Как оказалось, жители, имеющие родственников и знакомых за пределами Ливингстон Бэй, не так уж и малочисленны. Причём каждый, как в последний раз, старался рассказать все возможные новости, используя время, данное на переговоры, с максимальной эффективностью. Встав на цыпочки, Агата выглядывает «голову» очереди. Ей не повезло прийти последней. Радует, что отвязаться от компании Бэзила удалось довольно просто. Как бы повар ни хотел задержаться подольше с новым другом, заказы сами себя не обслужат.

Что касается Агаты, то она совершенно не торопилась бежать на ферму. Пока очередь не спеша двигалась, она прорабатывала детали будущего разговора. Необходимо было потренироваться, проговаривая про себя реплики, чтобы в ответственный момент всё не пошло крахом. Выход есть из любой ситуации. Об этом ей напомнил голос в Уловоротроуд. Всё зависит от того, насколько человек готов действовать. План Агаты подразумевал наличие крохотной лжи. Хитростью она никогда не отличалась, в отличие от Валери, научившейся лгать, задолго до того, как читать. Зато в достижении цели Агата готова была задействовать любые методы.

Бедная девушка только—только покинула дорогой сердцу культ Угольных Крыльев и теперь пытается найти способ связаться с родными, оставшимися там. Ведь — о несчастье! — весь багаж, включая деньги, потерялся где-то в дороге. Её любимая сестрёнка, оставшаяся на родине, поможет со средствами на первое время. Но для начала её следовало бы известить о случившемся. Как только прибудет помощь, долги будут возвращены. Потрясающая сказка от не менее превосходного рассказчика.

Гулкое эхо противного голоса из—за стойки разносится в полупустом помещении. Облупленная краска стен плавно переходит в разбитую плитку на полу. Даже монстреллы пытаются убежать из этой унылой обстановки. В трещинах кадок торчат их корни, словно отросшие ноги. Ещё мгновение, и они подхватят горшки, как юбку, устремляясь в места повеселее.

У окошка телефонисткой будки висит бейджик. Часть надписи стёрта. «Вас обслуживает Бернадетт…». Густо положенные тени отяжеляют и без того угрюмый взгляд. Не хуже, чем рентген, он пронзает каждого подошедшего клиента, подмечая скрытые обычному человеку детали. Таким людям, как Бернадетт, следовало бы работать в детективном агентстве. Проницательность и умение делать выводы по остаткам пудры на манжетах сделало бы из них отменных Шерлоков Холмсов. Жаль, что они становятся служителями не порядка и справедливости, а жёлтых слухов и сплетен.

Презрительное фырканье и недовольное лицо с неаккуратно размазанной по губам помадой, подзывает Агату к себе. Оглядев её, насколько это позволяет окно регистрации, она сухо произносит:

— Проушу.

Прежде всего Агата делает реверанс. Уголки губ женщины немного приподнимаются.

— Здравствуйте, мэм, — девушка принимается копаться в складках платья, делая вид, что что-то там ищет. — Вы, наверняка, уже слышали обо мне? Я прибыла из…

— Угоульные Крылья. Друзьям Кошачьего Культа всегда рауды в Ливингстон Бэй.

— Благодарю, — на всякий случай Агата ещё раз делает реверанс. Всё больше проявляющаяся улыбка на сморщенных, будто высохшая роза, губах, подсказывает, что она действует в правильном направлении. Агата делает вымученное усталостью лицо, готовясь выдать жалостливую триаду о потерянном имуществе. — К сожалению, дорога выдалась на редкость неспокойной. Я так торопилась поскорее попасть в город, что…

Агата замолкает. Пальцы, до этого копошащиеся в карманах платья, действительно что—то нащупывают. Сжав в руке неразличимый на ощупь предмет, Агата выуживает его из потайных складок. Полуденные холодные лучи солнца поблёскивают на полупрозрачных нитках небольшой катушки. От неё пахнет пчелиным воском, а радужный отсвет напоминает тот, что исходил из украденного Терри шара. Видимо, Мор совсем забыла, что оставила её там.

— Замур-р-рчательно! Еще один, — Бернадетт вздыхает, откидываясь на кресло. — Скоулько раз поувторяла: мы не контоура по обмену. Но нет. Все, как один, тащат и тащат сюда своуи побрякушки. Счета деньгам не знают, — пока Агата пытается прийти в себя и осмыслить услышанное, женщина продолжает монолог, не обращая внимания на деликатное покашливание людей в очереди. — Хоутя и раньше не лучше было. Как вспоумню своего муженька, так шерсть дыбом встаёт.

В голове у Агаты вспыхивает озарение. План рождается незамедлительно. Она уже слышала эту историю. Только бы припомнить, о чём говорили те дамы на балу. Привалившись на стойку, она как бы невзначай бросает:

— Хорошо, что он покинул наш мир, да, Бернадетт? Так бы он всё ваше состояние проиграл. Ох, простите, так ведь и было. Повезло. Хоть вы знаете цену деньгам.

Маленькие огоньки зажигаются в глазах у женщины.

— Мой муж поулучил то, что заслужил.

— И я так считаю. Всем воздалось по заслугам. Хотя для Этель… Ох, нет. Лучше переведем тему.

— Постоуй. Что ты хоутела сказать про Этель?

Агата театрально оглядывается на толпу, а затем вплотную склоняется к стойке. Бернадетт встает из кресла, прижимаясь к стеклу. «Немного удачи. Мне нужно просто немного удачи».

