Вторая представительница старославянской веры, о которой я хотел бы поведать, проживает в деревне Черемшанка вот уже около полувека. Она мне заочно знакома. Мой отец Степан Гаврилович был для семьи Кокориных хорошим другом, не единожды бывал здесь и однажды пригласил уважаемую Ефросинью Егоровну к нам в гости, в поселок Чибижек. Заинтригованная байками Степана, тогда еще пятидесятипятилетняя женщина долго колебалась, но потом все-таки согласилась. Очень уж ей хотелось посмотреть на золотодобывающую шахту, как там работают люди, а может, если повезет, увидеть в глаза драгоценный металл.

Её поездка случилась в конце семидесятых годов прошлого столетия. Я, тогда ещё маленький пацаненок, ученик четвертого или пятого класса, хорошо помню её в нашем доме. Как отец возил её на ЗИЛ-130, на котором он работал на вывозе породы из-под бункера, по поселку, а потом, облачив в спецодежду, спускался с ней в забой, где производилась добыча золотоносной руды. В те славные старые времена «застоя», когда на небольшом предприятии каждый знал друг друга не только в лицо, но и по не всегда кстати присохшему прозвищу, сходить на экскурсию в шахту не было проблемой. Для этого был нужен лишь какой-нибудь экскурсовод, которого знали бы не только начальник и механик шахты, но и стволовая на выдаче вагонеток на поверхность. Степан Гаврилович явился таким экскурсоводов и вызвался сопроводить Ефросинью Егоровну под землю, на глубину 360 метров. В добавление к своему общительному характеру, мой отец являлся неутомимым выдумщиком и шутником. На экскурсии всем встречным и интересующимся людям отец представлял Ефросинью Егоровну новым начальником шахты. Те, кто знал характер отца, посмеивались над его выдумкой. Но были и такие, кто верил, и терялся перед этой женщиной. Когда Степан и Ефросинья Егоровна спустились в клети на шестой горизонт, машинистка водоотлива Валя (чтобы не обидеть, не буду называть ее фамилию), внимательно слушая работу насосов для откачки воды, умело вязала спицами шерстяной носок. Появление Степана и незнакомой женщины не произвело на нее должного впечатления: мало ли кто тут ходит. Она в том же темпе продолжала свою «домашнюю работу», но последующие слова отца заставили ее содрогнуться от страха:

– Вот, товарищ начальник! Посмотрите, что делается во время рабочей смены! Возьмите на заметку! – говорил Степан «начальнику шахты» со строгим лицом.

Ефросинья Егоровна осуждающе качала головой, дескать, возьму…

Степан что-то написал на бумажке карандашом, приглашал Ефросинью Егоровну проследовать дальше. Машинистка Валя проворно побежала следом, умоляя Степу поговорить с «начальником шахты», чтобы та ее не наказывала. Степа обещал, но грозил пальцем:

– Имей в виду, Валентина, чтобы это было последний раз!

Валя клялась, что больше этого не повторится. Экскурсия продолжилась дальше. Пришли в забой. Там двое мужиков-проходчиков бурят перфораторами каменную стену под закладку взрывчатки. Взрывник Витя, ожидая, когда мужики подготовят забой под отпалку (для взрыва), дремлет на лавке неподалеку. Храпит с открытым ртом. Под головой каска. Рядом с лавкой резиновые сапоги. Возле лавки – сумка с аммонитом, так называемые «колбаски». В забое грохот от молотков стоит, ничего не слышно. Никто из рабочих не заметил, как Степан и «начальник шахты» пришли. Степан, недолго думая, взял из сумки взрывчатку – несколько колбасок – и по две штуки запихал их в сапоги взрывника. А потом закричал ему на ухо:

– Встань, когда с тобой разговаривает новый начальник шахты!

Витя подскочил, глазами хлопает. Каску на голову надел, ноги в сапоги вставить не может. Мужики в забое обратили на них внимание. Понять не могут, почему Витя кренделя ногами выписывает?! Ефросинье Егоровне неловко, что все так происходит. А Степан, знай себе, потешается, на бумаге замечания записывает.

Вот такое проделывал Степан. А как не подшутить над друзьями? Все рабочие на чибижекской шахте № 6 при любом удобном случае друг над другом в меру подобные шуточки устраивали. Но без обид, потому что – ни у кого не было зла. Время такое было. «Застойное». Шахта работала бесперебойно, в три смены, с одним выходным днем – в воскресенье. Работали все с постоянным перевыполнением плана, получая при этом достойную зарплату.

…К небольшому домику Ефросиньи Егоровны Кокориной я подъехал в один из августовских дней 2009 года. Надежды на беседу не было. К досточтимому преклонному возрасту, бабушка могла не выйти на улицу по состоянию здоровья. Единственным способом увидеться могло послужить предложение «передать привет от Степана Топилина», которого Ефросинья Егоровна должна была помнить очень хорошо. И мои расчеты оправдались.

Моим спутником и помощником в этот раз согласилась быть корреспондент районной прессы Марина Викторовна Сорокина. Она была тоже заинтересована во встречах с необычными людьми, старообрядцами. Поэтому, кроме получения какой-то информации, в ее обязанности входило договариваться с ними о предстоящем разговоре, исключить возможные собачьи укусы или нежелания старообрядцев разговаривать с «людьми с ветру».

На этот раз все обошлось. Осторожно открыв ворота староверческой усадьбы, Марина как-то сумела пройти в дом и вызвать Ефросинью Егоровну на встречу. Собачьих зубов, козлиных рогов, гусиного и петушиного клюва, как и нервного напряжения, не было. Были теплые ответные приветствия, добрая речь хозяйки хорошему «человеку с ветру» и интересный пятиминутный обзор старообрядческой избы. Но в силу уважительного отношения к староверам, описывать его читателям для всеобщего ознакомления я не буду.

Ефросинья Егоровна вышла на улицу тут же. Живая, бойкая, улыбающаяся. В добром здравии и прекрасном расположении духа. С живым огоньком в глазах и розовым румянцем на щеках. Невысокая ростом. В обычном длиннополом домашнем платье. С тугим платком на голове, из-под которого не видно волос. Решительно приставив посох к забору, бабушка-огонек проворно залезла к нам в машину, уютно устроилась на предложенном переднем сиденье «Оки» и стала охотно рассказывать о своей жизни:

– Я родилась в 1920 году, самая старая в Черемшанке. Мне 89 лет, старше меня здесь никого нет! – с улыбкой на вытянутом и изрезанном за долгую жизнь многочисленными морщинками лице заговорила Ефросинья Егоровна. – Хозяйство держу: коровку, бычка, трех свиней, курочек, кошек. В огороде у меня все растет: картошка, морковка, капуста. Все делаю сама!

