Во время очередного посещения Черемшанки, как всегда остановившись у Красновых, я решил проехать по староверческой улице. Была суббота. Надежды побеседовать с кем-то из людей тайги не было. Тем не менее, не теряя времени даром, – может, повезет, – я медленно покатился на своей «Окушке» по знакомым лужам, ямам и кочкам мимо все тех же гусей, поросят, телят и безразличных собак в известном направлении. Казалось, бесцельная поездка изначально грозила пустой тратой времени. Старообрядцы – народ трудолюбивый, каждый день на счету. Летом – особенно. И все же мне повезло! С интересом рассматривая быт сельских тружеников, я вдруг увидел строившийся дом, а рядом с ним – молодого, не более тридцати лет парня с густой, пышной бородой. Без сомнения, это был достойный представитель старообрядцев. В руках парень держал топор, тесал на чурке какую-то палку, необходимую в работе при строительстве дома.

Я подъехал к нему, остановился рядом. Парень оставил работу, обратил на меня свое внимание, стал с интересом рассматривать незнакомого «человека с ветру». Заглушив двигатель машины, я по-дружески поприветствовал его. Он ответил мне таким же добрым словом, выслушал мою вступительную речь и, как это всегда бывает у старообрядцев, скромно и участливо предложил свою помощь.

– Что со мной разговаривать про старые времена?! – пожимая плечами, ответил Дима (мы представились друг другу сразу после приветствия). – Я толком ничего не знаю… только по рассказам. А вот отец мой… знает больше. Он в свое время был у Лыковых.

Одна лишь фамилия – Лыковы – вызвала у меня радость. Вот так дела! Стараясь не спугнуть удачу, осторожно, будто боясь выпустить из рук трепещущего полуторакилограммового хариуса, с дрожью в голосе я спросил о своем желании:

– А можно ли мне с ним познакомиться?!

– Да почему ж нельзя? – просто ответил Дмитрий и, воткнув в чурку топор, легкой походкой направился к дому напротив. – Сейчас позову!

Большой, просторный крестовый дом Федора Ивановича Колабина стоял на пригорке через дорогу. Направленные во все стороны света окна придавали ему привлекательный вид. Внешний вид дома многое рассказал о его хозяине. В Сибири о таких усадьбах говорят: «Веселое место. Солнышко гуляет в избе весь день». А если хозяин любит простор и свет, значит, у него и душа добрая. Многочисленные постройки «рассказали» о крепкой хозяйской руке, а стоявшая возле усадьбы сельскохозяйственная техника – об основных занятиях.

Мои предположения скоро подтвердились. Прошло не больше минуты времени после того, как Дима скрылся за воротами усадьбы, а я уже видел спешащего ко мне Федора Ивановича. Твердая, плотная постановка ног, движения тела и напряженное положение рук «подливали» в мое сознание «кипяток» и подсказывали: кто передо мной. Охотника можно отличить по походке. Человек тайги ставит ногу плотно и мягко, сразу на всю ступню. Поэтому его шаги едва слышны. Так могут передвигаться только те, кто очень долго ходил на лыжах и по пересеченной местности. С годами в сознании у людей тайги вырабатывается рефлекс самосохранения. Охотник может в долю секунды переставить ногу в другое, безопасное место, если вдруг почувствует под собой пустоту, или наоборот, острый предмет. Он знает: если с ним что-то случится, ему никто не поможет.

В отличие от городского мужика человек тайги держит свой корпус устойчиво, слегка подавшись вперед. Руки его всегда «закреплены» в слегка согнутом состоянии. Отчего так получается? Держать корпус ровно, слегка подавшись вперед людям тайги помогают мышцы спины, живота и так называемые «крылья» по бокам тела, развитые опять же от длительного передвижения по пересеченной местности с котомкой за спиной. А руки не болтаются потому, что эта привычка выработана от постоянного поддерживания каких-то предметов при передвижении: ружья, лямки от котомки, таяка для постановки капканов, топора или просто посоха… Вот такой твердой, плотной, уверенной походкой в окружении внуков и сына Дмитрия шел к машине Федор Иванович Колабин, И у меня не было сомнения, что он – профессиональный охотник.

Выглядел он обыкновенно. Среднего роста. Кряжист. Большая густая борода. Ровный нос, внимательные глаза. А жизненный опыт отпечатался резкими, как лыжня в глубоком снегу, морщинками. На вид ему было лет пятьдесят – пятьдесят пять. Однако это была лишь «видимая сторона медали»: староверы всегда выглядят моложе своего возраста.

Мы познакомились. Я вкратце изложил цель своего визита, предложил уделить мне минут двадцать – тридцать своего внимания. Пусть не сегодня, потому что это была суббота, а в какой-то другой день. На что Федор Иванович согласился: сегодня и сейчас. Но сначала попросил:

– На берег поедем. Там у меня хозяйство.

Довольный, я быстро завел машину, свернул с улицы в проулок и выехал на берег Казыра. Любопытствующая группа сопровождения в лице Димы и внуков незамедлительно последовала вслед за нами пешком.

На берегу у Федора Ивановича действительно была приостановлена работа. Мы подъехали к недоделанному срубу. Федор Иванович из кругляка рубил новую летнюю кухню-времянку. С удовлетворением осмотрев место строительства, все ли на месте, он обратил свое внимание ко мне.

Все еще волнуясь от неожиданной удачи, путаясь в словах, я какое-то время не мог определиться с мыслями. Но потом, собравшись с духом, изложил свою просьбу:

– Федор Иванович! Вот вы… я вижу, уважаемый человек. Не могли бы вы рассказать что-то из истории Черемшанки… может, какие-то байки… забавные истории. Или у вас были случаи, достойные описания?!

Недолго думая, Федор Иванович поведал мне историю про нечистую силу, приключившуюся с ним в тайге.