— Была я как-то на пышном балу в подводном зале торжеств и слышала там тако—о—е, — Агата оглядывается ещё раз для пущего драматизма. — Мне одна девица из Китая рассказала, что падчерица ваша была кровной дочерью Этель. Она хотела ваше состояние к себе прибрать, а вас со света свести. Она сама той призналась во время… э-э-э… молитвы Великому Кошаку.

— Во-о-ут блохастая тварь! — сквозь зубы процеживает женщина.

— То-то она из дома столько лет не выходила. Сгнила и умерла в одиночестве. Слышала, хоронили её на днях. Жаль, Бернадетт, вы не добрались до неё раньше… как до мужа. Я знаю, это вы ему помогли. Но не переживайте. Таким как он, путь всегда заказан один.

Бернадетт садится обратно к столу.

— Да хранит вас Коше наш. Эта инфоурмация ценней любой заплеснеувелой сплетни. Пр-р-руятно, что хоть кто-то поунимает меня. Чтоб вы знали, меня не рауз приглашали на балы в тоут зал. Скоулько вина было выпито. Скоулько танцев успело вскружить голову. Жаль, что те дни беззабоутной праздности потерялись в веках. А что касается Этель… я с ней серьёзно погоуворю.

— Но ведь она мертва…

Возражение прерывает трескучий хохот.

— Умо-о-уляю. Не нашлоусь ещё того нелюдя, котороуго я не могла бы призвать в круг ответа.

Рука с длинными вросшими когтями, как у животных, протягивается в проём окошка.

— Давайте сюдау ваши сбережения. Так и быть. Помоугу. Но для остальных, — более громко добавляет Бернадетт, — до шести вечера рабоутает поучтоувый отдел перевода мистера Салливана!

Очки с толстенными стёклами гордо занимают своё место на носу. Бормоча под нос арифметические подсчёты, женщина отсчитывает сумму. Съедаемая любопытством, Агата готова засунуть голову в будку, лишь бы увидеть заветные карточки.

— Деуржи.

Бернадетт складывает в протянутую ладонь Агаты две цветных карточки с подпаленными краями и десять чёрно-белых.

— Вычла оплату за звоунок. Сумма для всех регионов одинаковая.

— Спасибо большое, мэм! — Агата радостно сгребает полученное добро, рассовывая его по потайным карманам. В глубине души она надеется, что Мор не спохватится катушки ниток в самый неподходящий момент. — Мне нужно связаться с че… знакомой из столицы. По сотовому пробьёте?

Подтверждающий кивок и вспорхнувшие над доисторической печатной машинкой руки дают знак диктовать номер. Бернадетт вносит набор цифр, а также имя и фамилию того, с кем нужно будет наладить связь. Несмотря на всю старину аппарата, звук клавиш остаётся ударным и чётким, будто цоканье каблуков по мостовой. От машинки тянутся вручную пригвождённые провода, уходящие далеко за спину стула. Отсутствие даже самого примитивного компьютера навевает мысль о том, что время остановилось не только на Уловоротроуд, но и во всём городе.

Через пару минут шаманских жестов и кряхтящих ругательств аппарат издаёт—таки громкий щелчок, чем удовлетворяет практически потерявшую терпение Бернадетт.

— Проуходите в шестую кабинку. Время ожидания соустовляет две мяунуты.

За звуконепроницаемыми стенами не слышно, о чём щебечут другие люди. Их губы двигаются в немом разговоре, руки нервно дергают ремень сумки или лихорадочно записывают что—то на клочок бумажки. Шестая кабинка ничем не отличается от других. Мягкое кресло, тумба с кипой бумаг и вазочка, наполненная сушенными кубиками хлеба, от которого исходит мятно—пряный аромат. Кучка змей—проводов вьёт свои тела по всему полу, заползая на стены и исчезая где—то за громкоговорителем.

Устроившись в кресле, Агата устремляет взор на Центральную Площадь. Через большие круглые окна здания видно четвероногих красавцев, подставляющих живот уходящему светилу мира. Оно сослужило свою верную службу и теперь готовится уйти на покой. Никогда ещё Агата не видела, чтобы в подобных широтах солнце так быстро скрывалось за горизонтом. В половине четвёртого дня оно полностью погрузится за баррикаду облаков, а в пять на город спустится непроглядная ночная тьма. «Сразу после звонка отправлюсь домой», — решает про себя Агата. Чутье подсказывает — лучше вернуться до того, как темнота окончательно поглотит город.

Прикрученный и несколько модернизированный таксофон издаёт щелчок. Приглушенный голос произносит:

— Стоулица, связь нала… Вас… Двадцать п… мяунут.

Агата хватает трубку телефона, быстро выпаливая:

— Мама! Это я, Агата.

— Здравствуй, дочь.

Неприветливый ледяной голос. Агата прикрывает глаза. Перед ней будто потушили назойливый яркий свет. Дышать становится легче. Когда она последний раз разговаривала с матерью? В голове возникает бледное лицо, на котором застыла печать бессердечия. Вся её жизнь прошла на поприще криминальной судмедэкспертизы. Слишком часто видя скорбь и отчаянье, она перенасытилась и лишилась возможности сопереживать. А может, миссис МакГрегори всегда была такой? Агата не знала. Боль. Горе утраты. Невозвратность потери. Для матери эти слова были пустыми, лишёнными смысла и идеи.

— Я правильно понимаю, что ты не стала меня слушать и покинула стены Клок-Холла?

— Извини. У меня не было выбора. Человек отца так и не приехал за две недели, — Агата усаживается обратно в кресло. Сдержанная ярость в голосе матери остановила её в последний момент сказать «Да, кто сюда сунется!» МакГрегори очень зла и раздражена. Не стоит лишний раз провоцировать её. — Как продвигается дело?

