Утром я решила, что не могу больше выносить одиночество, позвонила мистеру Контрерасу в Элк-Гроув-Виллидж и вопреки гневным возражениям его дочери договорилась забрать его, как только он закончит курс лечения против бешенства. Я вспомнила, сколько раз в своей жизни проклинала его назойливость, и мне стало стыдно.

Я спустилась в его квартиру, чтобы прибрать там и сменить постельное белье. Вылила старое молоко, полила цветы и положила утреннюю газету с результатами автогонок. В эти дни я проводила много времени, занимаясь уборкой. Если моя карьера частного детектива полностью потерпит крах, стану экономкой.

Поднимаясь к себе, я услышала слабую трель своего звонка, эхом отдававшуюся на лестнице. Я вернулась в квартиру мистера Контрераса, чтобы выглянуть наружу. Темно-синий седан был припаркован во втором ряду перед домом. Разве наемные убийцы действуют столь открыто?

В эти дни я не выходила из дома без оружия. Положив револьвер в карман таким образом, чтобы легко было его достать, я вышла через черный ход и подошла сзади к звонившему человеку. У него был костюм в тонкую полоску под цвет автомобиля и хорошо ухоженные и уложенные волосы.

– Могу я вам помочь?

Мужчина слегка вздрогнул.

– Я ищу Викторию Варшавски.

Это было довольно откровенно.

– А кто вы?

Он внимательно осмотрел меня холодными светлыми глазами.

– Вы Виктория?

– Я мисс Варшавски, а кто вы?

– Нам будет удобнее поговорить в машине.

Я слабо улыбнулась.

– Возможно, вам будет удобнее в вашем седане. Однако мне вполне удобно здесь, на лестничной площадке. А теперь почему бы вам не представиться и не объяснить цель своего визита?

Незнакомец вытянул губы, стараясь собраться с мыслями: в его инструкциях явно не говорилось, что делать, в случае если я не соглашусь.

– Это личное дело, понимаете.

– Здесь нам никто не помешает. Если, конечно, не явится почтальон, никто не должен пройти через площадку в это время дня. Выложите все, и вам станет легче. Вы хотите, чтобы я последила за дружком вашей дочери? Выяснила, кто продает за океан секреты вашей компании? А может, вы пришли застрелить меня по приказу Доналда Блэкли? Или сделать мне предупреждение о расследовании, касающемся Гантнера?

– Мы должны серьезно поговорить. Я из офиса сенатора Гантнера. – Он почти хрипел от злости.

– У вас есть имя?

– Оно не имеет значения.

– Но не для меня, я должна позвонить в офис сенатора и убедиться, что вы действительно там работаете. Любой мошенник может надеть дорогое тряпье и спекулировать именем сенатора Соединенных Штатов.

Прежде чем он среагировал, я сунула руку в его левый нагрудный карман и вытащила оттуда бумажник коричневой кожи, тонкой и нежной, как кожа любовника. Держа одной рукой свой «смит-и-вессон», другой я открыла бумажник и зубами выудила из него водительские права. Он стал кричать что-то насчет нарушения закона. Дулом револьвера я указала ему в угол. Водительские права были выписаны на имя Эрика Бендела.

Я вернула ему бумажник.

– Не знаю, Бендел ли вы на самом деле. Вы настаиваете на этом? Эта фотография похожа на фото душевнобольного, сбежавшего из больницы в Элгин.

– Я должен передать вам послание от сенатора Соединенных Штатов, – сказал он сквозь стиснутые зубы.

– Я избиратель и налогоплательщик, и, если он может сказать то же самое о себе, мы равны. Письмо сенатора для меня ничуть не более важно, чем послание любого другого гражданина Соединенных Штатов.

– Сенатор час назад звонил мне из Вашингтона. – Светлые глаза из холодных стали ледяными. – Он предлагает вам направить свои усилия на что-нибудь другое – вы понимаете, о чем он говорит. Он также сказал, что если вы будете упорствовать в расследовании, которое угрожает благополучию его избирателей, он предаст огласке факты нарушения вами закона в последние две недели и поставит вопрос о лишении вас лицензии частного детектива.

– И вы все это выучили наизусть. Какой способный мальчик! Прощайте, Эрик. Всего хорошего. – Я помахала ему рукой с револьвером.

– Так что мне передать сенатору? – Его голос звенел, как бутылка из-под кока-колы, если ею шарахнуть о стенку.

– Что я тронута отеческой заботой сенатора о делах своих избирателей и что непременно отвечу взаимностью. Прощайте, Бендел.

Выпятив в раздражении губы, он сказал:

– Сенатор привык, что люди относятся к нему с пониманием.

– Нам следует как-нибудь поговорить с ним с глазу на глаз. У нас очень много общего: во-первых, у каждого из нас интерес к делам другого, а во-вторых, каждый из нас любит, чтобы к нему относились серьезно. Надеюсь, вы запомните мой ответ наизусть. Прощайте.