– Здесь, в Гуляевке, у нас нечисть какая-то завелась. Люди пропадают, никто найти не может. Лет восемь назад было. Пошли дед с бабкой за клюквой осенью на болото. И исчезли бесследно: потерялись. Их долго искали, ко мне приходили мужики. Я подсказывал им, где искать, но они так никого и не нашли. Так вот, – многозначительно посмотрев на меня, продолжал он, – эти дед с бабкой в декабре, перед Новым годом пришли ко мне на избу!..

– ?! – не понял я.

– Да. У меня охотничий участок в верхах Казыра, ниже Базыбайского порога. Так вот, я в декабре еще соболя на участке бил, когда дед с бабкой «приходили». Снегу было больше двух метров высоко в горах. А они шли без лыж! Я вечером в избушке сидел, все бытовые дела сделал, чай пил. Слышу, собака за дверью заскулила, в двери лапой стала царапать, просилась впустить. Я еще удивился, она у меня никогда в избе не бывает, постоянно в прихожке на лапнике спит. Открыл дверь, она шасть без спросу под нары! Шерсть дыборем, хвост – между ног, скулит и на дверь смотрит. У меня, бывает, иногда волки проходят. Ну, думаю, волков испугалась, пусть сидит. Сам вышел на улицу с ружьем, фонариком посветил по кустам: нет никого. Вернулся, закрыл дверь, сел дальше чай допивать. А собачка все скулит! Вдруг слышу, за стеной снег под ногами скрипит. Идет кто-то! А погода хорошая была, морозец, ни снегу, ни ветерка. Далеко слышно. Шаги все ближе, но без лыж. Я еще удивился, как по такому снегу можно без лыж идти?! Вроде двое идут. Подошли к дверям. Голос раздался: «Ну, вот мы и пришли! Федор, встречай гостей». – «Кто такие?» – спрашиваю, но на улицу не выхожу. «Ты же нас знаешь! Мы – из Гуляевки! И мы тебя хорошо знаем. Ты сено косишь, землю пашешь. Встречай гостей!» – «Нечего делать у меня! Избушка маленькая, некуда», – говорю, а у самого ноги трясутся. Я уже понял, что дело тут нечистое. Ружье в руки взял, на дверь направил. Они не отступают, просятся. Но дверь не открывают. Так переговариваемся. Они снаружи, я внутри. Бабка говорит деду: «Ну и друг у тебя! А ты говорил, впустит. Мы тут стоим, замерзли, а он дверь не открывает! Чаем не напоит, не накормит». Я их гоню: «Идите отсюда! У меня поесть нечего, все съел. Завтра домой ухожу». Они там перепираются друг на друга: «Дед! Ты первый заходи!» – «Нет, бабка, ты!..» – «Я не пойду. У него там собака и ружье. Видишь, на нас стволы наставил?!» Я от страха пошевелиться не могу: как она могла меня через дверь видеть?!

Сколько так продолжалось, не помню. Может, минут пятнадцать диалог происходил такой. Видят они, что я их не впущу, стали ругаться. «Ну, – говорят, – сейчас ты тут и так сдохнешь!» И резко вдруг метель поднялась! Засвистело за стеной, завыло! Хлопья снега летят ко мне в прихожку. Там, на веранде, летом медведь мне сломал окно. Я вместо него целлофан навесил. Этот целлофан трепещет, рвется. Полная изба дыма, через трубу давлением нагнало: ни вздохнуть, ни охнуть! Я в уголок на нары забился, сижу с ружьем в руках. Думаю, стрельнуть надо. Да только что толку? Только дверь испортишь, хуже будет. Долго так буря продолжалась. Потом потихонечку стихать стало, улеглась метель. Дым из избы постепенно вышел. Я еще дров в печку подкинул, опять на нары присел. Понятно, что у меня так ночь и прошла без сна. Какой тут сон?

Вот, наутро стал я выбираться на улицу, а не могу. Сени полностью снегом затрамбованы, дверь даже не шелохнется. Пришлось через окошко выбираться. Вылез я кое-как на улицу, смотрю и удивляюсь. Вокруг избушки на метр снега нет до земли, все вихрем вымело и в сени полностью забило! А на недалеком расстоянии, метров пять-семь от избы, все пихтушки в кухте стоят. С них ничего не сдуло. И под ними – никаких следов, снег чистый, нетронутый, будто и не было никого. Взял я лопату, стал из сеней снег убирать да с крыши скидывать. Он такой плотный был, что я за весь день кое-как верандочку очистил. Ночь опять ночевал без сна, наутро ушел на путики. На эту избу вернулся только через неделю. На зимовье все было как до ухода, ничего не тронуто. А вот в речке, там, где я воду беру, метра четыре до проруби и сама полынья снегом заметены, будто опять вихрь прошел. А как он мог пройти, если остальная тропинка от избы к реке хорошо мною натоптана, не завалена?! Пришлось опять в руки лопату брать. Откопал тропку, полынью пробил, дальше стал промышлять. Думал, еще какие козни будут, однако все на этом кончилось. Ничего больше не было. Не приходили ко мне больше дед с бабкой.

Только вот после этого случая у меня каждый год случаются подлянки! Как будто подкарауливают в тайге. На следующий год после этого случая пришел осенью на верхнюю избушку, стал порядок наводить. Шадаки (лесная пищуха) по всей избе натаскали сена, на окна и стол нагадили. Я со стола, с нар весь мусор вымел веником на пол, чтобы выкинуть на улицу. А доски-то на полу все колотые топором да клином, везде задиры. Стал я мусор руками сгребать да на улицу выкидывать – и занозу себе засадил в ладонь! А заноза большая, примерно с карандаш толщиной. Я ее сначала вытащить так и не смог, с ней ходил, покуда она сама не вышла. А в тайге, сам знаешь, вода, грязь. Работать надо. А у меня рука опухла как барабан, болит. Ни топорик в руку взять, ни капканчик насторожить, веточку не сломить. Так до конца сезона (три с половиной месяца), до декабря и мучился.