Ефросинья Егоровна говорила легко и непринужденно. Мне показалось, что эти слова она говорит часто. И я не ошибся. Как оказалось, Ефросинья Егоровна приняла нас за корреспондентов, в последнее время зачастивших к ней из разных регионов страны. Мы были не первые, кто, «выискивая следы прошлого», гонялся за старожилами из глухих таежных уголков. Вероятно, Ефросинья Егоровна в беседе не отказывала никому, поэтому отрепетированная речь была заучена с некоторых пор для всех.

Когда она узнала, что мы привезли ей привет из Чибижека, бабушка-огонек была благодарно удивлена:

– Вы – сын Степана?! Как же, хорошо знаю! Как у него здоровье? Он меня гораздо моложе. Один раз у вас в гостях в Чибижеке была. Сын мой, Гриша, покойный, с ним с одного года. Степан один раз у нас был здесь, в Черемшанке. Говорит: «Поехали в гости!» Я согласилась. У него жена Людмила работала в шахте на отстойнике (на водоотливе). А до этого работала врачом. Вот Степан захотел мне показать шахту. Одел на меня спецодежду, повел. Всем, кто ни встретится, говорит: «Начальника привез». Я смеюсь, а сама думаю: «Вот те, «начальник»! Ни «а», ни «бэ» сказать по работе не могу. Ни одного класса образования, а меня представили «начальником»…

Удивляясь памяти Ефросиньи Егоровны, мы вместе посмеялись. Бабушка-огонек, чувствуя наше расположение к ней, продолжала разговор в шутливом тоне:

– Когда я там, в Чибижек, у Степана гостила, он меня со всеми знакомил. Хорошие люди! Одного мужика до сих пор хорошо помню, звали его Святой Нестер. Забыла, как у него фамилия. Почему его так звали? Тому предшествовал случай. До Чибижека он жил где-то на северах. Мой земляк. Так вот, Святой Нестер рассказывал, что однажды ездил с мужиками на рыбалку. Дело было осенью, холодно, снег с дождем пробрасывал. Промокли мужики, намерзлись. Приехали они в деревню, сразу в дом к одному товарищу зашли. Хозяйка быстро на стол накрыла, баню стопила. Товарищи сразу за стол сели. А Святой Нестер в баню побежал – погреться да попариться. Прибежал в баню, разделся, на полок залез. Немного времени прошло, слышит, кто-то идет, голоса женские в предбаннике. Что делать? Он под полок – шасть! Залез, спрятался, притих. В баню заходят три женщины… Он – ни жив ни мертв! Женщины разделись, стали мыться да париться. Долго мылись. Как всегда, про мужиков говорили, кто чего стоит. Он все там, под полком сидел. Когда они ушли, он вылез, одежду в охапку да бежать, пока другие бабы не пришли. Баня-то, как оказалась, одна на всю деревню была! Прибежал домой босиком, едва успел на ходу кальсоны надеть. Мужики спрашивают: «Где был?» Он им все рассказал. Те говорят: «Почему не вылез к ним?» – «Да вы что?! – отвечает. – Это же грех большой, сразу с тремя бабами в бане быть!..» Вот с тех пор его и прозвали Святой Нестер!

Вдоволь посмеявшись над новой байкой, я не забыл, зачем сюда приехал. Мне же хотелось знать, как давно, какими путями и способами переселялись старообрядцы в Сибирь и какой была их дальнейшая жизнь. На этот вопрос Ефросинья Егоровна отвечала охотно, поэтому мне не пришлось ее уговаривать вспомнить свою молодость.

– Я родилась на северах и большую часть жизни прожила там. Так уж получилось, мама моя умерла рано, я ее не помню. После смерти мамы отец женился второй раз. Большая была семья: 23 человека! Из всех братьев и сестер я была самая старшая. Как жили? Как все. С детства были приучены к труду. Сколько себя помню, с малых лет была нянькой для младших: кормила, поила, переодевала, – водилась. Взрослые работали, а нас, детей, оставляли домовничать. Когда немного подросла, стала следить за огородом, варила, прибиралась в доме. Школа? – смеется. – Так я вам уже говорила, что у меня нет никакого образования. Я не закончила ни одного класса. Как не было долгое время ни метриков, ни документов. Паспорт я уже здесь, в Черемшанке, получила, потому что так надо было. Там, на северах, помню, случай был, – смеется заразительным смехом. – Приехал к нам на заимку представитель из администрации. Спрашивает меня: «Ваши документы!» Я говорю: «Какие такие документы?!» Он: «Паспорт или свидетельство о рождении». А я: «А что это такое?» Он глазами хлопает, ничего сказать не может. У других спросил. Ни у кого метриков нет. Так и уехал ни с чем. Так и было. Зачем нам, староверам, документы? Мы и без них жили и проживем! Тако же и о грамоте.

Не училась в школе я. Однако читать и писать на старославянском языке умею: бабушка выучила. С малых лет буквы показывала, слова складывать учила. Бабушкина грамота мне легко давалась. Память у меня хорошая была, вострая! Как сейчас помню первую свою книгу – Библию. Она от руки писана была. Старая книга, в ней вся наша прошлая, настоящая и будущая жизнь написана. И все, что в ней говорится, – правда! Я многое за свои годы повидала: войну, разруху, гонения. И про все это в ней заранее было известно. Я, мил человек, одна такие книги читала, которые никто никогда не видывал! Может, на всю Россию таких было штук семь или восемь. Мне о том бабушка сказывала.

Выдерживая значительную паузу, Ефросинья Егоровна подняла кверху указательный палец. Внимательно посмотрев мне в глаза, бабушка-огонек довольно улыбнулась:

– Вот такая у меня была школа, с которой я прожила всю свою жизнь!

Здесь мне было о чем подумать, но только не сейчас. Чтобы не терять ограниченное время общения, я попросил Ефросинью Егоровну рассказать о тех местах, где она жила.

