– Мне жаль ее, – сказал Мюррей, когда мы стояли возле его автомобиля, – ты была слишком сурова с ней.

– Мне тоже жаль ее. Достаточно жаль, чтобы стукнуть по башке и тем самым, быть может, спасти.

– Ладно, давай о деле: эти бумаги ничего не доказывают. «Гейтвэй» купил у «Сенчури» некий долг, но там ни слова не говорится о Кайманах.

Я усмехнулась:

– Именно сейчас ты должен доказать, что все еще годен для своей работы. В одной из тех статей, которые ты распечатал, говорится, что Крайг Гантнер показал перед Особым комитетом сената, что «Гант эдж» не нарушал эмбарго. Поезжай в Вашингтон и отыщи того, кто достаточно влиятелен и может добиться вызова в суд брата сенатора Соединенных Штатов. Поговори с Мессенджером: он выполнял какую-то юридическую работу для Гантнера по «поправке Боланда». Фейбиан не станет разговаривать со мной, но, быть может, расскажет тебе, что именно интересовало сенатора.

Мюррей запечатлел на моем носу мокрый поцелуй.

– Это может быть очень большая статья, Варшавски. Я приглашу тебя на обед в «Риц», если получу Пулитцеровскую премию.

– Укроти свою буйную фантазию. Как насчет того, чтобы проводить меня до дому? У меня на хвосте грязный громила, а я не готова бороться с ним в одиночку.

Мюррей прибег было к обычным своим издевательствам, но, когда я рассказала о нападении Энтона на Эмили и о моей пробежке по лестницам «Гейтвэя» утром, он покорно последовал за мной.

– Ты собираешься принести мне в зубах Энтона, чтобы восстановить свою репутацию? – спросил он, когда мы без приключений добрались до моей квартиры.

– Только если его завернут в латекс. Я не хочу схватить бешенство или что-то похуже от прикосновения к нему.

Интересно, надолго ли мушкетеры оставили меня в покое? Возможно, через своих осведомителей в муниципалитете они знали, что из больницы я поехала к Конраду, но в любой момент они узнают, что я вернулась домой.

Я выглянула на улицу. Мой «транс-ам» стоял там, как яркий красный маяк, приглашая: «Приди и возьми меня». Впрочем, он простоял там не один день, и о нем теперь можно не беспокоиться.

Ноги болели. Я прошла в кухню и достала из морозилки несколько пакетов льда, прибинтовала их к ногам эластичными бинтами и легла на кушетку. Я хотела полчасика вздремнуть, но в начале седьмого зазвонил телефон.

– Вы даже не проверили свой автоответчик? – Это был Кен Грэхем. – Я звонил вам сегодня четыре раза.

– Прошу простить меня, ваше высочество, что не становлюсь по стойке смирно по первому вашему желанию. Прежде чем казнить, будет у меня пять минут, чтобы сказать «прощай» моим собакам?

– Вы считаете меня назойливым? Напрасно. Я нашел кое-что интересное в вашем старом компьютере. Письмо Дердри к вам.

Кен засмеялся, когда я бессвязно засыпала его вопросами.

– Я по фрагментам собрал большинство ваших отчетных документов и распечатал их. Потом решил просмотреть ваши текстовые файлы, проверить, нет ли там чего-нибудь полезного, и обнаружил это послание с края могилы.

– Что в нем? Откуда такая уверенность, что его написала Дердри? – Я села и включила лампу.

– Она сделала на нем как бы дарственную надпись: «Вик от Дердри». С датой и всем прочим. Она написала… хорошо, я в точности прочту вам, что она написала: «Я заставила Фейбиана рассказать мне, как они ввозят деньги. Просто спроси его».

– Ты действительно нашел это в компьютере? Не состряпал ли ты это сам на скорую руку?

– Зачем мне это? Я даже не понимаю, о чем это она, – сказал он грустно.

– Речь идет о наличности в офисе «Хоум фри».

– Какой наличности? – не понял Кен.

Я вспомнила, что никогда не рассказывала об этом Кену. Я извинилась перед ним за свое предположение, что он выдумывал все, стараясь привлечь к себе внимание.

Если послание было подлинным, ради чего Дердри написала его?

Может быть, она собиралась оставить его на экране компьютера, чтобы таким образом приветствовать меня утром? Потому что это был единственный способ дать мне возможность увидеть файл, о существовании которого я не знала. Она чувствовала, что близка к смерти, и надеялась таким способом привлечь мое внимание.