…Нынче вот, в прошедшем сезоне, осенью, тоже был случай. У меня изба на одной стороне Малого Китата, а путик – на другой. Надо через речку ходить, а вода хоть и небольшая, чуть выше колена, но холодная и быстрая. Свалил елку с берега на берег. Сучки обрубил. С боков ствола небольшие тычки оставил, чтобы ногу можно было ставить. Стал переходить на другую сторону. В руках палка, за спиной котомка. Иду потихоньку, палкой в дно упираюсь. А елка небольшая, от каждого шага трясется. Вот уже почти реку перешел. А она качалась, качалась, да еще тряхнулась. Я не удержался – бряк туда, в речку, поплыл вниз по течению. Встать не могу, вода прет. Чуть ниже по реке те ветки, что я с елки обрубил, воду подпрудили, затор образовали. Там вообще глубже стало. Думаю, если меня туда затянет, я назад никак не выберусь. Хорошо, рядом со мной палка плыла. Я ее схватил да как-то смог опереться, встал да к берегу подошел. Опять же, на сушу вылезти не могу: снега уже около метра было! Одежда вся мокрая, коробом взялась. Кое-как разгреб снег, вылез! Пока до избушки по снегу брел, едва не замерз.

Потом уже тут, на Казыре, под лед провалился на лыжах по грудь. Кое-как выбрался. Хорошо, рядом была избушка Миши Белова (Кедровая яма) да в ней дрова и спички. Я всю ночь печку топил, сушился. Мише Белову записку написал, как дело было. Потом утром дрова наготовил да дальше пошел. Вот такие у меня происшествия случаются каждый год, подлянки, одним словом. И все это в аккурат после того, как ко мне дед с бабкой приходили. Вот как эти действия или явления объяснить?!

Кроме деда с бабкой за последние годы Костя Попеляев потерялся. Он, как бы сказать помягче, был без семьи и без занятий. В избушечке вон на нашей улице жил. Друзья у него какие-то были, приезжали из города, рыбачили зимой, жили на береговой избушке на Казыре. Они порыбачили и ушли, а он остался. И так и бесследно, непонятно куда и где исчез. Другой мужик был, Витя Х. В тайге постоянно жил. Но про него говорили, что он был нечист на руку: избы охотничьи шерстил, капканы чужие проверял, продукты и имущество у охотников воровал. Он тоже где-то исчез, его так и не нашли. В этом случае можно предположить, что ему «помогли» мужики потеряться… Но это только предположение. Еще один мужик, Олег, фамилию не помню, из Козульки приехал. Но он изрядно употреблял горячительные напитки. Возможно, чертики стали ему мерещиться или «белочку поймал». Был он с товарищами на болоте, клюкву собирали. Опять же – на болоте! Вытащил нож, говорит: «Вон, тут неподалеку лось ходит, пойду я его зарежу, мясо будет!» Ушел – и с концами. Даже следа не нашли. Далее – Серега Фунтиков. Пошел сюда за Можарку на охоту. Его на машине подвезли к речке Можарке, он реку перешел, к избушке пошел, а шофер уехал. Через неделю к нему отчим приехал. Смотрит – на той стороне рюкзак лежит, как его неделю назад Серега положил, шофер видел со стороны, собаки рядом с рюкзаком лежат, а его нет! Искали его долго, кажется, пятнадцать мужиков. Надеялись, что вороны «покажут». Но так ничего и не нашли. Ни вороны, ни собаки не помогли, ни какого-то следка от Сереги не осталось! Куда подевался?! Неизвестно!

Далее рассказываю. В Таятах пацан лет двенадцати пошел с родителями на гору Синюху за черникой. Другие люди с ними были, паломники, представители веры Виссариона. Когда они ягоду собирали, разделились на две группы. Вот, значит, родители думали, что сын с той группой, а те думали, что пацан – с родителями. Пронадеялись друг на друга. А мальчишка куда-то отошел в сторону, да, видно, и заблудился. Много охотников его искали, вертолет долго летал, но его так и не нашли… И нынче уже было. Из Петропавловки тоже один пошел в лес – потерялся! Знаю, здесь неподалеку медведица с медвежатами ходит, я ее несколько раз видел. Но она не могла на него броситься, потому что дружелюбно настроена. Увидит человека, сразу уходит и детей своих уводит. Вот такие дела у нас тут творятся! Как объяснить все эти беды?! – внимательно посмотрев на меня, будто спрашивая, с тревогой в голосе заключил Федор Иванович. Но я не мог ему дать хоть какого-то объясняющего ответа.

После этого наступило время поговорить о родовых истоках. На поставленный вопрос Федор Иванович отвечал сдержанно, предварительно подумав над каждым своим предложением. В сравнении с моей предыдущей собеседницей Ефросиньей Егоровной Кокориной история его молодости была гораздо скромней. У каждого свои взгляды на жизнь, и с этим надо считаться. Краткая биография приблизила нас к еще одному важному вопросу беседы. Но обо всем по порядку.

– Родился я на Верхней Каспе, – вспоминая прошлые годы, продолжил свой рассказ Федор Иванович (речка Каспа впадает в реку Кизир выше поселков Кордово и Журавлево Курагинского района). – Вся наша семья оттуда. Дед там золото мыл, отец оттуда на фронт уходил. Деда хорошо помню, как он охотился, лис, колонков, соболей ловил. Может, глядя на него, и я к этому ремеслу потянулся. С детства возле деревни зайцев в петельки ловил да рябков стрелял. Как побольше стал, глухарей на токах добывал. В те времена глухаря много было, не то, что сейчас: неделю ходишь и ни одного не увидишь. Так было до армии. Когда я в армии отслужил, так мы с матерью в Абазу переехали: после указа на «запрет на частную промывку золота» из поселка стали люди разъезжаться кто куда. Там я устроился на работу в геолого-разведочную партию. На работе ребята рассказывали занимательный случай. Это еще было до войны. Там рядом с Абазой есть поселок хакасский – Кубайка. Один дед-хакас пошел на охоту. В логу добыл глухаря. Домой пришел, начал теребить, зоб разрезал, а там – золото! Он взял лоток, пошел в тот ложок, стал мыть и нашел большие запасы россыпного золота. И там в его честь назвали поселок Кубайка. Открыли золотые прииски: Изас, Анзас, Большой Анзас, Малый Анзас. И везде золото есть. Вот как бывает!