В образном понятии многих сибиряков слово «севера» имеет своё значение, это – достаточно объемные земли, распространяющиеся по всем сибирским рекам, включая районы границы вечной мерзлоты, до Северного Ледовитого океана. Со времени раскола церкви севера служили излюбленными местами проживания старообрядцев в силу их отдаленности и недоступности, что подтверждают слова Ефросиньи Егоровны. Но перед тем как рассказать читателям, необходимо посвятить абзац истории.

С незапамятных времен через всю Россию матушку от Московии до Камчатки существовал так называемый в народе «проходной тракт», которому дал начало Ермак. Присоединяя к Московии Сибирь, славный воевода со своей отчаянной дружиной казаков по рекам передвигались на ладьях или стругах (плоскодонная лодка). Из Оби в Енисей казаки попали по рекам Кеть и Кемь. А между великими реками казакам пришлось тащить струги по земле волоком, приблизительно 120 километров. Позже для водного сообщения между Обью и Енисеем был построен канал. Ефросинья Егоровна представила его как «Екатерининский», но его называли и «Александровским»… Позже с постройкой железной дороги необходимость в канале отпала, но небольшие поселения и фактории оставались еще долгое время. Некоторые из них сохранились до наших дней.

В связи с отдаленностью от мира облюбовали эти места и старообрядцы. Названия небольших заимок – Луговатка, Ломоватка, Кузоватка, Безымянка, Таштыки, Соловатка – Ефросинья Егоровна помнит до сих пор. Сама же она с семьей жила в небольшом, на три двора селе Половинка, находившемся в истоках реки Кеть на границе Томской области и Красноярского края. До ближайшего поселка Айдара с магазинами, почтой и начальной школой было пятьдесят километров.

– Что за жизнь на северах была?! Все вокруг свое, воля-вольная! – продолжала Ефросинья Егоровна. – С продуктами, правда, худо было. Хлеба мало, сахара – на зубок. А вот мяса и рыбы – вдосталь! Бывало, сынок мой, Гриша, утковать пойдет на зорьку утреннюю, по двадцать-двадцать пять уток зараз приносил. Ох, до чего ж вкусна вяленая уточка с картошечкой! Не сравнить с салатиком! Мы ж там, на северах, скотину мало держали, в основном птицу на зиму заготавливали, еще и гостям хватало! Что с того салата? Салат есть салат, одна трава. А когда мясо покушаешь, тогда и жизнь хороша! Мы всегда уток вялили на зиму на вышке. По сто пар под стрехой висело. Рыбу ловили да в бочках солили. Много рыбы было, зимой собак кормили. А еще глухарей в хлопцы ловили. Хлопец – это ловушка такая из дерева. Кладешь туда ягоду какую – бруснику или рябину. Глухарь заходит внутрь ловушки, начинает ягоду клевать, а его давит там давком – хлоп! Если живой глухарь, его надо колоть. А бывало – сразу до смерти задавливает. Некоторые люди у нас по 600 штук глухарей ловили. А сколько ягоды было – красно, ступить некуда! Люди за день по шестнадцать-семнадцать ведер брусники собирали! А рыбы сколько было! Правда, хариуса не было, ну а другой рыбы – много: щука, окунь, чебак, сорожка! Бывало, за одну тоню неводом к берегу подводили до десяти пудов! А потом в бочках тоннами солили. Вот в каких мы местах жили – богатых зверем и птицей.

Довольная своим рассказом, бабушка-огонек счастливо вздыхает: эх, времена были! И тут же затухает: как жалко, что мы оттуда переехали…

Нам с Мариной Викторовной пока что еще не известны причины переселения семьи Кокориных с северов. И нам хочется знать об этом. Ефросинья Егоровна нам об этих причинах рассказала. Но обо всем по порядку.

Удивленный рассказом о богатствах северов, я недоумеваю и возмущаюсь, для чего и зачем ловить рыбу, добывать сотнями глухарей и уток, собирать ягоду центнерами, если их некуда девать?! По самым грубым подсчетам, для одной семьи на еду хватит гораздо меньше дичи и рыбы. Продавать все равно некому, глухая тайга, до ближайших населенных пунктов сотни километров. На что бабушка-огонек, качая из стороны в сторону головой и нарочито угрожая мне сухим пальчиком, возражает.

– Да ты что, мил человек! Якось можно дичину выбрасывать?! Да мы лишнего от тайги ни в жисть не брали! Все в дело шло! Колхозы по каналу были. У нас был колхоз «Рыбак». Организованно все. А продукцию обозами на факторию доставляли! Вот я еще тогда молоденькая, не замужем, лет шестнадцати. В 1936 году из колхоза «Рыбак» до Енисейска ходили обозы из 18—20 лошадей, возили рыбу, птицу, мясо, ягоду. И везли до центрального города Енисейска почти 450 километров. Не только наш колхоз «Рыбак» возил, другие тоже участвовали: «Еловский», «Осиногорский», «Маковский», «Безымянный» – все по тракту были, по пути. Вот я и говорю, какие сейчас ваши бабы стали? Разве они могут в шестнадцать лет с обозом ходить?! Мороз, снег. Цельный день пешком за лошадьми ногами шлепать. А мы ходили! Я неопытная была, то супонь не так подвяжу, то ремни перепутаю. Бригадир наругает меня: «Ах ты, выдра ты черемная! Да ты пашто не так делаешь, я тебе вот так говорил!» Я проплачусь да опять за работу, потому что кроме меня некому. А сейчас поставь каку бабу за такую работу да наругай?!

Вот мы один раз приехали в Енисейск, праздник был – Рождество Христово. Ой, что ить было! – со смехом всплеснула руками, хлопнула сухонькими ладошками. – Отправили меня поить коней на Енисей. Там прорубь была большая, специально коней поить. Ну, связали мне коней, поехала я, нашла прорубь. Как быть? По одному отвязываю, пою и отпускаю: «Ступай домой!» Одного напоила, второго, третьего: так всех и отпустила, думала, сами дорогу домой найдут. Ну а на последнюю кобылу сама вскочила и поехала. Приезжаю туда, в контору. Бригадир спрашивает: «А где кони?» – «Так отпустила», – говорю». – А он: «Как отпустила?» Давай он ругаться на меня, но, однако, без матов. Не матерились тогда мужики, потому что были из одной, старой веры! Вскочил на коня, поехал искать коней. Нашел! А я вот такая была – из тайги, не знала, как с конями поступать. Дома-то кони всегда домой приходили! – смеется. – А сейчас бабу отправь, что она умеет?! Да ничего не умеет!

