До вечера на Кедровой заимке мы будем с Виктором Николаевичем вдвоём. Надо прибрать в избушке, напилить и наколоть дров, сварить к вечеру сытный ужин. А пока, заварив свежего чая-«купца», мы сидим у костра и не спеша пьём душистый таёжный чай. Достали по сигаретке. Генерал иногда позволяет себе в верхах на рыбалке попугать назойливых комаров дымком лёгких сигарет. У ног весело потрескивал костёр, изредка брызгая в нас мелкими искрами. Над костром на гибких прутиках свисали чьи-то носки, заботливыми руками устроенные на просушку. Один, что свисал пониже, даже как будто подрумянился. Казалось бы – ничего особенного, так – обычная история. Но мне почему-то показалось, что Николаевич о чём-то глубоко задумался. Я решил удовлетворить своё любопытство:

– Что пригорюнился, Николаевич?

– Да вот, Володя, вспомнил одну историю, – ответил он.

– Ну, поведай, если интересная, – не унимался я.

– Эта история скорее трагичная и, пожалуй, поучительная.

– Ты меня заинтриговал. Я весь во внимании.

– Тогда слушай.

Генерал потянулся к синей пачке «Бонда» за второй сигаретой. «Однако! – подумал я, – разговор будет серьёзный».

– У меня 23 года назад тоже все началось с подгорелого носка. Это был 1987 год, я в сентябре отдыхал со свояком Юрой на Малом Енисее, в Туве, – начал свой рассказ Николаевич. – Пребывали мы в небольшой избушке заброшенной староверческой деревушке Шуя, что на правом берегу реки у Шуйского порога. Благодатный край, богатая, ещё не уничтоженная человеком природа. Видать, туда ещё не успели запустить свои жадные щупальца Абрамовичи да Дерипаски и им подобные. Кажется, что человек, побывав там, обязательно захочет приехать ещё и ещё. Единение вот с такой сибирской матушкой-природой, наверное, и делает человека счастливым. Это тебе, брат, не какой-нибудь там Египет или Турция.

Всё у нас складывалось самым лучшим образом, в том числе и отношения в команде, а этот фактор в таком деле, сам понимаешь, невозможно переоценить. Погода стояла прекрасная. «Торпеда» (рыболовецкая снасть), удочки и спиннинг – весь наш рыбацкий арсенал, но его вполне хватало для того, чтобы в полной мере обеспечить себя рыбой. Пару-тройку вёдер крупного хариуса сначала засолили, а затем закоптили. К вечеру, как правило, готовили рыбные деликатесы. Наличие «вертикалки» 12‑го калибра позволяло разнообразить наше меню дичью. Добыть пару рябчиков на ужин также не составляло особого труда. В свободное от праведных трудов время и по вечерам при свечах играли в преферанс. Победитель карточного поединка заказывал ужин на следующий день, а проигравший его готовил. Так мы жили, не тужили. Седьмого сентября к нам приехали гости – староверы из двух соседних деревень, расположенных, правда, на разных берегах реки – Сизим и Эржей. Это ниже километров на 20—25 по течению Малого Енисея от нашей заброшенной деревушки.

Назвал их «гостями», хотя, пожалуй, это мы с Юрой были у них в гостях. Они в тех местах живут, работают, рыбачат, охотятся, ну и, конечно же, шишкарят. А потом в «нашу» избушку свозят на лошадях либо на своём горбу мешки с добытым кедровым орехом.

Среди гостей был и знакомый нам старообрядец Димитрий. Познакомился я с ним ещё в 1982 году. Тогда мы впервые в Туву приехали небольшой группой – я с женой и моя сестра Наташа со своим мужем Сашей и сыном Валентином. Самолётами добрались до райцентра Сырыг-Сеп, а дальше планировали подняться по Малому Енисею (или как там его называют – Каа-Хем) вверх на несколько десятков километров. Я поинтересовался у местного работника аэропорта:

– Как это проще будет сделать?

На что тот, показав на бортовой ЗИЛ, стоящий возле здания аэропорта, предложил грузить в его кузов вещи, а это пять увесистых рюкзаков, палатка, резиновая лодка, рыболовные снасти и ещё кое-что по мелочам.

– Машину кто водит? – поинтересовался незнакомец.

– Водитель первого класса! – представился Саша.

– Тогда вот, паря, тебе ключи и езжайте вот по этой дороге (указывая направление рукой) в Даниловку, к пристани. Завтра туда подойдёт «Ракета» из Кызыла, и вы на ней уплывёте в верха, хоть до Эржея. А я тут свои дела доделаю и затем следом за вами на мотоцикле приеду.

