Остальную часть ночи помню отрывочно: Конрад на носилках в вертолете; санитары, отрывающие меня от него в больнице; я на больничной койке, мне обрабатывают ожоги, а рядом – Терри Финчли и задает снова и снова одни и те же вопросы и говорит, что с Конрадом все отлично, но ему нужна кровь; я сражаюсь с медиками, желая сдать кровь для Конрада, но моя не очень подходит ему; появление миссис Роулингс, которая кричит: «Как вы допустили, что мой мальчик получил пулю?!»

В полдень появилась Лотти. Она уговаривала меня поехать с ней домой. Мои раны были небольшими – пара отсутствующих бровей и большая выжженная заплата на правом предплечье. Но я упорствовала, не желая покидать Моррис, пока Конрад в больнице. Поэтому Лотти сняла для меня комнату в ближайшем мотеле.

Пулю извлекли, но делать операцию не стали. Лотти хотела, чтобы этим занялись хирурги в «Бет Израйеле», как только Конрад окрепнет, и его можно будет перевезти в Чикаго.

Во второй половине дня, вымытая и одетая, я пошла навестить его. Конрад лежал так тихо, что у меня сжалось сердце. Я прижала ухо к его груди, чтобы убедиться, что он еще дышит. Конрад тут же открыл глаза.

– Привет, мисс Виктория! Я отправился спасать тебя. Тебе понравилось?

– Очень. – Я нежно поцеловала его. – Знаешь, с тобой все будет в порядке. Здесь Лотти. Главные хирурги салютуют ей, как рядовые.

При этих словах на его лице появилось подобие усмешки. Я держала его за руку, пока Конрад снова не погрузился в сон. Выйдя из палаты, я попала в лапы целой армии местных и чикагских полицейских. Они еще утром накинулись бы на меня, как терьеры, если бы умница Лотти не сдержала их.

Бобби Мэлори прибыл вместе с шефом детективов Кеймовичем и невыносимо официальным Терри Финчли. Полиция штата прислала двух старших офицеров, а местные ребята обеспечили по два представителя от города и от округа. Пришел и глава службы безопасности «Гант эдж» Клейвин с ярко-желтым кукурузным початком на фирменном значке. Федеральные власти прислали своего представителя, который привел всех нас в небольшую, плохо проветренную комнату в местном полицейском участке. Душный воздух только поддерживал дурное настроение среди представителей закона.

Собрание было довольно бестолковым. У местной полиции были инструкции от «Гант эдж» арестовать меня за нарушение границ частного владения и разрушение частной собственности, а именно их реактивного самолета. После того как я сообщила о намерениях мушкетеров убить Конрада, местные власти были вынуждены умерить свой пыл при виде ярости Бобби Мэлори. Окружные полицейские настаивали, что это просто мое контрзаявление, направленное против заявления Гантнера. И неизвестно, чья бы взяла, если бы не пленки Мюррея: к этому времени их посмотрели все представители закона.

К сожалению, в фильме не было обсуждения мушкетерами того, что сделать с Конрадом. Это происходило, когда я подслушивала у дверей ангара, а Мюррей уже отправился за помощью. Однако никто, даже полицейские штата, не собирались арестовывать Алека Гантнера по одному моему устному утверждению. Вместе с тем у Конрада в плече была пуля, и Энтон сделал заявление. «Гант эдж» нанял его, как он выразился, «застрелить этого большого негра, который бродил ночью по их земле». Поэтому местная полиция отступила, бросив на меня мрачный взгляд.

Я поинтересовалась, что случилось с людьми в самолете. Когда машина перевернулась, один из механиков спасся через хвост; он получил ожоги лица и рук, но имел хорошие перспективы на выздоровление. Блэкли и второй механик погибли в катастрофе. Энтон, раненный в пах, лежал в той же больнице, что и Конрад. Совсем неплохой выстрел, принимая во внимание обстоятельства.