Слушая рассказ Ефросиньи Егоровны, я мысленно сопоставляю события тех лет. Становится понятно, что к середине тридцатых годов советская власть объединила крестьянские хозяйства даже в глухой тайге. Не остались без коллективизации и старообрядцы. Вот только какой ценой давалась эта коллективизация?..

– Вот я вам скажу, как дело было, – чернея лицом, продолжает Ефросинья Егоровна. – Когда мы были с обозом в Енисейске, нам там дед Леонтий, из наших, говорил, про прошлые годы. Когда люди бежали с запада, кто – с Самарщины, кто – с Орловщины… Семьями. Кто – с котомками, другие – с какими вещичками… Так дед Леонтий говорил, что налимы в те времена шибко жирные были. Иной раз в животе у рыбы ногти попадались. Потому что люди по Енисею и Ангаре пачками убиенные плыли… Сколько староверов утоплено, страшно подумать!

А потом что еще было? Ох, Господи прости! После войны, в сорок седьмом году были такие «банды», как мы их называли, из коммунистов. Главные из них – председатель сельсовета Стариков и председатель колхоза Журавлев. С ними еще Мефодий Кустов, он с фронта пришел, к ним примкнул. Приехали к ним на лошадях военные в форме, кто не знаю, вероятно, – такие же местные активисты из соседнего колхоза. Всего десять человек собралось. Они все вместе поехали по староверческим скитам собирать верующих людей, сгонять в поселки. Стали книги жечь, избушки. После войны в тайге еще много избушек было, где староверы в одиночестве проживали. …За озером одна солдатка жила, пятеро ребятишек у ней было… Всех в поселки согнали, а избы и вещи с книгами сожгли. Еще у меня была по матери тетка с ребятишками. У ней свекор был парализованный с войны. Вот когда они пришли избушку жечь, невестка говорит: «Хорошо! Я с ребятишками уйду в поселок жить до Луговатки, а вы вот свекра, у которого три сына на войне убиты, жгите вместе с избой!» Так они не отступились, свекра на улицу вытащили, а избушечку сожгли! Время пришло, видно, власти прослышали про эти дела, приехали и этих всех коммунистов собрали вместе, допрос вели, а потом увезли с собой. И больше их никто не видел. Вот они не чокнутые были, ты мне скажи?! Ведь они что делали, о чем думали, когда самовольничали, избы и книги наши жгли?!

Вот так было! А ведь сейчас об этом не покажут в кино и не напишут. Я не буду передавать на бумагу все слова Ефросиньи Егоровны о расправах со староверами. Тяжело. Об этом можно писать долго. Слава богу, гонения прекратились к настоящему времени. Сейчас наступила пора обратить внимание на годы Великой Отечественной войны.

К сороковым годам большую часть староверов в колхозы согнали, – продолжила Ефросинья Егоровна, – сообща работать заставили. Вроде все начало стабилизироваться, жизнь началась, а тут раз – война. Всех мужиков на фронт позабрали. А без мужиков – ни реки, ни тайги. Вот тогда-то там и был голод. На северах-то. Есть нечего было. Ели гороховую мякину: горох обмолотят, в эту мякину немного картошки нашоркают, полгорстки муки, и ели. Вот такая жизнь была! А потом что еще было? Ох, Господи прости! Женщин всех, кто в могуте, в трудармию забрали. Нас, молодых девок, кто топор держать мог, на Ангару, на Стрелку на лесоповал отправили, сосняк для блиндажей заготавливать. Я там три года лес валила. Утром, как свет, топор и пилу в руки – и в тайгу до самой поздноты, как стемнеет. А потом сутунки к реке доставлять надо было. И все-то тебе ручками. Вот так и было!

Вспоминая тяжелые времена, Ефросинья Егоровна тяжело вздыхает, крестится двумя перстами, читая про себя короткую молитву. Выдерживает паузу, а потом продолжает:

– Много в ту войну мужиков побило. Одни бабы с ребятишками остались да калеки, кто пораненный. Однакось и живые приходили, но мало. У меня второй брат от мачехи моей, Василий Казанцев, всю войну прошел до самого Берлина и ни разу раненый не был, потому что не пил и не курил, был глубоко верующий. Случай с ним был под самый конец войны. Залезли они с товарищами в цистерну, вероятно, со спиртом. Он назад сразу вылез, не стал пить. Товарищи, пять человек, так и не вылезли, потому что попробовали спирт, отравились алкоголем или задохнулись парами. А он жив остался, потому что не стал пить. И только один вылез наверх!

С трепетом перебирая в своей памяти драгоценные воспоминания, Ефросинья Егоровна открыла нам новую страницу своей жизни: семья. Как посветлело её лицо, когда поведала о личном.

– Муж мой, Ефтефей Олимпиевич, на войне был в правую руку ранен. С войны пришел по инвалидности. Получал пенсию, но на работу не брали. А сошлись как? До нашей первой встречи мы не знали друг друга, не видели и не слышали. Познакомили нас родные. Женились мы. И после этого прожили 61 год! (После этих слов она вздохнула.) Теперь он вот, четвертый год как помер. Восемь детей у нас с ним народилось: Татьяна, Гриша, Иван, Федор, Костя, Федосия, Вася и Тоня. Еще одна, девятая девочка, маленькая померла. От детей сейчас 23 внука народились. Уже и правнуки есть! – счастливо улыбается Ефросинья Егоровна.

Мы с Ефтефеем как сошлись, там, на северах, вместе на охоту ходили. Как в тайгу ходила?! А все было на себе, на нартах, и рыба, и мясо. Запряжешь пару собак в нарты – и ну бегом за ними! Где ловушки проверять, так – на лыжах. Цельный день в тайге. С котомкой за спиной, ружьем да с собакой. Как за день два десятка белок набьешь, натаскаешься, в спину будто кол воткнули! К вечеру вернешься на зимовье – ног нет. Кушать сварить надо, собак накормить да пушнину обработать. Как сегодня не сделаешь, утром не воротишь. А назавтра опять ловушки проверять надо! И так кажен день! Правда, надолго с Ефтефеем не ходили: месяц-два… Там, на северах в те времена соболя было мало, в основном белка, колонок, горностай. Много птицы: глухаря, рябчика, куропатки. Зверя полно: лосей, оленей. Я как-то раз пошла в тайгу через болотинку. А они там лежали, олени. Штук пятьдесят. Один бык – вожак встал, посмотрел на меня, почувствовал, рявкнул. Они как подскочили, побежали… (Бабушка от восторга всплеснула руками.) Думала, что затопчут! Но нет, стороной пошли. Мне уже потом страшно стало, когда в себя пришла.