Вот так всё тогда и было – элементарно и просто… «Ракету», правда, пришлось ждать долго, наверное, дня три. Я за это время успел съездить в Сарыг-Сеп в больницу к хирургу. Воспалился и начал нарывать указательный палец на левой руке. А какой я рыбак с такой болячкой? Ни червяка на крючок не надеть, ни мушку к поводку не привязать. Хирург-тувинец помог… Разумеется, я и подумать тогда не мог, что мне с ним предстоит ещё одна встреча, но по более серьёзному поводу. А тогда, вернувшись в Даниловку, выяснил, что «Ракета» на ремонте, а когда она выйдет из Кызыла – неизвестно. Договорились с местными жителями: один на мотоцикле, другой на уазике согласились нам помочь – отвезли нас в район Бельбейской ямы. Попрощавшись с нашими добродетелями, решили обустраиваться на новом месте. Площадку для палатки выбрали на небольшом живописном утёсе. Коллектив – небольшой, места хватало. Погода баловала, чего не скажешь о рыбалке. Тем не менее, помнится, как-то поутру мы с Сашей спустились вниз по берегу метров на триста, не больше, имея желание хотя бы мелочи надёргать к обеду на уху. Едва успели привести в рабочее состояние свои «телескопы», как вдруг услышали какой-то шум. Нам показалось, что где-то недалеко обвалился подмытый берег. Повернув головы в сторону красующейся на утёсе нашей палатки, увидели спускающегося по галечнику с невысокого берега дикого козла или сибирскую косулю. Пока соображали, что делать, козёл подошёл к реке, зашёл в воду и поплыл на другой берег. Расстояние между нами было метров 130—140, то есть примерно – как полпути до нашей палатки.

– Шурик, дуй в палатку, неси ружьё, будем мясо добывать! А я пока попробую его зацепить спиннингом! – закричал я зятю.

Саша услышал меня, поспешил на утёс. Козёл медленно удалялся от берега, но течением его сносило всё ближе и ближе ко мне. Я побежал навстречу сплавляющемуся козлу. Первый мой заброс блесны был, когда нас разделяло не более 18—20 метров. Блесна плюхнулась в воду в полуметре от торчащих из воды рогов. Пока я сматывал на катушку леску, козёл увеличил расстояние между нами ещё метров на пять. Последовал второй заброс. Мой «Байкал» (моя любимая блесна) блеснул у козла перед самым носом. Опять спешу смотать леску, чтобы хотя бы ещё раз попытаться зацепить якорем блесны всё дальше и дальше уплывающего зверя. Делаю третий заброс. Простенькая спиннинговая катушка, лёгкая блесна делают мои надежды более чем призрачными. «Байкал» до мяса просто не долетел. «Наверное, уже и не долетит», – с разочарованием подумал я, не спеша сматывая леску. А вот и мой «пострел» тут как тут с «вертикалкой» наперевес прибежал. Запыхавшийся, с горящими глазами, задаёт такой простой вопрос:

– Ну, чо?..

Я ответил ему в рифму… Тем временем козёл уже подплывал к противоположному берегу. Вышел из воды, почти как собака, отряхнулся, недолго постоял и, повернув голову в нашу сторону, с откровенной издёвкой посмотрел на нас. Не беда, что остались без мяса… А вот последний взгляд козла, обращённый к нам, добытчикам, до сих пор вспоминать как-то стыдно.

Через два-три часа на моторке подплывает уже знакомый нам Виктор – житель Даниловки. Узнав, что процесс рыбной ловли проходит ни шатко ни валко, предложил подняться ещё выше по реке, потому как завтра должна мимо нас где-то к обеду проходить «Ракета».

– Рукой помашете, – сказал Виктор, – она к вам и причалит.

Действительно, на следующий день слышим – снизу мотор шумит. Показалась «Ракета». Мы стали махать руками, попросили подплыть. Наши заранее собранные вещи уже через две-три минуты аккуратной горой лежали на палубе быстроходного судна на подводных крыльях. Мы смотрели друг на друга, и нам не верилось, что вот так запросто здесь можно переезжать на новое место в поисках рыбацкого счастья. На палубе неподалёку возле груды различных коробок и мешков расположилась женщина лет тридцати. Моя сестра, общительная по натуре, с ней вскоре познакомилась. Оказалось, что Катерина – продавец магазина в деревне Эржей, везёт с базы продукты и различные товары. Выше Эржея – на реке пороги. «Ракета» дальше не идёт, тут же разворачивается и уходит обратно в Кызыл. Здесь, у посёлка, понятное дело, мы не собирались ставить свою палатку и решили по лесной дороге или тропе подняться километров на пять-шесть выше деревни. Но Катерина предложила нам порешать этот вопрос с её мужем, который должен встречать ее на гужевом транспорте. Так и вышло. Ожидавший на берегу супруг продавщицы вначале сделал рейс в магазин, отвёз туда всё, что необходимо. Затем подъехал за нами. Вот здесь мы с ним и познакомились. Он представился: Коледов Димитрий Сергеевич. На своей телеге отвёз нас и всё наше имущество на Вяткинскую заимку. Она действительно была в нескольких километрах выше Эржея на берегу реки.