Пока Федор Иванович говорит, мысленно прорабатываю следующий вопрос. Когда Федор Иванович умолкает, выждав некоторую паузу, стараясь не застать его врасплох, спрашиваю об Агафье Лыковой. Тот спокойно, будто пересыпая из одной руки в другую горсть кедровых орешков, начинает вспоминать годы тридцатилетней давности.

Прежде чем представить на читательский суд личные встречи Федора Ивановича с Лыковыми, вставлю в текст несколько абзацев, посвященных семье старообрядцев. Эти строки я нашел в Интернете, когда набрал в поисковике три слова: «Хакасия. Агафья Лыкова». Ох, уж я вам скажу! Какой популярностью в нашей стране и за рубежом пользуется сибирская отшельница! Просто диву даешься. У кого есть желание, можете посмотреть сами. И все же упомяну несколько разрозненных фактов из публикаций.

* * *

«Агафья Лыкова – единственная оставшаяся в живых представительница семьи отшельников-староверов, найденных в глухой тайге геологом Ерофеем Седовым в 1978 году. Семья Лыковых жила в изоляции с 1937 года, долгие годы отшельники пытались уберечься от влияния внешней среды, особенно в отношении веры.

К моменту обнаружения геологами таежных жителей было пятеро – глава семейства Карп Иосифович (жена и мать Акулина умерла в 1961 году), сыновья Савин (45 лет), Дмитрий (36 лет) и дочери Наталья (42 года), Агафья (34 года). В 1981 году один за другим умерли трое из детей. А в 1988 году ушел из жизни Карп Иосифович. Теперь Агафья Карповна живет в тайге одна».

«Староверы Лыковы долго жили в отшельничестве. Еще в тридцатых годах они проживали со своими единоверцами на таежной заимке, но позднее из-за междоусобиц семья Лыковых обособилась. Все же тогда они жили «не тайно» – их избу можно было найти на картах, но в 1945 году в тех местах появился патруль, искавший дезертиров, который насторожил их. Тогда Лыковы поспешно снялись и аж на тридцать лет спрятались от мирского глаза в горах. Не имея контактов с внешним миром, семья жила по законам своей веры. Тело они укрепляли лесными ягодами, здоровой пищей и нелегкой работой, а дух – молитвами.

Семья Лыковых занималась земледелием, рыболовством и охотой. Рыбу солили, заготавливали на зиму, в домашних условиях добывали рыбий жир. Что касается охоты, то верой позволялось им охотиться на животных с копытами, так как звери с когтями олицетворяют нечистую силу. Братья Савин и Дмитрий могли вдвоем загнать марала. Это была основная белковая пища Лыковых, охотились они с помощью ям размером 3 × 3 × 3 метра.

…И только в 1978 году совершенно случайно в глухой таежной глуши группа геологов наткнулась на проживавшую в избушке семью, словно попавшую в 20 век прямиком из века 18‑го. Люди смотрели друг на друга ошарашенно, как на пришельцев с другой планеты. А потом пришло доверие, симпатия и сотрудничество. И все же первые контакты Лыковых с людьми не принесли ничего хорошего. Как объясняют специалисты, встречи с цивилизацией вызвали у таежных жителей настоящий стресс, который в свою очередь ослабил их защитные реакции и иммунную систему».

«В перечне географических терминов хакасско-русского словаря 1951 года упоминается «Лыков иб» – Заимка Лыковых».

«…к настоящему времени в живых осталась одна Агафья (1945 года рождения). Наблюдения за семьёй с медицинской точки зрения проводил врач И.П. Назаров. Почти ежегодно с 1980 года бывает у Агафьи знаменитый журналист Василий Михайлович Песков. По результатам этих визитов им написана книга «Таёжный тупик», неоднократно переизданная и вышедшая на нескольких иностранных языках. Спорным моментом являются причины гибели Дмитрия, Савина и Натальи. И.П. Назаров в своей статье в газете «Труд» однозначно говорит о том, что причиной явилась слабость иммунной системы к разного рода возбудителям. В качестве примера приводится вирус гриппа. Однако судя по описанию обстоятельств их жизни и кончины, вряд ли именно эта версия является ключевой. Скорее всего, причиной тому стал эмоциональный и физиологический стресс».

* * *

– К Лыковым первый раз я пришел со сватом, Ерофеем Седовым, в конце семидесятых годов, – спокойно начал свой рассказ Федор Иванович. – Они тогда еще все были живы, кроме матери Акулины. Мы с Ерофеем вместе работали в разведке на реке Абакан, в геолого-разведочной партии. Ерофей тогда еще был с ногой, мастерил. Я, Ерофей и Лыковы – одной веры. Да к тому же еще большие родственники. Так случилось, что отец моего тестя доводился Карпу Осиповичу кумом. До войны они встречались в тайге часто, в гости друг к другу ходили. Когда я рассказал Лыковым, кто и откуда, они довольно удивились: «О-о-о! Да ты наша большая родня! Мы знакомы были». У тестя отец на фронте погиб. После того как Лыковы последний раз встречались с кумом, прошло сорок лет. А, поди ж ты, помнили хорошо.

После нашей первой встречи я стал у Лыковых желанным гостем, приходил часто. Наша партия стояла ниже по реке Абакан. Дойти до первой избы, где жили Савин и Дмитрий, с охотой можно было за несколько часов.

У Лыковых было две заимки. Первая, «мужская», где жили братья Савин и Дмитрий, стояла на берегу реки Абакан за щеками. Вторая, «женская», обитель Карпа Осиповича и сестер Натальи и Агафьи находилась за перевалом на реке Еринат.

От Абазы по реке Абакан до Лыковых 300 километров. Сейчас осталась одна Агафья, живет на реке Еринат на второй заимке. В том месте речка каменистая, на моторной лодке не пройти, небольшая, может, метров 15 шириной. Весной или в дождливую погоду Еринат дурит, бушует, выходит из берегов. Поэтому усадьба Лыковых стоит высоко на пригорке, воду таскать далековато.