Как только Энтон сможет покинуть больницу, чикагские власти предъявят ему обвинение в нападении на полицейского. Они рассматривали обвинение против него в убийстве Дердри. Энтон, пытаясь оправдаться, очевидно, наговаривал не только на Карпентера, но и на Геккомба. Люди из охраны «Гант эдж» утверждали, что Конрад бродил вокруг участка без всякой цели, и вопреки моим свидетельским показаниям они заявили, что Энтон выстрелил в него, когда тот стал пробираться на охраняемый участок. Сумбурное обсуждение закончилось с нулевым счетом: ни один из полицейских не собирался подчиняться указаниям «Гант эдж» и арестовывать меня, но они также не хотели приниматься за Гантнера без более веских доказательств, чем те, что представили мы с Мюрреем.

Бобби предлагал, по крайней мере, привести Гантнера и Геккомба и допросить их, но Кеймович отклонил это предложение. Бобби скоро на пенсию, а Кеймовичу было только пятьдесят, он не хотел, чтобы остаток карьеры был разрушен мстительным сенатором Соединенных Штатов.

Через два дня Конрад достаточно окреп для переезда в Чикаго. Лотти определила его в «Бет Израйель», где были хорошие специалисты по пулевым ранениям.

Исхода операции дожидались миссис Роулингс, четыре сестры Конрада, Терри и я. Даже Дженис, врач-невролог, была здесь – она специально прилетела из Атланты, чтобы убедиться, что чикагские доктора правильно лечат ее брата. Это было тяжелое четырехчасовое ожидание, но в конце концов хирург принес радостное известие. Главный сустав плеча не задет, а восстановить поврежденную ключицу теперь не составит труда.

Миссис Роулингс была так обрадована этим известием, что даже позволила мне принять участие в первом семейном посещении ее сына. Конрад слабо пожал мне руку и сразу же снова заснул.

Однако по мере того, как силы возвращались к Конраду, он стал отдаляться от меня. Я делала вид, что не замечаю этого, продолжая ежедневно навещать его и стараясь установить более ровные отношения с миссис Роулингс. Камилла была ко мне очень доброжелательна, но в день выписки Конрад отослал мать и сестер, чтобы поговорить со мной наедине.

Он сел на край кровати, его темные глаза омрачились.

– Вик, я обязан тебе жизнью. Я это знаю. Но моя жизнь никогда бы не была в опасности, если бы ты безрассудно не отправилась в Де-Кэлб, не сказав мне о том, что именно собираешься предпринять.

Я закрыла глаза. Я не могла в свое оправдание сказать, что мы с Мюрреем могли бы выбраться через кукурузное поле так же легко, как и попали туда, если бы Конрад не кинулся на выручку.

– Думаю, если бы я сказала тебе, ты прочел бы мне очередную лекцию по законодательству. – Я старалась говорить как можно спокойнее, но все равно мои слова звучали раздраженно.

– Пожалуй, ты права. – Конрад взял мою руку своей здоровой рукой. – Я думаю, мы с тобой должны побыть врозь какое-то время. Моя любовь к тебе подверглась большим испытаниям. У тебя в душе не хватает места для компромисса.

– Но, Конрад, ты же знаешь, Терри собирался арестовать Эмили Мессенджер. Если бы я не принесла эту пленку с записью разговора Гантнера и Блэкли, прокурор штата, возможно, никогда бы не аннулировал постановление об ее аресте.

– Для этого существует суд. Это не оправдание для юриста. Хочешь, детка, я снова прочту тебе лекцию? – Он пытался шутить, но его слова жалили меня.

Я промолчала, и тогда он добавил:

– Пока это все раскручивалось, ты была права почти во всем, кроме того, что это Фейбиан убил свою жену, как тебе того хотелось. Но я боюсь, что тебя это ничему не научило, Вик. Поверь, это не обида на то, что ты права. Это даже не пуля в моем плече. Это наблюдение за тем, как ты действуешь, не заботясь ни о ком или ни о чем, кроме собственного взгляда на справедливость.

