Минут через десять Ева пришла в кабинет Мэрилин.

– Перед нами действительно серьезная проблема: что делать с Эмили? Девочка не должна возвращаться к такому отцу. И малышей ему тоже не следует доверять. Но если мы подадим заявление в Департамент службы социальной защиты, мы только породим кучу новых проблем. Если в Департаменте поверят нам, они отправят детишек в интернат, и, вероятно, порознь. Если нет, мы столкнемся с длительной процедурой проверки нашего заявления. А если принять во внимание положение, занимаемое Фейбианом в обществе, есть большая вероятность, что детей вернут отцу.

– Существует бабушка, – сказала я. – Дети могут поехать к ней? Может, есть еще родственники?

Мэрилин пожала плечами.

– Никого, с кем Эмили была бы хорошо знакома. У Дердри есть сестра, лет на десять старше ее, живет близ Лос-Анджелеса, но они давно не поддерживают отношений. У Фейбиана тоже есть сестра в Балтиморе, но я не склонна доверять кому-либо в этой семье, тем более заочно.

Я потихоньку присвистнула.

– Скажем, мне удастся вынудить Фейбиана отказаться от малышей – для Эмили будет лучше или хуже, если ее братья будут с ней? Девочка так долго была их нянькой, что, если какое-то время она не будет заботиться о них, даст ли это ей шанс стать самостоятельной?

Мы обе, Мэрилин и я, смотрели на Еву, которая обдумывала это в течение минуты.

– Все трое очень привязаны друг к другу. Если бы мы смогли поместить их в хорошие условия, где бы к ним относились, как к своим детям, и дать всем троим почувствовать, что значит быть любимыми, я за то, чтобы оставить их вместе. Я уверена, что Фейбиан не сможет обеспечить малышам нормальную жизнь: у него мания всеми управлять.

– Я возьму на себя Фейбиана, а вы подыскивайте место, куда определить детей. – Я поднялась, собираясь уйти.

– Что ты намерена делать? – настороженно спросила Мэрилин. – Уж не собираешься ли ты застрелить его?

– Ты начинаешь говорить как Лотти, – сказала я. – Не спрашивай. Тебе будет спокойнее оставаться в неведении.

Выходя на улицу, в дверях я столкнулась с Нили.

– Эмили, судя всему, поправляется, – сказала она, пропуская меня.

– Так и есть. – Усаживаясь в автомобиль, я обнаружила, что потихоньку насвистываю любимую мелодию из «Женитьбы Фигаро».

В субботу я разговаривала с Фейбианом. Беседа получилась скорее скучная, нежели трудная. От гневного неистовства по поводу того, что когда-либо что-либо дурное происходило между ним и Эмили, он переходил к жалобам, что девочка очень больна и нуждается в помощи.

– В этом наши мнения сходятся, – сказала я. – Мы собираемся оказать ей помощь. Дело вот в чем: мы определим Эмили, Джошуа и Натана, всех вместе, на воспитание. Ты обеспечишь своим сыновьям хороший дневной пансион, где они будут иметь возможность играть с другими детьми. Ты будешь оплачивать обучение Эмили и ее психотерапию. А Теймар Хаукингс – женщине, которая помогла Эмили прожить неделю в туннелях, – ты оплатишь пребывание в высококлассном заведении, где она сможет находиться со своими детьми и получать необходимую помощь. В обмен на это ты получаешь возможность продолжить свою работу.

– Да как ты смеешь?! – Его щеки тряслись от злости. – Как ты смеешь уводить из дома моих детей?! Я упрячу тебя за решетку, если ты снова приблизишься к ним. А теперь вон из моего дома!

Я откинулась на спинку стула и ждала, пока прекратится его истерика. После того как он замолчал, у меня еще несколько минут звенело в ушах.

– Ничего у тебя не выйдет, Фейбиан. Согласие на мое предложение – это то единственное, что стоит между тобой и неприятной встречей с ассоциацией адвокатов штата, не говоря уже о декане юридической школы.

Когда профессор принялся за еще одну нудную проповедь, я повторила ему свой ультиматум по буквам и добавила, что у меня есть записанное на пленку доказательство его сотрудничества с Алеком Гантнером, состоявшего не только в обучении мошенничеству по отмыванию денег, но и в попытке убить меня. Конечно, здесь я отчасти слукавила – у меня не было на пленке каких-либо доказательств его соучастия, но то, что у него было рыльце в пушку, в этом не могло быть сомнений.

Я предупредила Фейбиана, что охотно обнародую эти пленки, равно как и его причастность к нарушению «Гант эдж» эмбарго в отношении Ирака, а если он проявит упрямство, я помогу Эмили дать показания против него в деле о совращении малолетних.

– Но, возможно, вопрос о твоем пребывании в должности вообще не будет подниматься. Этот год в целом мог бы стать для тебя успешным, если бы ты захотел избежать огласки в суде. Я уже составила документ о нашем соглашении. Если честно, я попросила Мэнфреда Йоу составить его – мне не часто приходится составлять контракты, и боялась пропустить что-нибудь существенное.