Мы быстро разгрузили вещи. Личный состав приступил к установке палатки, заготовке дров, подготовке к ужину. Я, собрав на скорую руку удочку, привязал леску с рыжей мушкой и решил провести предварительное обследование местности, что-то вроде рекогносцировки, и, если удастся, сделать несколько забросов мушки. Прошёл вниз по течению метров двести. Остановился, чтобы поднять болотники и с удочкой подойти поближе к приглянувшемуся мне перекату. Вдруг откуда ни возьмись из-за кустов появилась странная корова. Совершенно не скрывая своих агрессивных намерений, наклонив голову и выставив длинные рога, она пошла на меня. Чувство самосохранения подсказало мне немедленно ретироваться. Я поспешил в воду. Зайдя на метровую глубину, остановился. Корова за мной в воду не пошла. И вот тут я разглядел её: клочья шкуры с мясом свисали по бокам, обнажая рёбра, практически по всему телу были видны глубокие царапины, покрытые засохшей кровью. Чувствовалось, что при передвижении она испытывает страшную боль. Тяжёлый взгляд её багровых глаз не оставлял сомнений – корова встретилась с хозяином тайги, медведем. С трудом переступая, корова уходила туда, откуда так внезапно появилась несколько минут назад. Вскоре она скрылась за прибрежным густым кустарником. Переведя дух, я всё же решил сплавить свою мушку по шумевшему рядом перекату. Едва леска вытянулась на всю свою рабочую длину, моя мушка, ещё не всплыв, стала добычей приличного хариуса граммов на триста. Я об этом, может, и не говорил бы, но тогда случилось непредвиденное. При выуживании рыбы из воды у моего «телескопа» сломалось второе от верха колено! Вроде бы и удочка ещё новая была! Ну да ладно. Подхожу я к своим спутникам с одним пойманным хариусом. Тут же собрался весь «электорат». Я стал рассказывать о том, как я едва не стал жертвой раненой коровы, после чего все остались бы без пойманного хариуса. Слушал это и Димитрий. Что меня больше всего удивило, так это то, как он спокойно отреагировал. Да, мол, знаем, тут медведь недавно корову задрал. Мой вопрос о том, почему они эту корову не пустили на мясо, Димитрий оставил без внимания.

Тут вскоре из рюкзака появилась бутылка водки. Нам ничего не оставалось делать, как подставить пять кружек. Одну из них протянули Димитрию, стали благодарить его за помощь. Он пить из нашей кружки решительно отказался:

– Нам не можно!

Подошёл к берёзе, отрезал пласт бересты, соорудил из неё какое-то подобие кулька и подставил его под струю «огненной воды». Как и следовало ожидать, завязался разговор. Димитрий предложил подняться с ним на моторке вверх до заброшенной староверческой деревушки Шуя, приютившейся на самом берегу реки у одноимённого порога в устье небольшого ручья. Что ж, мы, как любит выражаться мой свояк, «возразили, но не очень». Пробыв здесь пару дней, на третий утром в ожидании Димитрия стали укладывать вещи в рюкзаки. Вскоре подъехал Димитрий на своей лошади, запряженной в знакомую телегу. Вдоль берега по лесной дороге поднялись ещё километра на два-три до лежбища лодок. По пути где-то из-за кустов Димитрий извлёк канистру с бензином.

Не теряя времени, быстро погрузились в лодку и отчалили. Плыли, может быть, где-то часа полтора-два, когда из-за поворота показались небольшие полуразрушенные строения. Казалось, что жизнь там остановилась, исчезла… Ещё недавно, 20—30 лет назад, деревушка, наверное, не выглядела так убого. А сейчас там жил одинокий дедушка лет восьмидесяти. Это мы потом уже узнали, когда выше деревни поставили свою палатку. На следующий день увидели, как из избушки, которая, может быть, выглядела получше других и хоть как-то была похожа на жильё, вышел на крыльцо старенький человек, немощный, в длинной белой рубахе. Он потянулся к ягодам росшего рядом черёмухового дерева. Мы подошли, познакомились, предложили свою помощь. Поинтересовались, почему он здесь живёт один. На что ответил, что в городе или в другом месте у своих уехавших отсюда детей жить не может.

– Здесь я похоронил свою старуху, здесь и умирать сам буду! – заключил он.

За огородом, в лесу, буквально в ста метрах от последней избушки находится какое-то подобие погоста. О захоронениях напоминают редкие покосившиеся либо уже упавшие и сгнившие кресты. Если не присматриваться, то этого и не обнаружишь, всё заросло травой и огромными деревьями, меж которых можно ходить и мешками собирать грибы.

Обилие рыбы и дичи, хорошая погода обеспечили нам прекрасный отдых. Недели через полторы за нами пришла моторка. Димитрий увёз нас в Сизим, откуда мы самолётом с пересадками улетели домой в Алма-Ату. Прощаясь с Димитрием, договаривались о встрече через год или в крайнем случае через два.

Увы, наша следующая с ним встреча произошла только через пять лет. Так складывались обстоятельства, что мы не могли приехать в Туву. Лишь в 1987 году в конце августа мы с Юрой добрались до Эржея. Подходим к дому Димитрия. Навстречу вышел заметно подросший за это время его сын Ваня. Поздоровавшись с нами, мальчик пошёл в дом звать отца. Вышли Димитрий, Катерина, их младшая дочь и Ваня. Мы стали, как водится, раздавать им свои гостинцы, подарки. Ване, помню, я привёз в стеклянной банке разных экзотических аквариумных рыбок – пёстрых, красных, чёрных, золотистых и так далее. Главное то, что все они были живородящими. Староверы так и не могли тогда взять в толк: «Как это может быть?! Если рыба, значит, должна икру метать!» Но потом всё же приняли на веру. В тот же день мы с Ваней из большой стеклянной банки сделали аквариум. Из реки принесли воды, красивых камней, песок. Посадили привезённые нами водоросли. Мы привезли пачку сухого корма. Я рассказал Ване, как добывать и готовить рыбкам корм впрок, в каких условиях должно находиться аквариумное хозяйство. В общем, детской радости не было предела.