…Как мне Карп Осипович рассказывал, в начале двадцатых годов они жили на Алтае на речке Лебедь, в поселке с одноименным названием. Принудительно сгоняли староверов в колхозы, задавливали большими налогами. Карпа Осиповича не облагали потому, что у него ничего не было, а со старшими детьми он жил в доме у старшего брата Евдокима. У брата был дом, корова и лошадь. Однажды пришли красные, хотели арестовать брата за то, что он не платил налоги. Евдоким начал убегать. Ему выстрелили в спину, ранили. Брат упал за колодину, отполз в сторону. Карп Осипович это видел. Красные пробежали мимо раненого Евдокима, стали прочесывать тайгу, искать его, но так и не нашли. Когда красные ушли, он подошел к раненому истекавшему кровью брату. Он у него на руках умер. Вот тогда, понимая, что им там не будет жизни, Лыковы перешли тайгой в Хакасию. Однако и здесь старообрядцам жилось не сладко, повсюду были одинаковые законы. Повальная коллективизация ломала людские судьбы как хрупкие деревья.

…Во времена коллективизации 1927 года были такие идейные комсомольцы-активисты, – один из них Левы Золотавина отец, к сожалению, не помню, как его звали, он приводил пограничников в тайгу. Заранее узнают, где староверы срываются, а потом приводят вооруженный отряд. Либо расстреливают, либо заставляют вступать в колхозы. В те времена по реке Абакану проходила граница с Тувой, много пограничников по тайге передвигалось. Границу охраняли, а заодно и староверам погромы чинили. Многие люди из тайги вышли. Из Верхнего Таштыпа старообрядцы вышли, я знал оттуда Самойлова Федора Ивановича. Потом еще с других скитов и поселений. А Лыковы и еще семь семей, наоборот, ушли дальше, на реку Каир. Я потом их поселение находил в горах. Горы очень крутые, смотришь на макушку – шапка с головы падает. Но на боках этих гор есть хорошие ровные прилавки, кедрач кругом. Вот на одном прилавке семь семей и поселились. Избы небольшие были, может, три на три метра. Стены домов – дерево – будто отшлифованы. Вероятно, они их простругивали или стеклом скоблили, до того все аккуратно, идеально сделано было! Рукой води до вечера – занозы не посадишь. Не знаю, как долго они там жили, но пограничники их все равно нашли. Пришел карательный отряд, застал всех врасплох. Староверы, как были, так по тайге и разбежались. Бабушка у них была немощная, она не смогла уйти, так ее пограничники сожгли вместе с деревней. Те, кто разбежались, и Лыковы тоже, собрались как-то вместе, еще дальше в тайгу пошли. Там от Каира до щек выше по реке Абакан 18 километров, а за ними – Безымянный ключ. Они до этого ключа дошли и там остановились.

…Был случай. Мне об этом Карп Осипович рассказывал. Все тот же отец Левы Золотавина, комсомолец-активист в те времена, дознался, когда староверы будут передвигаться на плотах по реке Абакан. Привел пограничников в щеки. А пограничники в староверов со скалы начали стрелять из винтовок и пулеметов. Много людей погибло. А некоторые спаслись, прыгнули в воду, спрятались под плот. Нос между бревен высунули, чтобы дышать. Как уточки… Так и спаслись.

Я часто к Лыковым приходил в гости. Приду, ночую до утра, а утром ухожу. Они все рады моему приходу, не знают, куда усадить. Агафья «в нос поет»: «Тятенька! К нам Федор Иванович пришел!» И вот мы с Карпом Осиповичем всю ноченьку напролет разговариваем, уже глаза слипаются, а он всю жизнь свою рассказывал. Как белые приходили, переодевались в форму красных. Красные придут – в белую форму оденутся: не знаешь, при ком какое слово сказать. От тех пулю получишь, и от других схлопотать можешь! Карп Осипович мне рассказал случай из жизни, которому, как я понял, он был свидетелем. Это было в годы Гражданской войны, когда они еще жили на Алтае на Лебеде. На Телецком озере одна сторона берега крутая: скальники, курумы. Проходить надо прямо под берегом. Если зимой, то – по льду.

В Хакасии, Туве, на Алтае ходила большая армия белых численностью в две с половиной тысячи человек. Армия большая, без спроса отбирали лошадей, ели коров, баранов. Местное население попросило у красных помощи. Те собрались, поехали на выручку. В дореволюционные времена через Горячий ключ, Еринат, Телецкое озеро шла торговая тропа в Монголию, а дальше – в Китай. Красные пошли по этой тропе через озеро. Когда они проходили вдоль берега под скалами, белые на них сверху сбросили валуны. Они заранее знали, что тут пройдут красные, приготовились. Камни полетели, с собой собрали лавину из камней. Мощный камнепад из двух с половиной тысяч камней – огромная сила. Лед на озере был не настолько крепок. Он не выдержал веса людей, лошадей, камней. Много красных тогда погибло. Одни утонули, других побило камнями. В добавление, из-за гряды лился свинцовый ливень из пулеметов. Это был последний бой и маленькая победа белой армии над красными. Однако белые понимали, что они все равно проиграли. После этого они ушли в Монголию. Я служил в Монголии в Дархане. Там есть чисто русские семеновские поселки, основанные с тех времен. Вот о таких событиях Карп Осипович мне рассказывал, да так подробно, в красках, что было удивительно и подозрительно интересно, а не участвовал ли он в этом бою на какой-то из сторон?!