— Отвратительно. Совет Страсбурга обязал предоставить полную отчётность по проделанным экспериментам за всё время работы в лаборатории. Кое—что я постаралась забрать: клетки с крысами, горшки с растениями и сшитого сорок четвёртого. Но с остальными «проектами» можешь попрощаться. Их уже отправили в главный экспертный центр досудебной криминалистики.

Руки, сжимающие трубку, подрагивают. Агата не может… Не хочет верить в услышанное!

— Значит, они серьёзно хотят всё уничтожить? — едва шевеля губами, произносит она.

— Именно.

— Но у них нет доказательств!

— Найдутся. Ты знаешь Рошель.

Агата опускает голову. Та в мгновение стала в разы тяжелее от навалившихся мрачных мыслей. Невидящий взгляд буравит бетонную стену. Неужели, это конец? Совершить побег, желая избежать давящих вопросов от научного центра, втянуть в разборки родителей, подставить под удар все оставшиеся работы, сделать всё, чтобы спасти своё лучшее творенье. А смысл?

— Отец… — воодушевленно начинает Агата. Но и эту ниточку надежды обрывает пробирающий своим холодом до костей голос матери.

— Не высовывается из дома ни при каких обстоятельствах. С его работой сейчас нужно сидеть тише воды, ниже травы. Хорошо хоть к нам не приставили спецагентов. Правда, стоит только выйти из дома, как оголтелые репортёры с их всевидящим оком начинают зажимать со всех сторон своими бестактными вопросами.

Напряжённая пауза повисает в воздухе. Слышно, как за стеной восторженно бубнит женский голос. Мирно гудит ток в проводах. А на противоположном конце трубки вырываются уставшие вздохи.

— Агата, они от нас не отстанут. Если мы здесь ещё имеем шансы вымолить прощение, то тебе, со всеми этими подпольными экспериментами, грозит настоящая опасность. Я обсудила это с Джеймсом, и мы решили, что тебе нужно…

— Нет.

Агата опускает взгляд на свою руку. Сколько крови она успела пролить. Какие монстры вышли по её воли. И кого она чуть не убила. Обратная сторона опытов предстала пред ней слишком неожиданно. Тот ужас, который она создавала, теперь сам поселился в её душе. Но даже с безмолвной тенью безумства, преследующей по пятам, Агата не намерена была отступать.

— В Сиднее есть люди, которые поддерживают меня. У них есть связи в научном мире.

— Все, кто когда-то сотрудничал или работал с тобой, находятся под следствием.

— Новосибирский университет!

— Студенты—поклонники, которые вели переписку? Отчислены.

— Профессор с Аляски. Этого— то уж мамонта биологических наук они не смогут…

— Он мёртв. Наглотался снотворного и заснул, положив голову во включенную газовую духовку.

— Тогда, тогда…

Агата хватает ртом воздух, будто рыба, выброшенная на берег. До сегодняшнего дня она даже и не пыталась осмыслить, насколько мало союзников окружает её. Мысли рассыпаются, превращаясь в пепел. Любые попытки собрать их воедино лишь больше запутывают. В голове образуется клубок из бессвязных осколков, омываемый растущим потоком паники.

Миссис МакГрегори молчит. Она— человек железной воли и крепких нервов. С самого рождения дочери она никак не может разобраться, как правильно её воспитывать и как вести себя с ней. Мамы в телевизорах и книгах по воспитанию детей обычно подбадривают своё чадо, убеждая в переменах к лучшему. Но ведь это неправда! С каждым днём ситуация становится всё хуже и хуже.

— Если ты закончила буянить, то я продолжу.

Как всегда, миссис МакГрегори игнорирует страдания дочери, веря, что так она даёт ей пример волевой непоколебимости. Если бегать вокруг проблемы с криками, быстрее она от этого не решится.

— Валери что-то задумала. В этом я не сомневаюсь. Слишком уж долго она не показывается на публике. Поэтому, как я уже говорила, мы с отцом приняли ответственное решение.

Агата не отвечает. Спонтанно возникший гнев утих, сменившись мёрзлой коркой равнодушия. В чём смысл расплескивать эмоции, будто буря, если сделать ничего не можешь. Смирение перед неудачей всегда предзнаменует новый старт с белого листа. Ни одна сотня провалившихся опытов доказала: лучше вынести урок из сложившейся ситуации и принять её как закономерную часть процесса, чем сетовать на судьбу, ослепляясь жалостью к себе.

— Перед тем, как перекрыли пути отступления, мы успели собрать тебе посылку. Знакомый Джеймса скинул её на «кукурузнике» в лес, окружающий город. Не волнуйся, она не повредилась. Сплав металла не так-то просто погнуть. Я как раз собиралась воспользоваться одной из оставшихся лазеек и связаться с тобой, но ты меня опередила. Впрочем, этого следовало ожидать.

— Что в посылке? — Агата старается урезонить взбесившееся сознание, во всех красках рисующее лесных монстров.

— Деньги и новые документы.

Внутри всё сжалось. Окаменело. Побледневшая рука приросла к телефонной трубке, с силой сжимая её. Тело стало частью кресла. Даже малейшее шевеление мускулов прекратилось, потеряв жизненную силу. Бессердечная статуя, забывшая, как дышать, замерла, поражённая в битве за сотни километров от неё.