На следующее утро кто-то из родственников Димитрия повёз нас на Шую. К этому времени не стало и последнего жителя деревни. В его домике жила большая группа отдыхающих из Москвы, человек восемь, если не больше. Там были женщины, дети. Главным был у них майор из МВД. Это потом мы узнали, когда познакомились с ними перед самым их отъездом. А пока мы забрались выше деревушки километра на полтора. Хотели там поставить свою палатку «перкальку» – лёгкую, из непромокаемого материала. Но там оказалось что-то наподобие землянки, и мы с Юрой, посоветовавшись, решили её обживать. Нас, непривередливых, привыкших обходиться минимумом удобств и комфорта, устраивало всё. А главное то, что рыбачить можно было буквально с порога нашей землянки. Денька через 3—4, когда москвичи уехали, мы перебрались в освободившуюся избушку. Плохонькая, какая ни есть, а всё же крыша над головой, печка, где всегда можно отогреться и подсушиться, сухие дрова под навесом.

Ну вот, Володя. Мы с тобой подошли, по сути, к тому, с чего я начал свой рассказ: о встрече со староверами на Шуе. Значит, подъехали к нам гости с Сизима и Эржея. Их было трое или четверо, сейчас уже и не помню, и в том числе Димитрий. Как-то разместились в этой избушке, переночевали, а наутро они предложили одному из нас подняться в кедрач, с тем, чтобы хотя бы с ведёрко орехов увезти домой. Кстати, обратные билеты на самолёт из Кызыла у нас уже были куплены на 11 сентября. Мы решили с Юрой, что с мужиками пойду я. Перекусили на скорую руку, пошли. Я взял с собой ружьё, предполагая на обратном пути подстрелить на ужин рябчиков. На моторке переплавились на левый берег, привязали к дереву лодку и стали подниматься в гору по едва заметной тропе. Она главным образом проходила по неглубокому ущелью, как и положено, обильно заросшему высоким разнотравьем и кустарниками. Через каждые километр-полтора делали небольшой привал и шли дальше. Ближе к вечеру добрались до места. Там у староверов уже был оборудован стан: две-три небольшие палатки, барабан для шелушения шишек. Возле барабана насыпана большая гора кедровой шелухи. Недалеко стояли приставленные к деревьям огромные молоты, или колотушки, сибиряки их называют «колот», это – что-то вроде чурки с длинной, до 4—5 метров, ручкой. Оказывается, староверы этими приспособлениями обстукивали стволы кедров, с которых после таких ударов осыпались шишки.

Встретил нас парень лет двадцати пяти, младший брат Димитрия – Иван. Мужики стали располагаться вокруг костра, а я, пока ещё светло, решил постучать колотушкой, чтобы завтра с утра идти в обратный путь. Вблизи шишки было мало – до меня обили. Но я до темноты набрал ведро шишек и подошёл к лагерю, когда уже сгущались сумерки. У костра сидели захмелевшие мужики и, перебивая друг друга, что-то обсуждали. Увидев меня, тут же пригласили составить компанию. Недолго думая и не давая себя уговаривать, присел рядом. Кто-то налил мне из бидона браги. К моему приходу они один такой бидон уже оприходовали, что называется, с устатку. После первой же кружки браги я тоже включился в общий разговор. Тем более что мужики стали расспрашивать меня о жизни в большом городе, о работе, об интересах, увлечениях. Я охотно отвечал на все вопросы. Помнится, кто-то спросил, занимался ли я каким-нибудь видом спорта, ответил, что уже давно играю в волейбол, бывал на различных соревнованиях, объездил весь Советский Союз, кандидат в мастера спорта.

– Все ваши соревнования – это чепуха, – решил высказать своё мнение Димитрий. – Вот вы своей командой приезжайте к нам в Эржей, а мы соберём своих мужиков и вас обыграем!

Это вызвало дружный смех. Я говорю:

– Димитрий! Вы если и играете тут в волейбол, то, наверное, шнурованными мячами из кирзы, а «на миру» давно уже играют ниппельными мячами «Гала» или «Микасса». И существуют так называемые планирующие подачи, например, в исполнении такого мастера, как Шура Портной из алма-атинского «Буревестника». Ты об этом что-нибудь слыхал?!

Но оппонент мой не унимался:

– Да мы вас!..

Я говорю:

– Слушай, Димитрий, может, вы тут в тайге каждый второй снайпер и бьёте соболя конкретно в левый глаз – спорить не буду, но все другие твои заявления просто несерьёзны.

Коллектив у костра согласился. Налили ещё по кружке. Димитрий решил продолжить дискуссию и выдал обобщающий «тезис», вроде того, что вы там, в городе, вообще все козлы.

– Ну, Димитрий, тебя что-то совсем понесло. Смотри, договоришься, – предостерегали Соломенников Николай и Аркадий – начальник Сизимского аэропорта.

Со своими советами, судя по всему, эти мужики опоздали: Димитрий уже «закусил удила». Вспомнив наш приезд на Малый Енисей пять лет назад, очень грубо и бестактно стал характеризовать мою жену и сестру. Долго молчавший Иван (он был младшим из нас) пытался старшего брата угомонить:

– Уймись, Димитрий, чего ты несёшь? Человек к тебе в гости приехал за тысячи вёрст, а ты ему почём зря такие гадости говоришь! Тебе же завтра самому стыдно будет!