Эрик, или как его там, ушел, разметав полы пиджака. Я подождала, пока он сел в седан, а потом открыла входную дверь. Возможно, именно поэтому они не трогали меня последнее время, надеялись, что я откликнусь на убеждение сенатора. Какая угроза! Отобрать у меня лицензию частного детектива! Я расхохоталась. Мои дела сейчас в таком плачевном состоянии, что вряд ли их можно испортить еще больше.

Отправляясь за мистером Контрерасом, я приняла экстренные меры предосторожности. Во время всего пути до дома Фейбиана и обратно прошлой ночью я чувствовала кого-то у себя на хвосте. Если это был подручный Терри, это полбеды, если нет… ну, если нет, мне нельзя расслабляться ни на минуту.

В Элк-Гроув-Виллидж у меня состоялся трудный разговор с дочерью мистера Контрераса. Рути Маркано по вполне понятной причине ревновала ко мне своего отца. Она считала, что я дурно на него влияю. Уже в третий раз за шесть лет он попадает в больницу из-за того, что я втягиваю его в опасные дела. Две огнестрельные раны и теперь крысиный укус! И после всего она должна позволить ему вернуться со мной в Чикаго? Не хватало еще, чтобы какой-нибудь преступник выстрелил в него!

В этот момент она была очень похожа на своего отца: слова фонтанировали из нее непрерывным потоком, и я едва успевала изредка вставлять «да» и «нет»; к тому же она была права: я виновата в том, что старого человека упрятала в больницу. К счастью, на пороге вскоре появился мистер Контрерас.

– Послушайте, – я бесцеремонно прервала его восторженные приветствия, – ваша дочь припомнила мне все неприятности, в которые я втянула вас за эти годы. Быть может, вам стоит остаться в Элк-Гроув-Виллидж, пока я не избавлюсь от… ну, от всех, кто точит зуб на меня в последнее время.

Он был возмущен. Если я решила, что он собрался окончательно расклеиться и умереть, то он совершенно уверен, что это произойдет не здесь, в пригороде. Если он вступил в общество пенсионеров, то это вовсе не значит, что он собирается сидеть и наблюдать, как я стараюсь заткнуть ему рот, словно он уже мертвец, а я его саван.

Рути не осталась в долгу.

– Разве я не бросила все, как только получила известие, что ты в больнице? И для чего же? Чтобы узнать, что эта красотка, которая втянула тебя в беду, больше значит для тебя, чем собственная дочь?!

– Разве твоя мать не била тебя по губам за подобное хамство?! – закричал на нее отец. – Ты сейчас же извинишься перед Вик.

– Не нужно, не нужно, – сказала я поспешно, но они не обращали на меня внимания, припоминая друг другу былые прегрешения. Услышав их крики, Митч и Пеппи выскочили из-за угла дома посмотреть, что происходит.

При виде меня у собак началась истерика от восторга, ведь мы не виделись уже пять дней. Вскоре из дома вышел младший сын Рути, долговязый четырнадцатилетний подросток, с чемоданчиком мистера Контрераса. Угловатый подросток топтался позади старика, не зная, как себя вести в этой ситуации.

Когда собак наконец удалось загнать в машину, Рути сказала:

– Я не могу мчаться в Чикаго всякий раз, когда этот детектив в юбке подставляет тебя под удар или выстрел.

– Хорошо, – сказал мистер Контрерас резко, – оставь меня в покое. Пока, Бен. – Мистер Контрерас небрежно похлопал внука по плечу и сел в автомобиль.

По дороге в город я вспомнила упреки Рути.

– Кажется, кто-то хочет получить мою голову на блюде. Меня посетил помощник Гантнера с угрозами от самого сенатора.

– Это мы уже проходили, детка. И давай больше не будем об этом. Расскажи лучше о детишках, которых мы вытащили в понедельник утром. Как они?

Перед уходом из дома я звонила Еве Кун. Я передала мистеру Контрерасу ее отчет о двух оставшихся в живых детях миссис Хаукингс.

– Самая серьезная проблема – это борьба за опекунство, которую ведет Леон Хаукингс. Ребята быстро восстанавливают физическую форму, но Теймар, по-видимому, психически сломлена. Ева говорит, что, пока она должна была бороться за выживание, с ней все было в порядке, но, столкнувшись с угрозой потерять детей, Теймар стала замкнутой и угрюмой.

– Конечно, она не может претендовать на приз лучшей матери года, но мы должны помочь ей. Потому что, если муж издевался над ней и дочкой, бедной девочкой, которая умерла, будет преступлением возвращать ему других детей. Займитесь этим, придумайте, как помочь Теймар. Может быть, вы могли бы усыновить ее детей.