…Образ жизни Лыковых был прост: что есть, на том и спаси Христос! Питание у них было далеко не разнообразным, но высококалорийным и чистым. Картошка, бобы, орехи – первая еда! Сначала с картошкой было тяжело, и садить негде, кругом тайга. Высаживали картошку среди леса, где были небольшие лоскутки полянок: там копнут за пенечком – посадят. В другом месте – за деревом. Мало-мало прополют, обработают землю, и то хорошо. Пололи, копали и обрабатывали землю рогом маральим, вил не было! Это только тогда, когда разведка по Абакану стояла, у них появились какие-то орудия труда. Мастер Ломов им стал все вертолетом возить, тюками на косу скидывали постели, топоры, пилы, лопаты, одежду. Короче, все, что им было необходимо для жизни. В те застойные времена с авиацией и снабжением в геологии проблем не было.

Чтобы с собой не таскать продукты по тайге, Лыковы садили картошку, бобы, горох рядом с охотничьими тропками. А потом, когда они созреют, вырывали и вешали под ствол дерева, на сучок тут же: надо – взял, поел, дальше пошел! Все было практично. Дикий лук большой у них. Репу богатую выращивали. Когда приходили к нам в гости в геолого-разведочную партию, каждому кедрового ореха по пригоршне насыплют, репу давали. По характеру они щедрые, не жадные, добрые. Черемшу собирали. Ягоды: бруснику, чернику, жимолость сушили. Малины там как-то не было: тайга густая, без гарей и лесосек.

Охота и рыбалка у Лыковых были на первом месте. Братья Савин и Дмитрий добывали марала загоном и в ямы. Рыбу – хариуса, ленка и тайменя – ловили в морды (своеобразная сибирская ловушка для рыбы), перегораживая реку, солили на зиму. Винтовка трехлинейная у них была и «бердана» 16‑го калибра. Но патронов не было, все исстреляли за годы отшельнической жизни. Может, со временем у них патроны появились, стреляли ли они зверя или нет, не знаю. А вот ямки так и копали. Бывало, что копают яму – скала попадается. Опять засыпают яму землей. Землю уносили в мешках далеко в сторону, чтобы зверь не почувствовал подвоха. Я им тросики на маралов ставить приносил. Они отказались: «Нет, не надо. Мы в ямки будем ловить». Я один раз пошел от Абакана на вторую избу. Ерофей Седов мне подсказал дорогу, но там было две тропки. Я ошибся, пошел по второй, по старой заваленной снегом лыжне. Вижу – кончается тропа. И заметена лапником. А дальше вроде как ямка прогнулась. Я понял, что это их охотничья тропа, осторожно развернулся и ушел назад.

Одежду Лыковы шили себе сами, домотканую. У них был самодельный ткацкий станок, вполовину меньше обычного, на котором ткут половики или ткань. На маленьком станке «дорожка-холст» получается узкая, около сорока сантиметров. Из этого холста Лыковы кроили себе сарафаны, брюки и прочую одежду. Исходным материалом для пошива одежды служил лен, который они высаживали специально. Лен выращивают, собирают в созревшем виде, мочат, чешут, прядут, а потом запускают в станок. Нитками служит все тот же лен. Рукавицы и шапки – из шкур кабарги.

Обувь Лыковы сами себе шили. Прежде всего, они выделывали кожу. Обычно это была шкура марала. Я у них видел специальные колоды для выделки и дубления кожи. Агафья мне объяснила весь процесс пошива ичигов от начала до конца. У нее тогда уже была готовая раскроенная кожа красного (охристого) цвета. Кусочки раскроенной кожи намачивают, сшивают между собой с водонепроницаемым кантом (вероятно, используют жилу марала), потом нижник (ступня и взъём обуви) выворачивают, насаживают на специальную колодку, пришивают до колен голяшку и уже готовую сушат на колодке. Получаются хорошие водонепроницаемые ичиги. Чтобы кожаная обувь служила дольше, меньше изнашивалась, поверх ичигов носили лыковые или берестяные лапти.

…Портянок нет, пользуются загадом. Загад – хакасская портянка. Это вечнозеленая крепкая трава. Ее высота около метра и выше. Ширина – около пяти миллиметров. Рвут ее пучками, расстилают перед собой, ставят на нее ступню, наматывают на ногу как портянку, а потом обувают в ичиги. Во все времена загадом пользовались охотники, как хакасы, так и русские. Мягкая трава загад очень хорошо держит тепло, ноги не мерзнут, не отпачивают и не натираются до мозолей. Был случай, – смеется в бороду Федор Иванович. – Во время войны, когда моего отца призывали на фронт, он вместе со всеми призывниками поехал в военкомат. Военкомат тогда находился в Ольховке (город Артемовск Курагинского района). Там новобранцам пришлось ночевать. Все разулись в коридоре. У каждого в обувке был загад вместо портянок. Утром офицер пришел, увидел, что весь коридор загадом засыпан, глаза на лоб полезли, закричал: «Это что здесь за свиньи ночевали?!» Где же крестьянин-лаптежник лучше портянку сыщет?! – смеялся рассказчик.

…Как мне кажется, о Лыковых написано много неправды. Вот, например, Песков писал, что у них был только один топор, который до обуха износился. А на первой избушке по Абакану за щеками мы с парнем ночевали под новый год, так я там под лавкой топор новый находил, еще ни разу не точенный, царской работы, 1898 года. На топоре вытеснен двуглавый орел, город Санкт-Петербург и название фирмы – «Вильгельм…» Фамилию, к сожалению, не запомнил. Как это понимать, что Василий Песков писал, что у них даже топоров не было?! И что людей они не видели с 1945 года?! Была у них связь. Многие охотники, рыбаки и староверы, промышлявшие в тех местах, о них знали. Как же так, люди ходили в верха, видели загороженную реку, избу и не знали, чья она?! Просто сказки! Еще мне Карп Осипович рассказывал, что они на Телецкое озеро ходили, в те места, где раньше жили. Откуда же у них тогда появился ткацкий станок и разная посуда? Ведь когда в 1927 году пограничники их по тайге на Каире разогнали, они бежали в чем мать родила! Знать, была у них связь с людьми, хоть и непостоянная.