– Замолчь! Шшенок ишо, поучать будешь меня! Ни твово ума дело, сопляк!

Тут я совершенно случайно обратил внимание, что подгорает на костре оставленный без присмотра мой мокрый носок, который я подвесил на прутике подсушиться. Это не прошло мимо внимания вконец захмелевшего Димитрия. То, что он дальше сказал мне, иначе как бредом сивой кобылы и назвать трудно.

– Во, во! И ишо тебе, Николаич, скажу, что как у нас шшитается, ежели у мужика в тайге носок, портянка или сапог подгорит, значит, его баба загуляла. Так что поспешай домой, гулят твоя баба!

Я ему:

– Ты что, Димитрий, совсем рехнулся? Ты же видел мою жену! И что, по-твоему, она похожа на гулящую девку?!

– А я тебе говорю, всё бросай и езжай домой, коль не хочешь худа. Может, ишшо успеешь дело поправить.

– Димитрий, видать, ты совсем рассудок потерял, болтаешь что ни попадя.

– А я те говорю, беда у тя будет. Увидишь!

– Дурак ты, Димитрий! – махнув на него рукой, мужики пошли «до ветру», чтоб спокойнее доспать в палатке оставшуюся часть ночи.

А я сижу у костра, как неприкаянный, и понять ничего не могу – с чего это Димитрий с таким усердием вдалбливал в моё сознание мысль о неизбежности предстоящей беды? Прямо как Чумак или Кашпировский. Но те, понятно, за бабки зрителей охмуряли, а этот, зараза, с какой целью несёт всякую ахинею. Мало того, ещё пытается убедить меня… Вспомнилось выражение: «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке». А ещё подумалось, что таким, как Димитрий, наверное, обычно советуют не бражку пить, а дерьмо через марлечку сосать. Тогда и проблем меньше будет и у него, и у окружающих.

Совершенно подавленный, я пошёл в палатку к Ивану. Понятно, что после такой «тёплой и доверительной» беседы я не смог сомкнуть глаз. Летом ночи короткие. Как только забрезжил рассвет, стал собираться в обратный путь. Все ещё спали. Услышав мои сборы, проснулся Иван. Я ему протянул руку, чтобы попрощаться. Он, протягивая мне свою, опустил голову.

– Ты уж прости его, Николаич. Бывает, как найдёт на него, сами понять ничего не можем, что с ним. Прости уж его!

– Не ожидал я от него такого. Бог простит! До свидания, Ваня. Удачи тебе! – ответил я.

Крепко пожав его тёплую руку, я вышел из палатки. Надел на плечи рюкзак с собранными с вечера шишками, взял свою «вертикалку» и пошёл вниз по тропке. Перед утром в палатке слышно было, как моросил дождь. Он был недолгим, но достаточным, чтобы тропа стала скользкой, и мне, спускающемуся в обычных кедах, это обстоятельство резко ограничивало скорость передвижения. Ближе к обеду идти стало легче, тропа подсохла. Из памяти никак не уходили болтовня пьяного Димитрия. До реки оставалось километра два, не больше. Я зарядил ружьё двумя патронами с мелкой дробью (как сейчас помню, № 6), надеясь добыть пару рябчиков к ужину. Вскоре услышал писк и шум убегающей вверх по стволу большой сосны красивой белки. Сама она – обычных размеров, но хвост, к моему удивлению, уж очень богат. Ведь было только начало сентября. До сосны – не более десяти шагов. Попасть в зверька с 12‑го калибра не составляло труда. Прогремевший выстрел эхом отозвался в ущелье. Отрезав у убитой белки красивый хвост, думал: «Вот, маленькому любимому сынишке привезу домой пушистую игрушку». Сунул беличий хвост в карман рюкзака, тёплую тушку минуту назад ещё живого существа отбросил подальше в сторону, в густой кустарник. В ствол ружья зарядил новый патрон, такой же. После чего надел рюкзак и пошёл дальше.

Пройдя ещё метров триста, я увидел, как чуть ли не из-под ног почти одновременно взлетела пара рябчиков. Я вскинул ружьё, снял его с предохранителя, затратив на это две-три секунды драгоценного в таких случаях времени. Но этого вполне достаточно было, чтобы рябчики отлетели на добрую сотню метров вниз, вдоль тропы и уселись неподалёку друг от друга на ветках старой берёзы. Держа ружьё наготове и, понятное дело, не ставя его на предохранитель, я стал потихоньку, не создавая лишнего шума, спускаться по тропе. Преодолев таким образом метров 15—20, увидел, как мои рябчики, очевидно, заподозрив неладное, снялись с веток и улетели далеко в сторону, за густой кустарник. Преследовать их, конечно же, не было никакого смысла. Разочарованный неудачной охотой, я повесил ружьё на плечо и пошёл дальше, вниз к реке, где на берегу, наверное, ждёт меня Юра. Через полчаса, выйдя на берег, увидел, что, действительно, свояк на другой стороне уже сидел и курил возле нашей резиновой лодки, готовый меня переплавить на правый берег. Я замахал руками, закричал. Шум недалёкого порога заглушал мой крик, но Юра меня увидел сразу. Он стащил лодку глубже в воду и, прилагая немалые усилия, чтобы преодолеть течение, сносившее лодку вниз, грёб в мою сторону. Через несколько минут он уже был на левом берегу. Я старался не подавать виду, что ночь не спал, что меня что-то беспокоит, портит настроение. На вопрос Юры «Ну, как дела?» я пытался бодрым голосом ответить, что всё нормально. Принёс ведро шишек. Заговорил о беличьем хвосте, о том, что не удалось рябчиков добыть. Но свояк допытывался:

– Николаич, в чём дело? Что-то случилось?