— Нужный человек будет ждать тебя завтра утром возле выезда из Ливингстон Бэя в течении четверти часа. Оставаться в этом городе на более долгий срок опасно. Тебя ищут. Никто не сможет спасти тебя или прийти на помощь, как раньше. Я очень рада, что ты смогла выйти на связь со мной, но впредь больше не пренебрегай своей безопасностью.

— Координаты, — бесцветным голосом произносит Агата.

Со столика с заготовленной стопкой бумаги Агата достает один. Затем выбирает наименее маркую ручку из стаканчика. Движения медленные. Вязкие. Потная ладонь дрожит, записывая под диктовку необходимую информацию. И без того мелкий корявый почерк превращается в неразборчивые каракули. Иной раз на писанину падает солёная капля. От её разводов буквы смешиваются в кляксу. Жалкую. Неказистую. Отражающую её саму.

И снова она бежит. Жёсткая рука матери отводит основной удар на себя, выигрывая время. Нет. Она не должна шмыгать носом и утирать рукавом слёзы. Это отступление — лишь часть плана. Они всё ещё могут дать отпор. И, будучи одним воином в поле, она не упадёт духом. Короткая передышка пойдет на пользу. Агата продумает план и вывернет инцидент в нужном для неё свете. Да. Всё будет именно так.

Поникший голос и сдавленные всхлипы не проходят мимо матери. Она чувствует, как к одеревеневшему сердцу прорываются забытые чувства. Печаль. Тоска. Боль. Их возвращение оживляет отмершую душу. Эмоции, от которых она отказывалась много лет подряд. Может быть, сегодня пришёл день, чтобы открыть их заново? Недостающий кусочек пазла в их отношениях с дочерью. То, чего от неё девочка ждала всю жизнь.

— Дочь, то, что произошло… ты никак не могла…

— Не надо меня оправдывать, — Агата хочет повесить трубку, но не может. Все силы уходят на сдерживание рвущегося истеричного плача. — Я знала, на что шла. Лучше расскажи мне, как чувствует себя Уильям.

— Да. Ты права, — только—только зародившиеся чувства выкорчеваны из мёртвой грядки холодного нрава. Никчёмные сорняки. И почему она решила, что это хорошая идея? Дала слабину прямо перед дочерью! Ужасный пример родителя и не менее бесполезное чувство. Сопереживание — лишь пустая трата слов. Миссис МакГрегори всегда это знала. — Уильям сейчас…

— Хватай вора!

Агата инстинктивно поворачивается на крик, проникший даже сквозь толщу двери. За окном её глаза выцепляют группу агрессивно настроенных детей. «Там случайно не…». Агата прищуривается, стараясь разглядеть каждую фигуру. Нет. Ей не показалось.

— Дочь, всё хорошо?

Зажмурившись, Агата за секунду взвешивает все «за» и «против». Ей не терпелось расспросить мать о многих вещах. Сотни деталей ускользали от её взора. Нарисованная грубыми мазками картина нынешнего положения никак не укладывалась в голове. Оставшееся время как раз позволяло исправить эти недочёты.

— Скорее! Как там Уилл? Мне нужно бежать.

Может, в столице она и проиграла бой, бросив на растерзание Рошель родителей и собственные творения. Но в Ливингстон Бэй ещё остались люди, за которых стоит вести борьбу, не отмалчиваясь в стороне.

— Он… в порядке.

— Прекрасно, — выпаливает Агата, спешно засовывая клочок с записями в карман. — Передавай ему мои самые искренние пожелания о выздоровлении. И ни за что, слышишь, ни за что не бросай наше дело. Мы справимся, — взгляд снова приковывается к кучке детей на площади. — Даже если против нас будет весь мир.

Протолкнувшись через скопившуюся очередь у телефонной кассы, Агата успевает бросить прощальные слова Бернадетт и ураганом вылетает из здания. На Центральной Площади к этому времени заметно поубавилось людей. То ли испугавшиеся суматошной перепалки, то ли из-за нежелания вмешиваться в чужие дела, они предоставили детям полную свободу в разборках. Агату это не удивило. Бездействие тех, кто ответственен за справедливость и порядок, ей приходилось наблюдать не раз.

— Прекратить безобразие!

Ворвавшись в сердце толпы, Агата грубо расталкивает местных ребят, не забывая по возможности раздавать подзатыльники. Толпа разделяется на две части. Первая — озлобившиеся мальчишки и девчонки с камнями и палками в руках. Вторая — Агата, закрывающая собственным телом Терри. Тот не перестаёт скулить, прижимая ладони к кровоточащему лицу.

— Я жду объяснений.

— Дайте сюдау этого выродка! Мы ему поукажем, где мыши зимуют! — рявкает стоящий на передовой лидер банды.

— Поконкретнее, молодой человек, — равнодушно осаживает его Агата.

— Вор — воут кто он! Клептоман, сбежавший из психушки. Таущит всё, что не привинчено. Да вы сейчас на него гляуньте!

Чувствуя, что в словах мальчугана есть правда, Агата в пол—оборота поворачивается. Как тот и говорил, в измазанных кровью зубах Терри сжимает какие-то цветные лоскутки и ленты. Его губы разбиты. Нос сломан. По лицу стекает ручеёк крови из раны на лбу. Он застилает ему глаза, вынуждая их тереть рукавами свитера.

— Начнём с элементарного, — Агата поворачивается к ребятам, не переставая коситься на Терри. — Вы не пробовали договориться?

— С кем? С ним-то? Да никоугда в жизни мы этого ошмётка грязи…

— Да хватит уже!