…Или вот Назаров пишет, есть такой доктор в Красноярске. Он следил за Лыковыми и сделал вывод, что они умерли от инфекции, от гриппа в 1981 году. Раньше, до общения с людьми, жили – все было нормально. После общения стали умирать. Я этому тоже не верю. Сам видел глазами следы Натальи и Агафьи: три километра до Каира не дошли, в снегопад попали, спали как собачата. Под деревьями чуть снег разгребли, лапнику под себя, по две охапочки, и костерок – душа «не греется». Не каждый охотник так ночует. А тем более, одежка у них была легкая, самотканая. Вот они тогда все и простыли! Я сам все это видел своими глазами.

…Старший брат Савин немного раньше помер, животом маялся. Лыковы его тут сами на прилавке похоронили. А Дмитрий по грудь в ледяной воде осенью ходил, перегораживал реку Абакан, чтобы рыбу задержать! Вода поднялась после дождей в октябре, загородь унесло. Дмитрий боялся, что хариус уйдет. Надо было на зиму заготовить рыбы. Загородь городил заново в ледяной воде. Заболел. Сестры ему печку русскую топили, отвар из крапивы и смородины делали. Он пил, немного отошел, опять в воду полез, добавил простуду, вконец слег – умер. Да тут любой морж получит переохлаждение тела, крякнет!

Помню, прихожу – Дмитрий лежит в снегу мертвый, соломой прикрыт, снегом присыпанный, ноги торчат. Ночевал. А Наталья в избе на полу лежала, болела тяжело, всю ночь стонала. Я утром пошел, прощаюсь, она кое-как встала, вышла босиком на снег. Я говорю: «Натальюшка, зачем ты вышла? Ты и так болеешь, тяжело ведь!» – «Да уж, может, больше не увидимся» – ответила она. Я через три дня назад пришел, смотрю, а она рядом с Дмитрием в снегу лежит. «Скажи нашим, пусть хоть приедут похоронить, мы сами не можем, болеем!» – попросил Карп Осипович меня. Я спустился вниз по реке, сказал свояку Ерофею Седову. Тот сообщил по рации в Керенск, там живут родные Лыковых. Приехали свояк Карпа Осиповича и брат. Я их проводил до щек по Абакану, дальше на тропу поставил, они правильно пришли к Карпу Осиповичу.

Интересно было слушать Федора Ивановича. До сегодняшнего дня я многое знал об отшельниках Лыковых, проживавших в тайге по реке Абакан. А тут, услышав правдивую историю жизни старообрядцев из первых уст родственника и очевидца, будто сам побывал на их заимке. Поистине, не знаешь, где потеряешь, где найдешь!

– Когда вы последний раз были у Лыковых? – продолжая «развивать свой интерес», спросил я.

– Давно… – прищурив глаза, вспоминал Федор Иванович. – Очень давно. Я здесь, в Черемшанке, живу уже 25 лет (наш разговор происходил в июле 2009 года). До этого еще в Тее (Хакасия) несколько лет работал. Почитай, в ту осень 1981 года, когда умерли Савин, Дмитрий и Наталья, я был последний раз. Без меня в 1987 году Карп Осипович умер. Так и не свиделись больше. А как увидеться? До Абазы 400 километров – да там по реке 300. Неблизкий путь… Однако весточки через людей к нам все же доходят. Вот несколько лет назад, когда я промышлял соболя на Семеновских озерах, встречался с путешественником Олегом Попковым. Он рассказывал, что был у Агафьи незадолго до того. Говорил, как они там живут. С Агафьей Лыковой сейчас в соседней избушке живет мой свояк, Ерофей Седов. Да, тот самый, с кем я работал в геолого-разведочной партии. Тяжело у него жизнь сложилась. Под старость лет ногу отняли, на протезе ходит. И деваться некуда, не нажил богатства, осел в тайге на Еринате, рядом с Агафьей. А как на протезе дрова готовить, снег кидать, воду носить?! Так вот, когда Ерофей с Попковым встречался, говорил, что была бы возможность, перебрался бы из тайги в какой-нибудь дом инвалидов.

Здесь Федор Иванович сделал небольшую, но многозначительную паузу, прищурив глаза, строго, будто оценивающе посмотрел на меня, смогу ли я помочь в его деле, после чего изложил свою просьбу:

– Вот если бы кто смог передать ему туда, на Еринат, мое решение, я был бы благодарен!

– Какое решение?! – не сразу понял я.

– Я хочу забрать Ерофея к себе сюда, в Черемшанку, жить.

– Что же… – все более проникаясь уважением к Федору Ивановичу за столь благородный поступок, ответил я. – Постараюсь как-то «достучаться до небес» и передать Ерофею ваши слова.

Забегая вперед, отвечу, чем окончились мои усилия как-то отыскать связь с Еринатом. Все мои попытки общения с «небесами обетованными» не имели успеха. Через Интернет я узнал адреса и телефоны красноярских и абаканских газет, когда-то писавших о Лыковых в разные времена. Мои письма через электронную почту остались без ответа. Телефонные звонки расценивались как чудачество: «Мы связи с Еринатом не имеем», «Вы обратились не по адресу», или, наконец, на той стороне просто бросали трубку, принимая меня за придурка. Так и не добившись ничего путного, на этой странице я обращаюсь к заинтересованным лицам, может быть, кто-то знает, как и с кем передать на Еринат предложение Колабина Федора Ивановича. Пожалуйста! Помогите связаться с Ерофеем Седовым! Человеку с одной ногой жить в тайге тяжело, поверьте. В настоящее время он живет там, неподалеку от Агафьи в маленькой избушке. Об этом я знаю точно, так как просматривал видеоролики, как губернатор Кемеровской области Аман Тулеев в очередной раз отправлял вертолет с подарками для Агафьи. Там была съемочная группа, снявшая Ерофея на кинокамеру. Это было не ранее 29 октября 2010 года. Разговора о том, что Ерофей собирается куда-то переезжать, не было. Значит, он зимовал на Еринате. Поэтому, вероятно, и в настоящее время находится там.

