать ей в исполнении ее желания. Когда после обеда домашние разошлись отдыхать, он вспомнил о странном требовании жены и решил поговорить с братом. В своей покойно-мягкой манере Ипполито передал Федерико свой разговор с супругой, задав и брату вопрос, не оскорбил ли он чем Джианину.

Этот вопрос причинил Федерико почти такое же мучение, какое он испытал накануне от резкого обращения Джианины.

– Я не могу припомнить, чтобы сделал хоть что-нибудь, могущее оскорбить маркизу, – возразил он. – Но и я с изумлением и огорчением замечаю, что ее расположение ко мне обратилось во враждебность.

– И эту враждебность, которой я также не могу объяснить, считаешь ты достаточным основанием, чтобы опять покинуть нас? – спросил Ипполито. – Джианина, видимо, желает этого, несмотря на мои тщетные старания образумить ее.

– Покинуть вас?

Тень пробежала по красивому лицу юноши.

– Тебе тяжело освоиться с этою мыслью, – с участием продолжал ученый, – и я с грустью думаю о том, что тебя опять не будет рядом со мной. Я сам не знаю, что побуждает Джианину предъявлять мне подобное требование. Вы были добрыми друзьями, и я радовался этому. Если ты не можешь припомнить никакого проступка, может быть, ее раздражение пройдет. Может, через несколько дней она будет смеяться над тем, на что сердится теперь.

– Ипполито, я даю вам честное слово, что я не знаю за собой никакой вины, – ответил Федерико, – но если она непременно желает, чтобы я уехал, то я… я повинуюсь…

Федерико не знал, отчего так тяжело и нерешительно сходили слова с его языка. Маркиз взял его руку.

– Я думаю отложить решение на несколько дней, – успокоительно произнес он. – Апрельская погода и женские причуды изменчивы. Может быть, еще все уладится и ты останешься у нас, как хотелось бы этого мне.

Маркиз удалился в кабинет. Федерико остался в саду, где происходил разговор с братом, и начал медленно ходить по аллее.

Итак, нечто непонятное, ужасное, тяготившее его со вчерашнего дня, обрело четкие очертания: расположение Джианины, бывшее его самым дорогим и святым воспоминанием, превратилось в ненависть. Джианина требует, чтобы он покинул ее дом. Федерико привык повиноваться ей с того далекого времени, когда называл ее матерью. Он не мог отказать ей в исполнении ни одного ее желания. И на этот раз он тоже покорится ее приказу и уедет… Уедет!.. Как странно, как сурово звучит этот приговор! Опять пройдут годы, в течение которых он не увидит ее прекрасного лица, не услышит ее серебристого смеха и ласковых слов, с которыми она всегда обращаясь к нему. И неужели он расстанется с ней, не помирившись, не уничтожив вставшей между ними тени?

Федерико чувствовал, что не в силах сделать этого. Его влекло к Джианине… к ее ногам, хотелось обнять ее колени и воскликнуть: «Забери у меня солнце, отними у меня свет луны и звезд, но только себя одну не забирай, потому что ты для меня свет всей моей жизни!»

Федерико вздрогнул. Сам он произнес эти безумные слова или их шепнул ему чужой голос? Вкрадчивый голос змея-искусителя? Праведный Боже, до чего он дошел!