Агата стискивает кулаки. Эти дети не лучше тех идиотов из лаборатории. Такие же глупые и грубые в выборе методов. С масками тошнотворного омерзения на рожах, они даже не пытаются представить альтернативного пути. Изоляция, отсутствие воспитания и дикие нравы сотворили необратимое с ними. То, что ей Агата изначально списала на детское поведение, оказалось не чем иным как умственным вырождением. Деградация коснулась и физических аспектов, незаметных с первого взгляда. Уродские лица. Искривленные конечности. Обезображенные генетикой тела. И частичное отсутствие всяких человеческих качеств.

— Терри такой же полноправный наследник Ван дер Брумов, как и Деливеренс. Неужели у вас нет к нему хотя бы толики уважения?

— Уваужения? — одна из девочек выпучивает глаза, заливаясь визгливым смехом. — Да этот чоурт мою метлу украл! У него доум рядом с лесом стоуит. Так пусть сам себе и делает её. А не воурует у других!

— А зачаловывать я её как буду? — из-за спины Агаты выглядывает презрительная рожица. Ленточки уже успешно перекочевали в его карманы — У меня отца—чалодея нет. Хотя, учитывая, как этот дулак шестое столетие одни часы на весь голод починить не может, неудивительно, что она даже не взлетела.

Щёки у девочки наливаются безумным красным оттенком.

— Я спроушу всего оудин раз. Где. Моя. Метла.

— Дотлевает в печи.

Насладившись озлобленной гримасой девочки, Терри собирается ретироваться обратно за живой «барьер». Сделать это не даёт цепкая рука «защитного сооружения». Мёртвый взгляд Агаты не сулит ничего хорошего.

— Нужно нести ответственность за свои поступки, — поёжившись, Терри вжимает голову в плечи. Он знает, какое указание последует далее. — Ты вернёшь всё награбленное, ясно?

— Нет.

— Терри!

— Даже не плоси. Это невозможно. Больше половины нет в изначальном виде. А то, что осталось… моё и только моё.

«Кто бы говорил об ответственности», — проносится в голове. Агата отпускает Терри. Тот быстро прячется за её спиной от испепеляющих детских взглядов. Много она ответственности понесла за свои эксперименты. Устроенная заварушка коснулась даже тех, кто хотя бы немного поддерживал её идеи. Не ей учить Терри манерам. И не ей укорять в грехах. Этот зверёныш — её отражение, изменить характер которого будет также трудно, как и Агате отказаться от мести и залечь на дно.

— Проваливайте.

Свора ребятишек обменивается мерзким хихиканьем. Громче всего слышно главаря шайки. Насмеявшись, он выступает вперед, ехидно подбрасывая в ладони булыжник.

— С какой стати мы доулжны слушать мигранта из Угоульных Крыльев?

Сделав два больших шага, девушка подходит вплотную к своре ребят. Не давая «капитану» отступить, она хватает его за левую руку, сжимающую увесистый камень. Укол боли от впившихся костлявых пальцев Агаты заставляет разжать ладонь и выпустить оружие.

— С той, что я сломаю всей вашей бандитской своре поочередно руки. Знаешь, зачем? Чтобы посмотреть, как они неправильно срастаются. Ты знал, что, когда выворачиваешь пальцы вот так, то они становятся похожи на веточки деревьев?

Главарь беспомощно вертится, бросая умоляющие взгляды на друзей. Но те ожидаемо лишь отступают назад. Перепуганные кровожадными намерениями Агаты, они уже не чувствуют былой силы. Особенно, когда их лидер захвачен в плен. «Примитивнейшая шайка. Бросят этого паренька и даже не оглянутся», — ухмыляется про себя Агата.

— Этот Криворотый, которого вы так ненавидите, спас мою жизнь и помог вернуть потерянную руку. У него доброе сердце, но манеры никуда не годятся. Он не знает, как правильно себя вести, поэтому и совершает подобные поступки. Скажите спасибо Деливеренсу. Этот напыщенный хрыч даже и не думал заниматься воспитанием собственного отпрыска. Не вина Терри, что он вырос таким. И не вам его осуждать.

Покопавшись свободной рукой в кармане, Агата извлекает пачку карт.

— Считай это компенсацией, — вся колода перемещается в ладонь к притихшему мальчику. — Разделишь её между своими дружками. А теперь брысь! — Агат разжимает руку, освобождая парня. — Ещё раз увижу, как пристаёте к Терри — прокляну род на пять поколений вперед. Ну! Пошёл!

Прижимая к груди заветные карточки, мальчик даёт знак идти за ним. Кто—то всё же решает возмутиться— «вот так просто ему всё с рук сойдёт». Однако лидер для того и нужен, чтобы раздавать пинки всем недовольным. Свора ребятишек, не переставая оглядываться и перешёптываться, скрывается из виду. Только тогда Агата даёт себе немного свободы. Выпрямленная по—армейские спина сгорбливается, ослабевшие руки принимаются тереть лицо.

— А… ага… — слабый голос за спиной напоминает, что кое—кому всё ещё нужна помощь.

Ещё немного постояв и придя в себя, Агата разворачивается к Терри. Ей многое у него нужно спросить и ещё больше сказать. Но, видимо, не сегодня. Подтянув колени к груди, ребёнок лежит, свернувшись на каменной мостовой. Косички в волосах распустились, собравшись в старое доброе «гнездо». Отросшие локоны стелются, спадают на лицо, скрывая уродливые черты, лишь чтобы потом утонуть в небольшой красной струйке, вытекающей изо лба.