Вот так вот мы жили в тех местах, на северах-то! Вот, у меня есть сын Федор, живет в Минусинске. Я им беременная была, а все одно промышляла. Потом в тайгу идти надо, а Федор маленький, грудь сосал. Ушли мы с Ефтефеем, он дома оставался с бабушкой. Как сейчас помню, долго нас не было. Когда вернулись, он у меня еще полтора месяца грудью кормился. Потом, однако, опять идти надо было, я его уже отучать стала… Вот когда Костя родился, только тогда охотничать перестала. Вот так вот у нас раньше было! – подводя итог своим воспоминаниям о молодых годах, с гордостью сказала Ефросинья Егоровна. И с лукавым блеском в глазах добавила: – Ты теперь наших баб пошли туда: что они будут стоить против нас?! …Мы детей своих к охоте с малолетства приручали. Когда Гриша подрос да руками окреп, Ефтефей ему сначала переломку (одностволку) купил, потом – двустволку, а потом – тозовку (малокалиберная винтовка). Иван подрос – и ему так же было. Потом Федор подрос, и ему – то же самое. И Костя подрос, ему переломка была. Ребятишки с ружьями ходили – никто слова не говорил, все вокруг наше было! Там на озерах было столько много утки – ужас! Я уже говорила, что Гриша за утро пару десятков уток приносил. А как белковать пошел, так ему равных не было! Белковать-то наши ребятишки после школы начинали, как четыре класса закончат.

А школа у нас только начальная была. Чтобы дальше учиться, надо было в интернат ехать. Это на самолете триста километров лететь. Первым Федор поехал учиться. Через год приехал, вроде как грамотный, пять классов окончил, в тайгу пошел. За ним поехал Иван, тоже год отучился. Вернулся, и – вслед за братьями – белку промышлять. Может, все так и было бы хорошо, жили бы мы там, на северах, до сих пор, да только…

На этом месте Ефросинья Егоровна глубоко (явно с сожалением), тяжело вздохнула, потемнела лицом, глаза повлажнели… И тут мы узнали причину переезда семьи Кокориных из благодатных мест.

– Приехали к нам из интерната, говорят: «Или переезжайте в поселок, чтобы дети учились, или детей отберем». Сказали – как в омут охолонули. Что делать?! Как нажитое бросить? Ить все же было приспособлено к жизни: дома, лодки для рыбалки, избушки для охоты, собаки, лошадь. Жили, никому не мешали. Одначесь строгий закон об обязательном среднем образовании порушил жизнь не только нам, а многим другим семьям. Посмотрите, как остяки жили и тунгусы: зачем им эта школа нужна была? Они что, умнее стали? Наоборот, споили да развратили. Раньше – и после войны тунгусов по тайге много было, часто встречали. Кто белку промышлял. Другие оленей пасли. А сейчас? Правильно ли, что их с родной земли в избы согнали, в сапоги обули да вино пить научили?!

…Мы думали. От детей никак отказаться нельзя! Значит, надо бросать все да переезжать. Ефтефей мой прежде поехал в поселок посмотреть, как там да что. Недолго был, вернулся скоро. Вроде как условия есть, школа для ребятишек. Должны квартиру построить (дом), работа в леспромхозе есть для меня. Но Ефтефея на работу не принимали, калека. Я говорю: «Нет! Я в трудармии была, знаю, что такое леспромхоз! Тем более с семьей, ребятишки подрастают, что им там после школы делать?! Одна дорога – на лесоповал. А что там преждевременно горбы наращивать да здоровье гробить на морозе?! Нет и еще раз нет!»

Говорю мужу: «На лесоповал не поедем. Не дам детей преждевременно убивать. Ищи место для жизни!» Стали мы думать, куда податься, чтобы детям школа была. Недолго думали. Там, на северах, у нас знакомый сосед-старовер был, у него в Туве родной дядя жил. Он предложил к нему съездить. Ефтефей поехал, посмотрел, ему там понравилось. Тайга в Туве хорошая, работа есть. А главное – детям школа рядом была. Собрались ехать. С северов одна дорога была – на самолете. А как с собой нажитое добро брать? Много не возьмешь. Решили, что вещи с собой брать не будем. Многое что сожгли. Другое утопили. А что и просто так бросили. Взяли с собой самое необходимое: вещи на первое время, инструмент промысловый. А остальное, годами нажитое, так и бросили… Переехали. Там, в Туве, конечно, было жить хорошо! Во-первых, там ни мушечки, ни комарика, ни паутика! Тайга рядом, река. Охота, рыбалка. Ребятишки в школе учились, власти нам вопросов не задавали. Однако, опять же, и там вольная жизнь кончилась. Постепенно и там всех в коллективное хозяйство согнали. Все общее стало. А эта жизнь не для нас!

Долго мы так терпели, да не вытерпели. Для старообрядцев нет хуже, когда кажон день к нам в душу лезут да по указке жить заставляют. Прожили мы так в Туве шесть лет. Прослышали мы про эти места, что здесь, на Казыре, еще вольно жить можно. Опять бросили все заново, переехали на озеро Тагасук. Но и там школы не было. Пришлось сюда, в Черемшанку, в 1971 году перебираться.

Как приехали сюда, в те годы здесь леспромхоз был, дороги были. Людям работа была. Когда здесь леспромхоз был, люди жили в основном в бараках, ну а мы, как староверы, купили избушечку. Это потом, уже на этом месте дом построили. Коренной народ здесь – мордва, они сначала Черемшанку основали, первыми здесь поселились. Это сейчас тут не разберешь, кто и откуда понаехал. А тогда мордовцы тут целыми родами и семействами обосновывались.