Закрыв за собой дверь палаты, я так горько заплакала, что не слышала, что мне говорила вскочившая со стула Камилла, провожая меня в ванную комнату. Я оставалась там, пока Конрад и его семья не покинули больницу. После этого мне было тяжело проявлять большой интерес к перипетиям дела, если только они не затрагивали Эмили Мессенджер. Когда Конрад еще находился в Моррисе, я начала добиваться у прокурора штата отмены постановления о ее аресте, а Терри помогал мне. Он злился на меня за ранение Конрада и был сбит с толку состоявшимися разоблачениями, но он был честным полицейским.

В тот день, когда я узнала, что с Эмили официально снято подозрение, я поехала в «Аркадия-Хаус».

– Надеюсь, Нили привезла Эмили к тебе, – сказала я Мэрилин Либерман.

Она загадочно улыбнулась:

– Ты знаешь, Вик, мы не можем раскрывать личности наших постояльцев.

– Имей совесть, Либерман. Я не посылала тебе писем и не звонила, пока считала, что этим можно навредить Эмили. Прокурор штата отменил постановление об ее аресте. Парень, который пытался убить ее, с дыркой в паху лежит в госпитале округа Гранди. Он никогда уже не будет настоящим мужчиной. Доналд Блэкли отмывает деньги на небесах. Теперь Эмили может больше не прятаться. Она может вернуться в школу и определить, как ей жить дальше. Эмили здесь? Или я должна снести весь город до туннелей, чтобы найти ее?

Мэрилин рассмеялась и кивнула. Я была уверена, уверена на сто процентов, что Нили привезла ее к Мэрилин. Но мне нужно было услышать это, прежде чем дать себе отдых.

– А что с ее папашей? – спросила Мэрилин. – Мы не представляем, каким будет ее существование, если ей придется вернуться к нему.

– Фейбиан? Думаю, это можно уладить. Но сначала я хотела бы знать, каковы ее собственные планы.

Мэрилин вызвала Еву Кун. Я сообщила о долгожданных переменах в положении Эмили. Ева рассказала о прогрессе в эмоциональном состоянии девочки.

– Вик, это не курорт – она пробыла здесь всего две недели. Ей нужна спокойная уравновешенная среда, большая эмоциональная поддержка и длительное лечение. У нас здесь таких возможностей нет. К счастью, у нее хорошее здоровье и масса талантов. При грамотной помощи она разовьет их. Но для начала я бы хотела, чтобы девочка осталась здесь еще хотя бы на месяц, пока достаточно не окрепнет. Но куда она пойдет отсюда – большой вопрос.

Когда Ева отвела меня к Эмили, я была поражена произошедшей в ней перемене. Она выглядела более юной, чем когда я увидела ее впервые. На ней были джинсы ее размера и броская бирюзовая водолазка с надписью «Наши тела – наши жизни». «Кто-то – одна из живущих там матерей, – сказала мне позже Мэрилин, – заплел ее кудрявую копну в хлебные колосья, украсив их разноцветными бусинками».

Эмили, как обычно, серьезно посмотрела на нас, но ее лицо расплылось в улыбке, когда Ева сказала:

– Вик думает, что она хороший нападающий, но она никогда не могла обыграть меня на быстрой передаче. Не давай ей втянуть тебя во что-нибудь, чего тебе не хочется, детка.

– Вы с Евой уже обстреливали корзины? – спросила я. – Ее локти – это орудие защиты, не приближайся к ним.

Я рассказала Эмили о событиях последних нескольких дней, о том, кто убил ее мать и почему ей теперь не нужно бояться, что кто-то попытается причинить ей вред.

– Я видела по телевизору горящий самолет. Это вы сделали? – спросила Эмили тихим голосом.

– Эти парни хотели переехать меня, поэтому я выстрелила по шасси. – И, так как Эмили с благоговейным ужасом смотрела на меня, добавила: – Поверь, еще никогда в моей жизни мне не было так страшно.

– А вы действительно уверены, что маму убил именно тот человек, который сейчас лежит в больнице? Может, вы говорите это просто для того, чтобы я скорее поправилась?

– «Скорее поправилась»… Значит, ты считаешь, что диагноз доктора Зейтнера верен, у тебя амнезия, и ты не помнишь, что сама убила маму. Нет, девочка моя. Я не умею лгать просто для поддержки людей.