– Ты ходила к Мэнфреду?! – Фейбиан был сражен.

Я кивнула, ангельски улыбаясь, и достала копию десятистраничного документа, составленного нашим старым профессором. Я побывала у него во вторник, сразу же как только покинула «Аркадия-Хаус». Казалось вполне логичным, что он заканчивает историю, начавшуюся на прощальном вечере, который Фейбиан устраивал в его честь.

Мэнфред был огорчен, но не шокирован моим повествованием. Конечно, он следил в прессе за делом Гантнера, но о Фейбиане ничего не появлялось. В интересах Эмили Мэнфред согласился оградить ее от тяжелого судебного разбирательства с отцом и пообещал составить документ.

– Фейбиан был одним из моих самых способных студентов, – сказал он мне под конец нашей встречи, – я поддерживал его назначение на должность профессора. Но один инцидент, который произошел с ним в начале его пребывания на должности, всерьез обеспокоил меня. Фейбиан был судьей по одному большому антитрестовому делу. Обнаружилось, что судебные издержки доходили до двадцати миллионов долларов. Дело в качестве примера разбиралось в журнале Гарвардской юридической школы. Его отдали на суд очень известным следственным адвокатам – все они занимались частной практикой, – которые раскритиковали ведение дела. Арбитры не считали, что Фейбиан совершил должностное преступление, заметь, но полагали, что его малопрофессиональная работа привела к неоправданно высоким затратам. По их мнению, это был типичный пример того, как появляются академические адвокаты, оторванные от реальностей судебных заседаний. Когда статья была опубликована, Фейбиан стал замкнутым, абсолютно ушел в себя. Однажды я нашел его, корчащимся в судорогах на полу мужской комнаты. Когда приступ кончился, я помог ему подняться на ноги и посоветовал, не откладывая, обратиться за психиатрической помощью. Мой совет обидел его, но тем не менее снова вернул к жизни. Но с тех пор я все время думал, можно ли по-настоящему доверять такому неуравновешенному человеку.

Естественно, Мэнфред никому не обмолвился об этом эпизоде. Но именно это, по всей вероятности, пришло в голову Фейбиану, когда я сказала, что была у нашего старого профессора. Мысль, что Мэнфред посвящен в его самую большую тайну, заставила прекратить наш спор об Эмили.

– Ты можешь объяснить всем, что слишком подавлен смертью любимой жены и сейчас не можешь обеспечить детям необходимые условия, – подсказала я, собравшись уходить.

Фейбиан дрожал за своим антикварным столом, от его злости не осталось и следа; сейчас он скорее напоминал какое-то съежившееся замкнутое существо. По дороге к выходу я сказала няне, которая присматривала за его сыновьями, что Фейбиан, наверное, болен и чтобы мальчики не играли около него.

Вечером я рассказала Лотти о Фейбиане, одновременно стараясь понять, почему он поддерживал полицию, собиравшуюся арестовать Эмили.

– Полицейские и я бились, разгадывая, кто убил Дердри, – он или Эмили. Но я не думаю, что Фейбиан видел ситуацию в таком свете. Он не пытался преднамеренно обвинить свою дочь, чтобы снять себя с крючка, Фейбиан был так поглощен собой, что ему никогда даже не приходило в голову, что его могли подозревать.

– Однако он пытался снять себя с вполне определенного крючка, – сказала Лотти. – Изнасилование Эмили. Конечно, Фейбиан не рассудительный – он не сидел и не делал расчетов с логарифмической линейкой в руках, но если он смог убедить себя, что Эмили убила Дердри по причинам, которые обрисовал его излюбленный психиатр, Фейбиан вполне мог убедить себя, что никогда не трогал свою дочь. Все, что ты рассказала о нем, наводит на мысль, что у него определенный тип паранойи: он хорошо проявляет себя в профессиональной сфере – это, вероятно, и держит его на плаву; но Фейбиан не притворяется, что забывает свои злодеяния, он в самом деле не помнит этого.

– Ужасно. – Я добавила себе виски. – А знаешь, Фейбиан снова хочет жениться и иметь другую семью.

– Этот мир несовершенен, – согласилась Лотти. – Ты ведь сама отказываешься от привлечения его к ответственности за причастность к преступлениям «Гант эдж». Это решило бы проблему.

Я сделала большой глоток из стакана.

– Нужно, чтобы Фейбиан продолжал работать – он должен платить за дневной пансион, школу, лечение и все прочее. Кроме того, у нас будет много проблем с арестом мушкетеров. Что ни говори, Фейбиан не был настоящим участником заговора, он просто проконсультировал сенатора по некоторым юридическим вопросам. Фейбиан указал на меня из простого подхалимства перед Гантнером. Он, конечно, знал, как приходят деньги, но не имел от этого ни цента: все, чего он добивался, – это должность федерального судьи.

Лотти предупредила меня, что утром я буду чувствовать себя отвратительно, если не перестану подливать себе виски, но в этот вечер я пила и не могла напиться: даже «Блэк лейбл» не мог отбить вкус Фейбиана у меня во рту.