* * *

Томные гудки обрывают едва начавшийся разговор. Кожух чехла захлопывается. Практически невредимый за долгие годы службы телефон ложится рядом с распухшей от обилия документов папкой. На ней поблескивает свеженький гриф «РАЗГЛАШЕНИЮ НЕ ПОДЛЕЖИТ», а также более мелкий штамп «КОНФИДЕНЦИАЛЬНАЯ ИНФОРМАЦИЯ. ВСКРЫТИЕ ПОСТОРОННИМИ ЛИЦАМИ СТРОГО ЗАПРЕЩЕНО». Однако миссис МакГрегори даже не удостаивает их взглядом. Настороженно перелистывая страницы сплошного текста, она вчитывается в каждую букву сокровенной информации. Случившийся скандал касался её ничуть не меньше, чем его зачинщика. Чёрные мешки с теми, за кем не явились убитые горем родственники, принесли ей славу в узкоспециализированных кругах, занимающихся не самой законной деятельностью. Ночью она Торговка Трупами. Днём — мать единственной дочери, жена и опытнейший судмедэксперт миссис МакГрегори.

Захлопнув папку, женщина устало поднимает голову. Когда у неё был последний полноценный сон, не прерываемый на бесконечные звонки прессы и взволнованных адвокатов? И всё из—за безумных проектов дочери. Поганка Рошель Валери не раз сравнивала её с монстрами в лаборатории: «Эти твари — копия своего создателя».

Мечущийся в тревоге взгляд останавливается на фото в рамочке. Вся семья МакГрегори сидит на бортике фонтана. Сзади — Версальский Дворец. Она, ещё совсем молодая, в красном клетчатом костюме; Джеймс со своей фирменной улыбкой от уха до уха, девятилетняя малышка Агата, прижимающая к себе кота породы шотландской вислоухой. Могла ли миссис МакГрегори хотя бы предположить, какое будущее изберёт её дочь?

Дарвин. Агата достала его плачущим и замёрзшим из мусорного контейнера. Спрятав под куртку, она со всех ног побежала в ближайшую ветеринарную клинику. Затем долго выкармливала, ухаживала и тратила карманные деньги только на самый лучший корм. Дарвин повидал множество приключений: выпадал из окна, ездил в разные страны, участвовал в выставках и даже дрался с антикварным торшером, купленным на закрытом аукционе. Невозмутимо спокойный внешне, он умел находить приключение на свой мохнатый зад не хуже хозяйки. Миссис МакГрегори данного увлечения не разделяла, но и не препятствовала. Особенно когда этот шерстяной урчащий генератор тепла забирался на колени в поисках ласки.

Он умер у Агаты на руках. Свои последние дни Дарвин жил в ветклинике. Как и у любого существа, под старость у него накопилось достаточно болезней, медленно пожирающих изнутри. В последние часы жизни его верная подруга не отходила ни на шаг, ловя каждый вдох и со слезами умоляя не уходить.

Дарвин поселился в их сердцах навсегда. С его уходом дома стало пусто и тихо. Когда Агате становилось особенно тоскливо, она запиралась на кухне и убирала с пола коврик. Под ним скрывался единственный сохранившийся след четвероного бедокура. Как—то раз во время ремонта Джеймс опрокинул ведро с краской. Пока он носился по дому с криками «Càite a bheil am mop⁈ 8», к месту событий прибыл главный массовик—затейник—Дарвин. Сидя на коленях, Агата ласково поглаживала отпечатки вымазанных в краске лап. Дрожащий голос рассказывал о наболевшем. Капля за каплей падали на пол, а отчаянный взгляд искал того, кого больше нет рядом.

«Почему?»

Миссис МакГрегори закрывает глаза.

«Почему он умер, мам?»

Что она ей ответила тогда? Ах, да. Кажется, что-то вроде:

«Дарвин был уже очень стар, Агата. Никто не вечен. Однажды придёт и наш с отцом черёд. С этим просто нужно смириться и жить дальше. Что толку в слезах, если это всё равно должно было когда—то случиться. Смерть не делает поблажек».

Поддержка из неё ещё хуже, чем собеседник. Хотя ей и вправду верилось, что это должно было помочь. Дочь никогда не стала бы убиваться из—за бессмысленных вещей. Скорбь о друге, которому уже давно пора было отправляться в кошачий рай, определённо относилась к одной из них.

«В таком случае я уничтожу её. Я уничтожу смерть! Она заплатит за тысячи лет боли и страданий. Дарвин не сгинет в вечность. Я клянусь…»

Миссис МакГрегори не приняла эти слова всерьез. Лишь со временем, взглянув в изменившееся лицо дочери, она поняла, как глубоко ошибалась. Некогда живой взгляд окаменел, пропитавшись равнодушием. Поджатые в немом протесте губы. Безучастный голос.

«Ты права. В эмоциях нет никакого смысла. Они лишь мешают достижения цели. Спасибо, мама».

Открыв глаза, женщина берёт в руки телефон. В галерее есть папка «Семья». От немногочисленных фото дочери так и тянет холодом. Мёртвый взгляд. Опущенные уголки губ. Она больше никогда не улыбалась. Да и смеха давно не слышали стены их дома. Принесённая клятва изменила Агату, а слова самого близкого человека раз и навсегда убили в ней то, что называлось «человечностью». Эти ли плоды жаждала пожинать мать?

Миссис МакГрегори устало откидывается в кресле. Подрагивающая рука неуверенно тянется к шторе. За окном моросит дождь. Сырой туман окутывает хмурый город с его бледными прохожими. Из домашнего кабинета можно увидеть небольшой дворик. Выкупленная у соседей территория была переоборудована под детскую площадку. Здесь Агата обожала проводить большую часть свободного времени. Учила ноты, экспериментировала с реагентами, украденными из лаборатории матери, и проводила операции на игрушках. Тут же был захоронен её первый труп.