– Да нет, Юра. Всё путём, – пытаясь уйти от вопросов, сказал я.

Юра – мужик деликатный, пытать больше не стал, но понял, что всё-таки что-то произошло. Обо всем, что было, я решил рассказать Юре вечерком, за ужином. До вечера нам ещё предстояло развесить и подсушить копчёных хариусов и наловить свежечка на ужин. Накануне очередную «пульку» в преферанс он у меня выиграл (что, честно говоря, бывало не часто), и мне предстояло по его желанию нам на ужин приготовить тушёного с луком и морковкой хариуса в белом соусе. Как говорится, сказано, да будет сделано. Карточный долг у джентльменов святое дело. Юра взял «торпеду», пошёл вверх, а я, прихватив удочку, направился вниз по течению, до устья ручья. Через 40—50 минут мы вернулись с рыбалки и чистили рыбу на берегу возле избушки. Богатый улов моего свояка предвещал сытный ужин. Мой «взнос» был скромнее. Вскоре я приготовил всё, что было заказано. Мы сели у костра, с удовольствием поужинали, приняли на грудь грамм по сто, не больше. Он выпил за здоровье повара, а я выпил за здоровье победителя последней «пульки» с пожеланиями дальнейших успехов. Попили чайку. В воздухе витала мысль: а почему бы нам не сыграть очередную «пульку»? Мы быстро поняли друг друга. Закончив с ужином, зашли в избушку, зажгли свечи, сели за стол, раскинули карты. Тут я в самых общих чертах, не вдаваясь в подробности, всё же поведал свояку о том, что было в кедраче, в лагере шишкарей. Но только в общих чертах, потому как подробности вспоминать и мне самому было крайне неприятно. Да и вечер не хотелось портить. Тем более что за восемь лет знакомства и дружбы у нас (или между нами) никогда не было какого-то напряжения, проблем, недопонимания. И этой неприятной информацией не хотелось портить вечер.

Поиграв в карты, решили отойти ко сну. Вскоре погасили свечи и улеглись. Юра лег на одни нары, а я с «вертикалкой» – на другие. В тайге, когда ночуем в палатке или в избушке, ружье было всегда рядом со мной, под боком. Потому как приходилось бывать в разных неспокойных местах: и беглые из тюрем встречались, и разного рода «флибустьеры», проплывающие мимо на плотах, катамаранах, или просто бродяги – искатели приключений. Спим. Прошёл час, второй, третий. Затем, ближе к утру, я услышал какой-то шорох, доносившийся со стороны входной двери. Я помнил, что выше устья ручья в нескольких сотнях метров стоит пасека и туда время от времени наведываются медведи. А это буквально в пяти-шести сотнях метров от нашей избушки. Могли быть и мыши, бурундуки, которых привлекал запах кедровых орехов, которые вывозились из тайги и складировались здесь в мешках. Услышав подозрительный шум, я совершенно машинально взял в руки лежавшую с правого бока «вертикалку» и направил стволы в сторону двери, держа свою «пушку» спросонья в одной правой руке. Прошло какое-то время. Шумы, разбудившие меня, затихли, вроде как ничего и не было. Вытянутая рука устала держать двустволку и вместе с ружьём упала на спальник. В этот момент дёрнулся палец на спусковом крючке. Раздался выстрел.

Никто ничего не понял. Лишь через какое-то время я с каким-то недоумением говорю:

– Юра, я, кажется, выстрелил себе в ногу.

– Да ты что, Николаич?!

– Правда, Юра.

Свояк резко выскочил из своего спальника, зажёг свечи, включил фонарик, подбежал ко мне. Осветил фонарём меня и мой спальник. У ног, в том месте, где должна была быть лодыжка, дымилась вата спальника, вокруг промокалось кровью обожжённое и уже большое бурое пятно. Вся эта картина не оставляла никаких сомнений в том, что случилась беда. Я пребывал в шоке. Юра:

– Николаич, что делать будем?!

А что тут делать?! Расстёгиваем мой спальный мешок (вернее, не мой, а Института географии АН КазССР, где я в то время работал), извлекаем простреленную через ватный спальник мою левую ногу и решаем, что чтобы избежать потери крови, необходимо жгутом перетянуть ногу выше щиколотки, ближе к коленному суставу. Так и сделали. Наложили жгут, кровотечение прекратилось. При этом помню – сознание ни на чуть не покидало меня. Юра предлагал какие-то варианты… Я же пытался как-то успокоить его и себя. Было где-то около четырёх часов… Решили, что с рассветом Юра садится в нашу резиновую лодку и сплавляется до того места, где у староверов подходит лесная дорога до лодок на реке. А это километров за пять-шесть до Эржея. Дело в том, что до Эржея через пороги не добраться, поэтому они используют этот обходной вариант.