Вернемся к Федору Ивановичу. К концу моего небольшого рассказа о нем необходимо дополнить малоизвестные страницы его биографии. В своем представлении этого человека я, так или иначе, связывал действия Федора Ивановича с промыслом соболя от малых лет до настоящих дней. Сейчас мне остается только подтвердить его профессиональную принадлежность к касте соболятников, промышляющих мягкое золото в этих краях, его же словами.

– Я когда переехал сюда, в Черемшанку, двадцать пять лет назад, так сразу устроился в промхоз. Первый участок мне дали на Семеновских озерах. Я там охотничал 17 лет. Тайга хорошая, участок был большой. В озере рыбы много! Рыбу себе ловил, собакам хватало, да еще и домой на вертолете вывозил, – довольно качая головой, вспоминал Федор Иванович, и лукаво улыбнулся себе в бороду. – Там, на Семеновском озере я сочинил свое первое стихотворение:

Шутливое повествование вызвало не только смех, но и удивление:

– У многих людей тайги за долгие дни скитания в одиночестве открывается зарытый талант! – заметил я. – Только далеко не каждый может его правильно выказать.

– Может, это и правильно, – задумчиво покачал головой Федор Иванович. – Там, в тайге, в избушке долгими осенними и зимними вечерами есть над чем подумать и поразмыслить. Мне много раз хотелось написать что-то такое, особенное… Жаль, что не всегда бумага под рукой была. Например, как вот это:

Я был поражен! Так видеть краски природы и уметь найти сравнения, на мой взгляд, может только тонкая художественная натура. В наше время поэтов развелось много. Некоторым из них удается издаваться, напечатать сборник стихов. Другие штампуют свои поэмы тысячными тиражами, считая себя гениями. Не хочу и не смею сравнивать современных поэтов с человеком глубинки, потому что не имею на это право. Но смею заметить, что мысли Федора Ивановича в отличие от голубой мути так называемых «поэтов» трогают душу гораздо больше. Пусть его четверостишия не совершенны и требуют доработки, но в них есть смысл и чувства. Я знаю, что стихи Федора Ивановича не увидят свет на страницах какого-то сборника. Так пусть они в малом количестве займут место на страничке этого представления, потому что каждый человек должен оставить на земле свой – пусть небольшой – жизненный след. Тем более, если это в какой-то мере связано с искусством.

Не думаю, что когда-то выйдет сборник стихов или книга воспоминаний под именем Федора Ивановича Колабина. На этот счет есть две причины. Первая – старообрядцы народ скрытный, не открывают сокровенные уголки своей души: вера не позволяет. Вторая причина – будто прикованная цепью к ногам двухпудовая гиря, которую не оторвать и не распилить, – работа. Жизнь сельского жителя и профессионального охотника тяжела заботами. С утра до вечера день заполнен какими-то делами по хозяйству. Надо дров наготовить, огород вспахать, посадить, обработать, выкопать, сено накосить, убрать, привезти, забор подновить, новый сруб срубить… Да мало ли дел у хорошего хозяина-крестьянина?! Однако все мысли – там, в тайге, на участке: путики надо подновить, тропы распилить, новые капканы поставить. На старой избе хочется крышу перекрыть, протекает. И новую избушку не мешало бы поставить. А когда все сделать в короткое лето? Кажется, вот только весна была, а уже надо опять на соболевку собираться. Рук не хватает. Какие уж тут могут быть затеи с бумажными воспоминаниями и рассказами?! На то, чтобы писать, надо время. Сколько остаётся нераскрытых талантов у людей тайги, увязших в череде постоянных бытовых забот!

– Потому и участок охотничий сменил, – продолжал свой рассказ Федор Иванович, – взял поближе к дому. Раньше на Семеновских озерах стоял. Там хоть и лучше, но далеко продукты таскать и домой выходить. Сейчас вот уже пять лет я промышляю на Малом Китате. Речка впадает в Нижний Китат, а тот, в свою очередь, – в Казыр. Охотничий участок небольшой, но все же работы хватает. Семь путиков, на каждом по сто капканов. Каждому капкану надо поклониться, земной поклон отбить: обслужить, насторожить механизм капкана в рабочее положение, припорошить снегом, подновить приманку. Если медведь или росомаха в помощники «устроятся», начнут «помогать», вперед меня «капкашки обслуживать» – так вообще хоть бросай все. Зверь же – он такой, не разбирает, что аккуратным быть надо. Лапой хатку смахивает вместе с капканом, приманку съедает и дальше идет, к следующей хатке, пока все не разорит. После него все заново делать приходится. А ну как после него за день по сто раз на колени встанешь?! К вечеру спина не разгибается. Снег валит, иной раз за день в пах выпадает, топтать надо. А вечером еще на избе поесть сварить да шкурку соболью, что добыл в капкан, прибрать. Утром, как светать начнет, опять на путик выходить надо. Иной раз тянешь лыжи по тайге по колено в снегу – ноги не идут. Думаешь, да провались ты все пропадом, что теперь, сдохнуть тут из-за этих соболей?! Все! Хватит! Не пойду больше в тайгу! Последний сезон… – С этими словами Федор Иванович отчаянно рубит рукой воздух. И тут же, сделав небольшую паузу, загадочно сузив глаза, продолжает: – А потом одумаешься: да куда ж я без тайги-то?! Как же тут все без меня будет?! Вот эти перевалы, реки, ручьи, хребты, избы… даже тот медведь, который помогает мне капканы проверять. Да бог с ним! Ведь не такой уж он и пакостник. На будущий год подрастет, умнее будет, шалить не станет. Нет уж! Пойду еще на сезон, покуда в могуте да силе! А как иначе? Не могу я без тайги, как она без меня!

Долго я общался с Федором Ивановичем в машине. На диктофоне записалась и кончилась кассета. За время разговора незаметно пролетело около двух часов. Оторвал я рабочего человека от дела в будний день. Однако он нисколько на это не обижался: «Поговорили, как будто в тайге побывал!» А на прощание в стихотворной форме показал вехи своего жизненного пути и то, к чему всегда стремился, чем жил и во что верил.