Еще будучи ребенком, Агата не брезговала подобными вещами, искренне считая, что смерть неотделима от мерзости разложения, а одевание покойников в костюмы, разукрашивание их макияжем и расчесывание волос — лишь мишура, к которой костлявая тень абсолютно безразлична. Потому, найдя в весенней канаве дохлого кота, усадила его вместе с плюшевыми овцами пить чай. Наигравшись, она закопала бедолагу под качелями, предварительно засыпав хлоркой. Спасибо Джеймсу.

Миссис МакГрегори быстро смекнула, в какое русло стоит направить стремления дочери. Выбор пал на Тринити—Колледж. Агате нравилось возиться со всякой мертвечиной, а запах тления совершенно не отпугивал, завлекая и маня новыми открытиями. В лаборатории университета эта страсть разгорелась ещё сильнее. После выпуска её вскоре назначили руководителем секции исследования генетических мутаций. Научный Комплекс с распростёртыми объятиями встретил молодого гения, предоставил всё необходимое. Только вот никто, кроме самого близкого круга осведомлённых, не знал, на что действительно тратятся реагенты, чью кровь сливают вёдрами в канализацию и почему кости, закидывающиеся в печь, раздроблены.

Долгое время Агате удавалось держать истину за закрытыми дверьми. Упорство, с которым она постигала практические умения, терпение и безмерное количество часов, проведенных в обнимку с профессиональной литературой, сделали из неё первоклассного учёного. Большая часть сторонних проектов Агаты не раз номинировалась на престижные премии. Гипервитаминные удобрения для экзотических растений, выращивающихся в комнатных условиях. Суспензии безвредных микроорганизмов вместо разбавителя для красок. Выведение домашних крыс с мутацией ряда органов ответственных за гормоны, благодаря которым у них напрочь отсутствовала агрессия.

Очередной звонок из Министерства Науки заставляет миссис МакГрегори пренебрежительно наморщить нос. Духовой оркестр на рингтоне приятно ласкает слух. Пусть звонят, сколько им вздумается. У неё нет времени на провокационные разговоры. Дождавшись, когда вызов закончится, она быстро набирает несколько сообщений их семейному адвокату. Ежедневник на краю стола перекочёвывает в руки. Вычеркнуть два пункта и написать три новых. Один из них — забрать около двадцати коробок с чашками Петри, в которых содержатся наработки в сфере изучения поведения водорослей рода Symbiodinium в стрессовых условиях. Агата успела всего несколько раз протестировать результаты в деле. Но даже они положительно сказались на предотвращении выбеливания коралловых рифов. У дочери миссис МакГрегори были и не такие грандиозные и масштабные по своему размаху проекты. Однако никто ни один из них не шёл даже в сравнение с проектом всей её жизни.

«Инволюция».

Агата планировала оборвать самый древний и испокон веков нерушимый закон природы. Подобравшись, как никто, близко к этому, она смогла синтезировать препарат, при введении которого животные переставали умирать даже при повреждении жизненно важных органов. Те, кто минуту назад был на смертном одре, после введения жидкости спокойно ползали по клетке, будто ничего не случилось. И это существование ничем не отличалось от жизни «до».

Вначале препарат вызывал необратимые повреждения тканей. Первые несколько минут становились решающими для животного. От того, как подопытный переносил препарат, зависело его выживание и дальнейшая «послесмертная» жизнь. В большинстве случаев заключённые бились в неистовом припадке. Кровь и мышцы, кости и нервы — собственное тело становилось их врагом. Их скручивало, выворачивало и ломало. Из пасти извергались внутренности. Обессиленные, они пожирали самих себя. Дети немногочисленных выживших имели различные степени вырождения и множественные физические уродства.

Эти жертвы были необходимы для достижения приближённого к идеальному соотношению и концентрации препарата. Животные переносили изменения всё легче и легче, при этом сохраняя рассудок. Даже те, у кого в процессе трансформации лопалась черепная коробка, и весь мозг вытекал наружу, мог продолжать передвигаться и реагировать на раздражители. Недышащие. Без потребности в еде. С кожей, холодной, как лёд. Воодушевленная получившимися результатами, Агата не переставала экспериментировать над подопытными. Она отрезала и сшивала части различных животных, чтобы детальнее проанализировать процесс. Именно эти, созданные вручную, монстры так напугали Рошель.

А ведь Агата так рассчитывала на её понимание. Большая часть проектов финансировалось Валери. Их успех приносил не только новые возможности в мир науки, но и прибыль для Рошель. Потому закупками материалов и продвижением Агаты в научном сообществе занималась именно она. Инволюция проходила последние этапы подготовки, когда Агата решилась поведать о ней Валери. Материалов всё чаще не хватало, а желание поскорее завершить последние эксперименты над препаратом привело к не самому удачному решению. Агата слишком сильно рассчитывала на деловую жилку своей знакомой, всецело полагая, что та предоставит ей полную свободу в опытах в обмен на славу. Она обещала, что, когда будет презентовать препарат на конгрессе, обязательно расскажет о человеке, оказавшем такую значительную помощь в его создании. Они войдут в историю, как люди, победившие саму смерть! Ошибка Агаты стоила ей дорого. Валери оказалась на редкость пугливой моралисткой. То, что Агата видела, как дивный новый мир, стало для Рошель чем—то сродни апокалипсиса.