Только-только забрезжил рассвет, Юра на «резинке» поплыл до Эржея за помощью. Я остался один в избушке с простреленной ногой и со своими мыслями. Не помню, чтобы меня уж очень мучила боль. Нет. Время шло. Прошёл час, другой, третий… пятый с тех пор, как уплыл Юра. При удачном стечении обстоятельств всяко-разно он должен был бы уже вернуться. Но его нет. Лёжа на окровавленном спальнике, пытаюсь анализировать ситуацию. Выводы самые неутешительные. Два десятка километров проплыть на резиновой лодке, не зная реки, – дело не простое. Как-никак, Каа-Хем горная порожистая река, шивера, острые подводные камни, коряги – всё это делает сплав на резиновой лодке достаточно рискованным. Что мне оставалось думать в ожидании Юры? У него в Алма-Ате мать, отец, жена и две маленькие дочери. Если их сын, муж и отец погиб, прошу у Бога и у них прощения. Это из-за меня.

Потом, много времени спустя я узнал, когда Юра прибежал в Эржей, то оказалось, что мужиков в деревне не было. Все были в тайге, занимались сбором урожая кедровых орехов, шишкарили. Одна из женщин предложила ему идти на берег и ждать, когда снизу по реке приплывет какая-нибудь моторная лодка. Лишь через несколько часов из Сарыг-Сепа подошла моторка. Лодочник был чуть «тепленький». Накануне он получил разрешение на ружье и всю ночь обмывал это значимое в жизни людей тайги событие. Утром он поплыл домой, в Эржей, где его и встретил Юра. Пока лодочник приходил в себя и соображал, что делать, шло впустую драгоценное время. Наконец-то определившись в ситуации, старовер посадил Юру на свой мотоцикл и в объезд порогов поехал на Вяткинскую заимку, где была другая лодка, для верхов.

С тех пор как уплыл за помощью Юра, прошло девять часов. В мою голову полезли самые разные мысли. Что делать? Надо делать хотя бы что-то. Надо было хотя бы для начала слезть с нар. Я попытался это сделать. У меня ничего не получалось: не мог левую ногу с нар спустить на пол. Чтобы опустить ее, потребовалось не менее часа. Дело в том, что я не мог в состоянии шока владеть своей простреленной ногой. В конце концов, я слез с нар и встал на ноги, вернее, на правую ногу. Огляделся. Всё вокруг в крови. Под нарами лужа крови. Спальник – хоть выжимай. Я взял ружьё, все оставшиеся заряженные патроны и стал продвигаться к выходу из избушки. У двери, как ни странно, стоял самодельный костыль, сделанный москвичами перед отъездом для кого-то из своих, серьезно повредившего ногу. Я взял костыль и с его помощью выбрался из избушки. В пяти шагах от нее находился сооруженный кем-то турник. Я подобрался к турнику, надеюсь, понятно, что не для выполнения сложных гимнастических упражнений. Обхватил столб руками. Стою. Пять, десять, двадцать минут… Нога немеет. Я ее не чувствую, как не чувствовал ее и на нарах после выстрела. Я не решаюсь ослабить жгут, боясь потерять сознание, после чего потеря крови и летальный исход были бы вполне логичными и закономерными. Снимаю с плеча ружье. В стволах еще был один заряженный патрон. Стреляю. Шуйский порог поглощает звук этого выстрела низвергающейся массой воды. Я знаю, что иногда здесь проходят мимо катамараны отчаянных туристов. Я заряжаю ружье оставшимися патронами и стреляю ещё и ещё. Кричу что есть сил:

– Помогите, помогите!

Шумит порог. Все остальное – сплошное безмолвие, тишина. И жизнь, между прочим, идет своим чередом, как будто ничего и не произошло. Чувствую, силы меня покидают. Решаю, что надо как-то бы поджечь тайгу, чтобы хоть каких-то лесных пожарников привлечь сюда. Понимаю, что сделать этого никак не смогу. Вновь кричу: «Помогите!» и стреляю из ружья уже последними патронами. Все последние силы собрал, чтобы крикнуть, может быть, последний раз в жизни. Пальнул последним патроном. Вынул его из ствола, сплющил и вставил картонную гильзу в расщелину стойки турника. Обхватив бревно уже двумя руками, стою, прошу прощения у сына, жены, матери, всех родных и близких. Прошу прощения у Юриных жены и дочерей. Вся жизнь быстрой кинохроникой промелькнула перед глазами. Вспомнил, что такое однажды уже было под Алма-Атой, в горах Заилийского Алатау, на пике Советов в 1972 году, куда я один поднялся и где просто чудом остался в живых. И сейчас, совершенно обессиленный и деморализованный, как бы перелистал все страницы своей жизни. Вот ей-богу, Володя, вспомнилось все, что достойно памяти человека. Плохое и хорошее. Добрые поступки и те, за которые стыдно. Например, то, что я без какой бы то ни было надобности убил белку. Видите ли, мне ее хвост понравился! Упаси Господь нас от такого варварства. Но более всего убивала в сознании судьба жены и сына. И моя беспомощность.