…Вот так вот, всю жизнь свою вам рассказала! – смеялась Ефросинья Егоровна, довольно потирая изможденные тяжелым физическим трудом ладошки. – Вот так вот было! Сейчас об этом никто не знает и не скажет, как староверы жили. Только я знаю, память еще не потеряла! (произнесла с нескрываемой гордостью!) А потому, что я за всю свою жизнь никогда не курила и ни одной стопки не выпила! Много гулянок за жизнь было! И свадьбы были, детей женила. Вот, например, у дочки Татьяны свадьба была в городе. Народу много было. Спрашивают меня: «Что пить будешь?» А я говорю: «Только чистый спирт!» (И заразительно хохочет.) А я загодя знала, что у них спирту не было, так все отвязались от меня. Вот так вот было, я никогда не пила! И вторую дочь с Ефтефеем отдавали замуж. Одна сватья ко мне подошла, вторая, спрашивают, что пить буду. А я отвечаю: «Поставь чайник на печку!» Вот так я и гуляла на свадьбах! Чай пила! Вот, может, потому я долго и живу. Я не знаю вкус вина, не знаю, как голова с похмелья болит. Я пьянку вообще не уважаю.

– Вот случай был, – вспомнила Ефросинья Егоровна, – там, на северах. Я маленькая была, лет пять или шесть. Заехал к нам в гости тунгус. Ну, тетка давай собирать на стол, угощать его. Он напился, стал шуметь, драться, тетку за волосы натаскал, в доме все перевернул. Я испугалась, залезла в подполье, думаю: «Никогда пить не буду!» Так оно и случилось!

– Остались ли у вас там, на северах, родные и поддерживаете ли вы с ними связь?

– Как же! Много у нас кровников на северах живет. Всегда друг другу письма пишем. В Эвенкии мои сродные братья есть. У одного брата – 13 детей и 47 внуков! А вот недавно письмо пришло… Парализовало его в тайге на промысле, на нартах домой вывезли. Седьмой год уж как лежит, прости его Господи (перекрестилась). Вот те и жизнь прошла! Да уж, сейчас из моих братьев и сестер многих в живых нет, только я одна болтаюсь, грешная! Еще по отцу где-то в Енисейске две сестры живут, но никак сюда приехать не могут, потому что далеко! А я-то туда поехать вовсе не могу. Не знаю, Константин (сын) вроде как собирается съездить к ним, но получится ли…

Чувствуя подходящий момент для раскрытия главной темы нашего содержательного разговора, я подготавливаю бабушку-огонек к главному вопросу. Но сначала подвел итог нашей беседе:

– Вы прожили долгую, трудную жизнь, в которой было больше нужды, чем достатка. Многое видели, помните времена гонения старообрядцев, сами по разным причинам несколько раз были вынуждены переселяться с одного места на другое. Тем не менее, по вашему разговору, открытому характеру, чистой, светлой душе видно, что вы, Ефросинья Егоровна, не озлоблены, не зачерствели сердцем. Иначе, думаю, не решились бы на встречу с нами. Насколько я понимаю, в большей степени эти качества, данные вам от рождения, помогает поддерживать ваша старообрядческая вера. Если я прав, то хотелось бы знать, в чем заключается смысл вашей веры?

Вероятно, этим вопросом я застал Ефросинью Егоровну врасплох. Или, может, столь длинное вступление было для нее ново. Так или иначе, прежде чем ответить, бабушка-огонек какое-то время думала, с интересом посматривая на меня прищуренными глазами. И заговорила, начав издалека.

– Правда то, что ты говоришь, – я многое повидала. И жизнь свою честно прожила. А почему так? Потому что с малых лет по нашим старообрядческим книгам грамоте обучена была. А книги те еще руками писаны были и в них правда вся была. Что, где и когда будет, я наперед знала и знаю. Там было сказано, кто почитает «трёх Царей великих», того будут оберегать благость и прощение. Память хорошая у меня всегда была и есть. Вот, например, соберутся наши старые люди вместе и говорят: «Вот придет антихрист и убьет «трёх Царей Великих!» Так в наших книгах писано. Каких же он «трёх Царей Великих убьет?» – слушая их, думала я, но не находила ответа. Тогда я еще маленькая была, уразуметь не могла: о чем же они говорили? Потом все-таки разобралась, как постарше стала. Вот пришел антихрист, убил совесть, милость, жалость. Так вот. Я всю жизнь «трёх Царей Великих» почитала. Поэтому и дожила до стольких лет!

– Вы считаете, что сейчас правит антихрист?!

– А кто же? Тако же, как кровь полилась, так антихрист стал править! Где сейчас совесть, милость, жалость? Кто верит в «трёх Царей Великих»?!

Мысленно представляя себе трудное шествие старообрядческой веры, я так и не мог определиться, когда «полилась кровь». Может, все началось с раскола церкви со времен патриарха Никона? Или 1917 год предопределил дальнейшую судьбу этих людей? Спросить об этом у Ефросиньи Егоровны я не решился. И так все понятно, кто в настоящее время «правит балом».

А между тем Ефросинья Егоровна продолжала:

– Я сама такая была, глубоко верующая. Ефтефей тоже был глубоко верующим. И детей своих по нашей праведной вере сызмальства учили. Потому они все такими хорошими людьми выросли. Вот, например, Иван у меня, третий сын, сейчас в Абакане живет, в милиции полковником работает. Вот он, когда из армии приехал, пошел на работу устраиваться, а отец Ефтефей ему и говорит: «Раз тебя Господь Бог призвал на государственную работу, то «не завини безвинного, не оправдай виновного!» Иван потом всю жизнь так и работал, многие люди ему благодарны. Я сама однажды видела, как он жизнь человеку спас. Раз приезжаю к нему, а он допрашивает одного хакасенка, лет четырнадцати-пятнадцати. Нашкодил парнишка, стекло в магазине разбил, конфеты да яблоки своровал. Сидит, плачет. Ваня спрашивает: «Ты откуда?» – «С поселка», – отвечает. «Папка есть?» – «Нету…» – «А мать есть?» – «Мать есть и бабка». – «Дорогу домой найдешь?» – «Найду!» «Дуй отседова сейчас же!» Эх! Как он вчистил! (смеется). А я потом у сына спрашиваю: «Почему отпустил?» А Ваня отвечает: «А что? Что с него взять? Шапку да куфайку? Отпустил потому, что маленький, может, сам одумается. А посади – вся жизнь нарушена!» Вот так вот Иван работал! Я до сих пор вспоминаю и думаю, коли жив тот мальчишка, наверное, до сих пор Ваню благодарит.

…Вася у меня – седьмой сын, тако же на государственной работе. Ему там уже можно было три «Тойоты» иметь. Но Ефтефей и я ему сколько раз говорили: «Вася! Живи и работай только на свою копейку, чтобы нам не было стыдно кому в глаза посмотреть!» Пока Вася работает на своем месте, а скольких уже посадили? «Вася! Только на свою копейку!» – так и я после Ефтефея говорю.