Закончив с составлением списка дел, миссис МакГрегори выходит из кабинета. Если бы не вмешательство Валери, дочь смогла бы беспрепятственно завершить эксперимент. Препарат оказался незакончен на самом последнем этапе испытаний. Фатальные изменения в структуре тела, вызываемые им после применения, сводило на нет все результаты. Сначала появлялись пятна разложения, а затем гниль распространялась по всему подопытному. Не способный самостоятельно обновлять ткани, затягивать раны и бороться с патогенами, организм начинал саморазрушаться. Подопытные медленно разлагались, а в конце обрастали тератомами, превращаясь в бездумных монстров. Через месяц от них оставалось лишь мокрое пятно с непринятым гнилостным запахом. Попытки пересадить участки плоти приводили к неминуемому заражению. Простое прикосновение или обмен внутренними жидкостями между испытуемыми сразу запускали стадию гниения, пропуская первичный период «бессмертия». К счастью, без питания плесень долго не протягивала, а при высоких температурах легко ликвидировалась. Всё это отражало лаконичное название финального типа препарата: «Инволюция». Регрессия органов и интеллекта. Агате не хватило совсем немного времени, чтобы перевести его в долгожданный тип «VitaNonMore». Заверши она его, и бессмертие было бы у дочери в руках.

Скрипнувшая половица лестницы отдалённо напоминает хриплый надрывистый крик. От подступившей к горлу тошноты женщина теряет равновесие. Схватившись за перила, она мотает головой, пытаясь развеять омерзительную картину перед глазами. По—животному передвигающийся монстр. С когтистыми лапами и чёрной бездной вместо глаз. Её дочь. Агата.

Проверка нагрянула внезапно. Агата не питала иллюзий о том, что их никогда не раскроют. Запасной план всегда был. Через десять минут от пробирок, чашек со средами и заражённых монстров остался лишь пепел. Венец творения она вколола самой себе. Его действие начиналось далеко не сразу, так что время на то, чтобы выпроводить незваных гостей было достаточно. Затем следовало изъять формулу препарата из тела. Разработанная методика позволяла отделить патогенные части от здоровых, тем самым получая необходимый концентрат. Но только для неё. Исследуя воспроизводимость антидота, Агата пришла к неутешительному выводу о его уникальной индивидуальности для каждого организма. На получение универсального лекарства ушло бы не меньше года. Агате было достаточно своего собственного «противоядия». К операционной она никого не подпускала. Особенно лучшего друга. Риски заразить кого—то из персонала падали до нуля, а значит антидот, на непредвиденный случай, пригодился бы только ей.

Только Агата не учла одну деталь.

Женщине приходится прикрыть рот рукой, подавляя приступ тошноты. Мутный взгляд оглядывает лестницу. В сумраке дома колышутся тени. Кажется, вот—вот из них выползет отвратительное сгорбленное существо, таща в зубастой пасти своего лучшего друга. Шатаясь, миссис МакГрегори кое—как спускается в прихожую. Дурнота уходит, а вот безумные образы всё также пляшут перед глазами. Препарат не тестировался на людях. Только на крысах (универсальных расходниках в любой уважающей себя лаборатории) и кошачьих, чья переносимость трансформаций в разы превышала других. Когда рассудок Агаты пришёл в норму, она уже успела разнести добрую часть цеха и серьёзно ранить Уильяма. Миссис МакГрегори никогда не забудет страх, который испытала в тот момент, когда ей всё же удалось вырваться с допроса и прибежать в лабораторию дочери, и то, что довелось увидеть там после.

Обратная трансформация переломала Агате все кости. Мечась по комнате, она билась о стены, вопила и звала на помощь. Вся её сущность, будто обезумевшая, пыталась избавиться от введённого препарата. Внутренние органы отхаркивались по частям. Мышцы лопались, будто пузыри. Плоть слезала кусками и тут же отрастала заново. Каждая клеточка была вынуждена перестраиваться обратно. Природа не прощает нарушения своих законов. Но Агате повезло. В тот день, ползая по полу и захлёбываясь в крови, она родилась во второй раз.

Мягкое шуршание дождя успокаивает всколыхнувшийся разум. Женщина поплотнее застёгивает пальто и достаёт розовый в горошек зонт. Подарок Агаты — она привезла его из Праги. Первая и единственная поездка за границу из жизни Агаты, на которой ей не вручили награду за выдающиеся достижения и вклад в науку. Миссис МакГрегори задумчиво крутит его в руках. С какой стороны не посмотри — ситуация безвыигрышная. Они лишь оттягивают неизбежное. Но чему научила её дочь, так это тому, что никогда нельзя сдаваться. Даже когда против тебя сами силы природы и мирового порядка. Спасательный путь найдётся всегда. Вопрос лишь в том, готов ли ты ступить на него.

Выскользнув через чёрный вход, женщина теряется среди петляющих улочек угрюмого города. Дела не будут ждать вечно. Она приложит все усилия, чтобы спасти если не дело Агаты, то хотя бы её саму. Ради блага и без того треснувшего рассудка дочери о некоторых обстоятельствах ситуации лучше умолчать, а о чём—то так и вообще солгать. Правда обязательно вскроется, но она, а не дочь, к тому времени уже будет сидеть за решёткой. Как известно, в тюрьмах стены плотные. Миссис МакГрегори верит в это. Истошный крик отчаянья за сотни тысяч миль не дойдет до сердца матери. А так и не произнесённая фраза «Прости, дочь. У меня не было выбора. Мне пришлось» повиснет в безответной тишине, навсегда оставшись неподъёмным камнем на сердце.