Прошло десять часов после того, как в избушке заброшенной деревушки Шуя прогремел роковой выстрел. Надежд на помощь уже не оставалось. Началась, по сути дела, процедура сознательного прощания с жизнью. Но, к моему удивлению и счастью, я услышал шум приближающейся снизу моторки. Вообще-то, она могла пройти мимо, дальше в верха, но, приближаясь к Шуе, моторка сбросила обороты. Это не только обнадежило, но и породило надежду, что еще не все потеряно, старик! И действительно, через несколько минут к избушке подошли Юра и еще какой-то мужик с бородой. Предложили мне собираться. Хорошенькое дело, думаю. Вот кто бы мне ноги переставлял, может, и собрался бы. С их помощью вернулся в избушку. Стоя в дверном проеме, еще раз все осмотрел, вспомнил, как всё это было… и порадовался, что перспективы в жизни ещё не утрачены.

Между тем «лодочник», помогая Юре паковать в рюкзаки вещи, стал требовать, чтобы мы ему за помощь отдали удилища, катушки спиннинговые, леску, спальники, какую-то сумму денег, нож охотничий и прочее. Как в своё время говорил Остап Бендер, «торг здесь был неуместен». Все, что он затребовал, кроме номерного охотничьего ножа, записанного у меня в охотничьем билете, за пропажу которого я должен был бы нести персональную ответственность, писать заявления и объяснения, мы ему отдали. Собрали все свои манатки, сняли даже сушившихся под потолком избушки хариусов и не спеша (почему-то не так быстро, как хотелось мне) снесли вещи в моторку и отчалили вниз, в сторону Эржея.

Состояние шока прошло. Наступило время невыносимых болей. За пять-шесть километров до Эржея наша моторка остановилась. Дальше порог, плыть было нельзя. Здесь мы выгрузили все свои вещи. Здесь же остался и Юра. А я на мотоцикле с нашим «лодочником» поехал по лесной дороге в Эржей. Чего мне стоил этот переезд на мотоцикле, словами, Володя, не передашь. Приехали в Эржей, подъехали к медпункту. Медпункт закрыт. «Лодочник» пошел искать фельдшера. Я остался в люльке мотоцикла. Подошел любопытный малыш лет восьми. Я попросил, чтобы он принес спички. Хотелось прикурить сигарету. Надеялся, что полегчает. Но… увы, как ушел пацан во двор, так и не вернулся. Видел, как он, отодвинув занавески на окне, наблюдал, как я корчусь в страшных болях. Не прошло и часа, «лодочник» нашел фельдшера. Меня затащили в медпункт, достали ампулу, сделали укол, затем еще один. Оставалось ждать, когда за мной на моторке кто-нибудь приедет из Сарыг-Сепа и увезет в районную больницу.

К вечеру сподобились. Пришла моторка, меня погрузили и увезли в райцентр. Ближе к полуночи в больницу вызвали хирурга, который пять лет назад оперировал мне загноившийся указательный палец. Теперь же операция предстояла более серьезная. Осмотрев рану, хирург вынес свой вердикт – необходима ампутация. Я попросил его повременить. Хирург почистил рану. Извлёк из неё горсть пыжей и мелкой дроби, завернул всё это в салфетку, вручил мне. На следующее утро, то есть через пять-шесть часов, на «скорой помощи» меня увезли в Кызыл в республиканскую больницу. Там мне сделали рентгеновский снимок, ещё раз почистили огнестрельную рану, извлекли ещё несколько дробинок, в очередной раз предложили ампутацию ноги. Я согласия не дал. Вскоре ко мне приехал Юра. Ненадолго. Уехал, так как ему необходимо было ехать на вахту. Через две недели обещал вернуться за мной. Две недели я пролежал в больнице Кызыла. Неприятно вспоминать этот период. Все это время я практически не спал и ничего не ел. Никакие уколы не спасали от боли. Никакие наркотики мне не помогали избавиться от этих мучений. Все думал: «Господи! И откуда у человека только силы берутся!» Ставили капельницы в вену и вводили пенный раствор в открытую рану. Затем, правда, поставили аппарат Елизарова. Я был практически полуживой. Тараканы и мыши по мне бродили, как фарцовщики в 80‑х по Невскому проспекту. Через две недели приехал Юра, увез на «скорой помощи» в аэропорт. Меня подвезли под алма-атинский самолет Як‑40, уложили в тенек и приставили автоматчика, на тот случай, если вдруг я – террорист и захочу угнать куда-нибудь этот самолет. Господи, и смех и грех. Часа через два-три объявили посадку. Меня занесли в самолет. Благо, в одном ряду не было двух пар кресел. Меня уложили на пол. Я принял шесть каких-то (тех, что мне дали в «скорой помощи») обезболивающих таблеток, и мы полетели в Алма-Ату. Там в аэропорту нас встречали моя жена и сестра. Не знали – то ли плакать от горя, то ли радоваться, что жив.

Привезли домой к теще. Наутро увезли в больницу. Меня не приняли, так как у них не было гнойного отделения. Повезли в другую больницу, где наконец-то решился вопрос о госпитализации. 21 октября 1987 года мне все же «отпилили» ногу. Ампутация проходила с трудом. Говорю так потому, что слышал, о чем говорили хирурги, снимая у меня аппарат Елизарова и ампутируя ногу. Когда они мне отделяли ногу, у них сломалась пила, и они долго искали другую. Но с ампутацией они немножко опоздали, так как началась гангрена. Поэтому рана долго не заживала и мою выписку из больницы откладывали трижды. Потом все же выписали, и я надолго связался с протезной мастерской.