На последних словах Ефросинья Егоровна сделала акцент, слегка повысила голос, подняла кверху палец. На то были причины. Василий Ефтефеефич Кокорин в поселке Черемшанка – самый известный человек. Спросишь у кого, где живет председатель сельского Совета, – не каждый знает и покажет. А дом Василия знают все, от мала до велика. Потому что вся работа в таежном поселении, так или иначе, связана с ним. Василий – товаровед приемного пункта Курагинского охотничье-промыслового хозяйства Черемшанского отделения. Товаровед пушно-мехового приемного пункта – понятие общее. На самом деле Василий в одном лице исполняет обязанности начальника, кладовщика, бухгалтера, водителя, грузчика и еще несколько специальностей, необходимых для работы в данном направлении. Обязанностей много. Он обеспечивает охотников необходимым провиантом для работы в тайге, принимает пушнину. Летом организует и контролирует заготовку папоротника, скупает у населения ягоду и орех. Зимой работает на лесосеке. Работа тяжелая. Василию приходится пропадать на складах практически сутками.

Здесь уместно вставить слова его мамы: «Вася! Живи только на свою копеечку!» Опираясь на единственную запись в трудовой книжке «о принятии на работу», следует заметить, что за все время работы на этой должности у Василия не было недостачи. За все 33(!) года его деятельности.

Хочу немного рассказать еще об одном сыне Ефросиньи Егоровны, Григории Ефтефеевиче, с которым я был лично знаком. Для этого перенесемся в конец семидесятых годов прошлого столетия. В те застойные времена, когда в нашей стране все было «плохо, и хуже и хуже некуда», охотничье-промысловые хозяйства страны славились своими успехами. Слова «профессиональный охотник», «соболятник» произносились с уваженем, этих людей считали специалистами с большой буквы. Четвертая после золота, нефти и газа «валюта» – пушнина (в основном – соболь) – занимала на мировом рынке одно из главных мест в экспорте и приносила государству весомый доход. В свою очередь, государство достойно поддерживало базу народного промысла, охотничье-промысловые хозяйства, одним из которых был Кордовский промхоз. Обеспечение охотников и доставка их к месту работы, в тайгу, проходили на самом высоком уровне того времени. Перед сезоном соболятник мог взять (да, именно взять, а не приобрести) за смешную цену все, начиная от гвоздя до белых простыней. Охотники и груз доставлялись к базовым избам и обратно, домой, на вертолетах. Были годы, когда охотников вывозили из тайги на побывку домой. Некоторые охотники роптали: «Вот, на октябрьские праздники вывозили, а на Новый год нет. Нехорошо это, надо бы и на новогодние тоже вылетать!»

Да уж. Тяжелые времена были. Застойные. За охотничий сезон только один раз вылетали домой… Зато теперь процветающий капитализм поставил рядового соболятника в позу бегущего спринтера, чтобы было лучше на спине тяжелую котомку тащить. Продукты и капканы охотнику приходится покупать в магазине по «уважаемой» рыночной цене. Груз до участка теперь охотники (в лучшем случае) заплавляют на лодках по рекам сами, а потом в котомках разносят по избушкам, расположенным на много километров друг от друга. Выходят мужики домой так же, по реке на лыжах – неделю и больше, рискуя своей жизнью оказаться в полынье, как Хрущев Андрей. Шкурки соболя принимают перекупщики по специально заниженным, смехотворным ценам. По грубым подсчётам, в восьмидесятые годы прошлого века за три-четыре шкурки соболя охотник мог купить лодочный мотор «Вихрь». Сейчас же за него придется выложить двадцать пять-тридцать шкурок. Для многих профессиональных охотников это – итог сезонного промысла, на который надо кормить семью предстоящий год. Какой уж тут мотор…

Напомню ещё один важный факт. Тридцать лет назад Кордовский промхоз занимался закупкой у населения дикорастущих ягод. Для этого дела в любом таежном поселке находились приемные пункты, куда люди могли сдавать собранный за день урожай малины, черники, жимолости, кислицы, смородины или черемухи. Приемная цена радовала. Для многих людей, особенно пенсионеров, это было неплохим подспорьем в семейном бюджете. Например, килограмм жимолости стоил семьдесят копеек, смородины – девяносто копеек. Сушеная малина и черемуха – около десяти рублей. В те времена это были большие деньги. Некоторые предприимчивые люди за сезон сбора ягоды покупали цветные телевизоры. Подростки, приложив терпение и настойчивость, зарабатывали на новый велосипед. Понятно, что при таком активном сборе населением даров природы в ближайшей возле деревни округе с ягодой было туго, ее просто выбирали. Для того чтобы попасть за малиной или смородиной куда-то дальше, в тайгу, нужен был транспорт. В этой ситуации для ягодников Кордовский промхоз специально выделял бесплатную машину. В наш поселок Чибижек на этой машине водителем приезжал Григорий Кокорин.

В то время он был молод и красив. Среднего роста, черноволосый, с быстрыми, резкими, как у соболя, движениями, Григорий походил на бравого молодца, у кого в душе было лишь одно желание – кому-то помочь. Лет ему было 33—35, но выглядел, как и все староверы, гораздо моложе. Бороду он в то время не носил, брился начисто, относился ко всем с уважением, предусмотрительно. Он всегда останавливался у нас, жил, ел, спал как все, и никоим образом не выказывал себя представителем старообрядческой веры. Мне и моим друзьям тогда было по 13—15 лет, но общался Григорий с нами как с равными, чем и располагал к себе. Мы его считали своим другом, нисколько не боялись его «как взрослого дядю» и доверяли ему юношеские тайны. Главное, что мне запомнилось в его поведении – трезвый образ жизни. Григорий не курил и не пил вино, всегда вставал на рассвете и ложился рано, как только было разрешение от моих родителей. Спать он предпочитал на сеновале в спальнике, стараясь как можно меньше обременять хозяев своим присутствием. Бывало, моя мама Люда только подумала о нехватке воды, а Григорий уже нес с речки полные ведра. У отца всегда возле дома лежали заготовленные березовые чурки. Никого не спрашивая, Григорий брал в свободное время колун и колол их на поленья. Григорий тогда еще не был женат, и, по-моему, очень нравился нашим «созревшим» девушкам. Однако этим обстоятельством не пользовался, как это бывает у залетных парней. Более того, когда какая-то из чаровниц вдруг начинала строить ему глазки, он избегал встреч с ней, чем вызывал еще большее уважение у местных парней.