А про себя я подумала: «Быть может, было бы лучше, если бы это было не так, но теперь уже слишком поздно менять правила игры».

– Но кого же тогда я видела? В ту ночь в вашем офисе, я имею в виду. Я видела там отца.

Я вздохнула.

– Доктор Зейтнер прав в одном: наши воспоминания не очень надежны. Если мы убеждены, что видели что-то, мы это и запоминаем. Ты видела ноги мужчины и была уверена, что они принадлежат твоему отцу. Но давай поразмыслим: ты знаешь, что в ту ночь он был дома, ты надеялась, что отец ляжет спать первым. А после того как Фейбиан набросился на тебя, он ушел в свою комнату. Ты знаешь, что он был там, когда ты уходила из дома. Когда ты добралась до моего офиса, твоя мама уже была мертва. Твой отец физически не мог попасть в центр города, убить твою маму и покинуть место преступления до того, как ты оказалась там. Даже если он ехал на автомобиле, пока ты добиралась автобусом.

Эмили обдумывала мои слова, потом ее лицо снова приняло страдальческое выражение.

– Значит, это говорит о том, что он прав, и я выдумала… выдумала все остальное? Что я помню, как он делал это со мною, потому что я сама этого хотела?

– Это ты так думаешь, Эмили? – спросила я.

– Я не знаю, – прошептала она. – Иногда я думаю, что я, наверное, сошла с ума, и все происшедшее только в моем воображении.

– Я знаю, Эмили, что ты не сумасшедшая, не только по тем беседам, которые мы вели с тобой, но и по тому, как ты ведешь себя с другими людьми, – произнесла Ева с непоколебимой уверенностью. – Я не знакома с твоим отцом, но мне приходилось встречаться с отцами, которые в душе стыдятся того, что сделали со своими женами и дочерьми, но делают вид, будто ничего не происходило. Они сердятся, изворачиваются, лгут и стараются возложить вину на своих дочерей.

Мы дали Эмили несколько минут на обдумывание всего этого, а потом я заговорила:

– Вопрос в том, Эмили, что ты собираешься делать дальше? И Ева, и Мэрилин, и я считаем, что тебе лучше остаться здесь еще хотя бы на месяц. За это время мы подыскали бы место, где ты могла бы жить, имея все необходимое, и где могла бы встречаться с хорошим психиатром – с кем-нибудь похожим на Еву, но имеющим больше времени. Ты должна решить, вернешься ли ты осенью в свою школу.

– Я не могу бросить братьев, – прошептала она.

– Я не заставляю тебя бросать их. Я только говорю, что ты должна иметь собственную жизнь и что мы можем найти для тебя место, где тебе будет лучше, чем с отцом. У тебя, Эмили, есть права, а не только обязанности. Ты имеешь право спокойно спать по ночам.

Эмили заплакала.

– Если я уйду из дома, он никогда не позволит мне видеться с мальчиками. Он так зол на меня. Я не могу…

– Это уже мои проблемы. Я добьюсь, что ты будешь видеться со своими братьями так часто, как пожелаешь. Не бойся отца. Об этом я тоже позабочусь. Верь мне.

– Но куда, куда мне идти? – рыдала Эмили.

– Мы не станем торопиться, – успокаивала ее Ева. – Мы не будем предлагать тебе покинуть «Аркадия-Хаус», пока не подберем для тебя подходящий дом.

Ева попросила меня выйти и подождать в кабинете Мэрилин, чтобы переброситься парой слов, прежде чем я уеду. Подойдя к двери, я остановилась.

– Ты еще пишешь, Эмили?

Она сидела, низко опустив голову, но затрясла ею так, что разноцветные бусинки запрыгали во все стороны.

– Я думаю, тебе нужно снова начать. Заведи тетрадь. Пиши еще стихи. Они может, подскажут тебе правильный путь.

При этих словах она подняла на меня глаза, ее лицо преобразилось, – таким я его никогда не видела. Это не было лицом того, кто когда-то написал «Мышку между двумя котами». По дороге в кабинет Мэрилин я улыбалась.