– Я предложила это, но подумав… – Слова вырвались как-то сами собой, но глаза старика Контрераса загорелись.

– А что, это разумная мысль, детка. Нам нужен ребенок для прогулок с собаками.

– Великолепная идея. Я могла бы каждое утро бегать со всеми тремя до озера и обратно.

– Ох, детка, не морочь мне голову. Может, нам и не нужен ребенок, но мы могли бы дать всем пятерым детям лучшее будущее, чем то, что уготовано им сейчас.

Против этого я не могла возражать, это была одна из тех проблем, что мучили меня в эти дни.

Был ровно полдень, когда я водворила мистера Контрераса в его квартиру. Он остался возиться со своей рассадой, а я поднялась наверх позвонить Фейбиану.

После того как всевозможные регистраторы и секретари подробно допросили меня, мне было разрешено поговорить с самим профессором. Его голос был ледяным.

– Прежде чем что-нибудь сказать, я заявляю: этот разговор с тобой не означает моего согласия с теми возмутительными обвинениями, которые ты бросила мне прошлой ночью.

– Да, да, – сказала я, заскучав. – Ты юрист и говоришь с юристом. Теперь, когда мы все прояснили, расскажи, как приходят наличные.

– По воздуху, Варшавски. Ночью по субботам.

– По воздуху? – повторила я эхом. – Куда?

– Ты гордишься своей сообразительностью, вот и вычисли.

– Фейбиан…

Он положил трубку, а когда я позвонила еще раз, отказался подойти к телефону, передав через секретаря наглый ответ.

«По воздуху ночью по субботам». Великолепно. Я начала отмечать аэропорты в районе Чикаго. Вряд ли это мог быть О'Хара, если только Гантнер не умудрился подкупить массу людей: механиков, контролеров, работников таможни. Тот же аргумент применим и к Мидуэю. Хотя вблизи О'Хары существовала военная взлетно-посадочная полоса – сенатор вполне мог иметь к ней доступ, плюс военно-морская база в северном предместье Майгз-Филд, маленький аэропорт на берегу озера тоже мог использоваться. Город Гэри в Индиане имеет аэропорт, следует учесть также десятки частных посадочных полос в семи округах, но, скорее всего, мушкетеры пользуются реактивным самолетом, если деньги доставляются прямо с Каймановых островов.

И тут я хлопнула себя по лбу. У «Гант эдж» есть посадочная полоса! Никакой таможни, все служащие аэродрома работают на компанию. А их тщательно отлаженная система безопасности, с которой я столкнулась, когда ездила туда на прошлой неделе, стережет не экспериментальные кукурузные гибриды: Гантнер нуждался в оповещении о всех посетителях своих владений.

– Фейбиан прав, я и вправду очень сообразительная, – сказала я вслух.

Впрочем, хвалиться пока рано. Сенатор прислал Эрика Бендела, потому что Фейбиан обратился к нему за помощью? Или потому, что молодой Алек прибежал к папе? Как бы то ни было, Фейбиан мог обратиться к молодому Алеку. Тогда его головоломка – способ заманить меня в ловушку. Но если это и ловушка, все равно может быть правдой: деньги действительно приходят туда ночью по субботам, а они рассчитывают убить меня при нарушении границ частного владения на охраняемой экспериментальной ферме.

«В темноте мы не могли увидеть, кто это был, – скорее с огорчением, чем с возмущением, сказал бы молодой Алек. – Ее уже задерживали здесь на прошлой неделе, когда она выдергивала наши саженцы. Мы предупреждали ее; кто знал, что она настолько не уважает частную собственность и закон?»

Я позвонила Мюррею, чтобы вместе с ним застукать Алека Гантнера с мешками стодолларовых купюр на семейной ферме, – мне нужен свидетель. Как объяснил мне Терри, без неоспоримых доказательств ни один полицейский не тронет сенатора Соединенных Штатов, и тем более его сына. Я должна иметь фотографии, имена и даты, прежде чем требовать, чтобы меня выслушали.

Как я и надеялась, Мюррей тут же согласился. Когда я объяснила ему ситуацию, он сказал, что придет с камерой, которой можно вести ночные съемки, и пообещал не делать никаких намеков никому из своих вашингтонских осведомителей до конца уик-энда.

– Знаешь, для статьи материала маловато, – сказал он. – Я прокрутил вчера главному редактору запись Тиш, он был не против, чтобы я занялся этим делом, но говорил со мной примерно так же, как Финчли с тобой. Если у нас будут неубиенные факты, например журнал регистрации полетов и фотографии, я получу разрешение на публикацию.

Мы договорились отправиться в Моррис около полудня, чтобы у нас было время на тщательную разведку местности. Мюррей забрал меня в одиннадцать в аллее позади «Белмонт дайнер».