К своей работе Григорий относился ревностно. Задолго до назначенного часа он трепетно осматривал свой бортовой желтого цвета ГАЗ-53, готовил его в дорогу, хотя там и смотреть было нечего. Машина у него была «отрепетирована», работала как часы. Шофер Григорий был «классный»: ездил аккуратно, за машиной следил так, как любящая мать смотрит за своим ребенком. Утром, собрав в поселке людей, Григорий увозил всех к ягодному месту, сам собирал ягоду, но не для себя. Собранный урожай он полностью отдавал моей маме, при этом ни разу не увез из Чибижека ни одного литра варенья. К вечеру, дождавшись ягодников с полными малиной или смородиной торбами, Григорий подвозил каждого к дому. За все годы, что он к нам приезжал, я не слышал от людей в его адрес плохого слова, как и не видел косого взгляда.

Так продолжалось несколько лет. Бывали случаи, когда Григорий приезжал в Чибижек за лето два раза, в зависимости от созревания той или иной ягоды. Последний раз мы с ним виделись в 1982 году. Годы и расстояние разделили нас. Он жил в Черемшанке, я – в Чибижеке. И все же редкие новости и обоюдные приветы через случайных знакомых охотников доходили до нашей семьи. Как и последнее печальное сообщение о том, что Григорий погиб в тайге в 2005 году.

Случилось это на путике, когда он заносил на своем участке на дальнюю избу груз. Профессиональный охотник, соболятник Григорий Ефтефеевич Кокорин промышлял, или, как говорят охотники, стоял по реке Соболинка (левый приток Казыра, впадает выше порога Базыбай) с 1974 года до последнего дня своей жизни, – 31 год! На свою профессиональную охотничью тропу Григорий встал в 1971 году. Тогда он, молодой парень, устроился в Кордовский промхоз штатным охотником вместе с отцом Ефтефеем Олимпиевичем пошел на промысел соболя на Сухонаковские озера (голец Кум, верховья реки Тумны, впадает в реку Ничка). Там, в тайге, отец и сын познакомились с моим отцом Топилиным Степаном Гавриловичем, вследствие чего между ними возникла крепкая дружба, длившаяся долгие годы, вплоть до трагической смерти Григория. По рассказам очевидцев и обязательного вскрытия, смерть Григория наступила в результате непосильной физической нагрузки, повлиявшей на остановку сердца. Нашел его в тайге сосед по участку. Не встретившись с Григорием в условленном месте, на общей избе, он пошел по путику, где предположительно должен был идти Григорий, и увидел торчащий из-под снега рюкзак. Тот рюкзак, что Григорий нес в гору на себе, мужики едва смогли оторвать от земли!

Долго мы разговаривали с Ефросиньей Егоровной. На диктофоне закончилась одна сторона кассеты, за ней – вторая. Утомили мы с Мариной Викторовной бабушку-огонек своими вопросами. Устала самая старая жительница Черемшанки. Это было видно по ее глазам и опустившейся голове. Надо было заканчивать встречу. Поэтому я перешел к заключительной части нашей беседы.

– Как вы думаете, будет конец света или нет? – негромко, может, даже робко спросил я, не надеясь, что получу достойный ответ.

– А как не будет? – живо, будто встрепенувшись, ответила Ефросинья Егоровна. – Будет, конечно! А вот когда? В книге написано: «Ходил Бог по земле со своими апостолами. Они у него спрашивают: «Когда будет твое второе пришествие?» Бог говорил: «Смотрите по стихийным мерам. «За добродетель прибавлю, за беззаконие убавлю! Восьмая тысяча не скончается, девятая не начнется!» Сейчас по нашему летоисчислению идет восьмое тысячелетие: 7517 год от сотворения мира (2009 год). Я не от себя говорю. Это все было написано в Божественном Писании, и я помню хорошо. В нем не говорится, в какой день и год будет пришествие Исуса Христа, но точно сказано, что это будет в марте месяце. Луна ходит в году тринадцать раз. В тот год мартовская луна будет ходить с 25 марта по 23 апреля по старому стилю. Вот когда луна будет ходить в тот год в эти дни, тогда и наступит конец света!

Для нас эти сообщения были сродни легкому шоку. Однако преподносить их бездоказательно для читателей было бы необдуманно. Набравшись храбрости, а, может быть, и наглости, я спросил о сокровенном:

– А что же… Ефросинья Егоровна… а не могли бы вы нам показать эту книгу?!

– Книгу? Какую книгу? – просто и без каких-то лишних эмоций ответила бабушка-огонек.

– Божественное Писание…

– Так она же еще тогда сгорела! Сожгли ее банды после войны, у тетки она была. – И с удивлением: – Разве ж я вам не говорила?!

– Нет, не говорили.

– Так пожгли теткину избушечку. Стариков, Журавлев да Мефодий Кустов. Свекра парализованного вытащили, а избу сожгли. А вместе с ней и все книги!

Тяжело вздохнула, перекрестилась, с горьким сожалением вспомнила главные свои ценности:

– Хорошие книги были. Рукописные. В них вся правда была сказана. Я одна их читать могла. А теперь у меня от мамы только Евангелие осталось. По нему молитвы творю.

Расставались мы с Ефросиньей Егоровной как старые давно знакомые люди. Впрочем, так это и было. На прощание она с улыбкой заметила:

– А что ж ты, мил человек, говорил, что писать будешь? Почему не писал?! У меня вон, давеча, в прошлом году одна корреспондентка из Новосибирска цельную тетрадку исписала!

Я показал ей диктофон, включил запись. Она со смехом покачала головой, довольно хлопнула ладошками. Было видно, что чудо техники ей понравилось.

Закрывая за собой дверь машины, бабушка-огонек благословила нас в дорогу и не забыла повторить просьбу:

– Вы Степана Топилина увидите, привет передавайте!

– Обязательно передам! – заверил я. – Еще ему что-нибудь сказать?

– Скажите, что жива и здорова! Пусть в гости приезжает!

– А к кому приезжать? – недвусмысленно поинтересовался я, вспомнив Григория, у кого всегда до этого останавливался отец.

– Дык, как к кому?! – удивленно всплеснула сухими ручками Ефросинья Егоровна. – К «новому начальнику шахты»!

И засмеялась веселым, удивительно чистым, заразительным смехом.