Дердри будто материализовалась; она как живая стояла передо мной со своей немного злорадной торжествующей улыбкой.

Быть может, она думала, что держит на крючке Фейбиана? Гантнера? Геккомба? Всех мушкетеров? Это не было сообщением, набранным в смятении. Дердри составила его, пока ждала своего убийцу, показала ему, и он убил ее. Вероятно, он стер файл после этого. Потом испугался, не оставила ли она в компьютере других сообщений, вернулся и решил стереть весь диск.

Я молчала, и Кен спросил, у телефона ли я.

– Извини. – Я взяла себя в руки и горячо поблагодарила его. – Ты заслужил награду, – конечно, в пределах разумного. Я позабочусь, чтобы ты получил хорошую работу. И докажу, что ты не должен возвращаться в Гарвард. Я уговорю Дэроя снять для тебя отдельную квартиру.

– Проведите со мной ночь.

– Нет, сынок. Во всяком случае, не в постели.

– Тогда обед. В «Филигри». А потом дансинг.

Я была растрогана и пообещала, что мы обязательно пойдем куда-нибудь вместе, как только мне не придется убегать ради спасения жизни.

Хотелось бы знать, когда это будет…

– А что с вашими отчетами? Ведь вы должны представить их в среду! – закричал он, когда я, попрощавшись, собиралась положить трубку.

– Ты вытащил и мои отчеты? Хорошо сработано. Давай встретимся в воскресенье, если до тех пор ничего не случится.

«Если ты не увидишь мое растерзанное тело в телевизионных новостях», – добавила я про себя, вешая трубку. Надо позвонить Конраду или Терри и рассказать о показаниях Тиш по поводу бейсбольной биты. Но они, вероятнее всего, скажут, что это не доказательство, так как она не заметила подписи Нелли Фокса. И они не примут сообщения Дердри, ведь Кен мог сам ввести его на мой дисковод. Тупицы-полицейские могли прочесть весь диск сами, пока держали мой компьютер в хранилище вещественных доказательств. Конечно, я не собиралась останавливаться на полпути и продолжала помогать полиции в поиске убийцы Дердри. Я смогла оказаться на один шаг впереди мушкетеров, и надо быть готовой обнародовать всю историю через несколько дней.

Я поднялась на ноги, которые совсем не слушались меня, и, пошатываясь, вышла из квартиры через черную лестницу, я держала наготове свой «смит-и-вессон». Я тратила уйму времени на то, чтобы в свете фонаря осматривать каждую ступеньку, прежде чем ступить на нее. Пробираясь вдоль здания к своему «транс-аму», я чувствовала себя маленькой и беззащитной.

Никто не попытался схватить меня сзади за горло, когда я открыла дверь, никто не заложил динамит в двигатель; он завелся с обычным успокаивающим урчанием, и я снова ощутила себя королевой дороги, когда сделала разворот и направилась к Саут-Сайд.

Дом Фейбиана стоял темный, ставни на окнах закрыты. Было прохладно, а я уехала без пальто. Дрожа, я прошла по тропинке к северной стороне дома. Приглушенный свет падал из окон рабочего кабинета профессора. Я вернулась к парадному входу и позвонила в звонок, резкими движениями стараясь преодолеть озноб.

Прошло несколько минут. Я позвонила снова, дольше нажимая на кнопку. Пока я размышляла, стоит ли пойти к кабинету и бросить в окно камушек, на двери со скрипом отодвинулся засов.

– О! – Фейбиан, хмурясь, смотрел на меня. – Я не мог поверить, что кто-то пришел в такой час.

– Дело не терпит отлагательства. Как Джош и Натан, пришли в себя? – Я двинулась вперед, и Фейбиан посторонился, пропуская меня в дом.

– Ты хочешь их видеть? Доктор Зейтнер считает, что мальчики сильно травмированы. Он предложил для них курс терапии. Пребывание под землей в течение недели чрезвычайно опасно для таких маленьких детей. Эмили очень неуравновешенная молодая особа, очень неуравновешенная. Не знаю, что она задумала, беря их с собой в туннели… Теперь детей мучают ужасные ночные кошмары.

Я не была удивлена, что Фейбиан так спокойно разговаривал со мной после вчерашнего вторжения в мою квартиру. Его способность изменяться бесила меня, но больше не удивляла.

Я закрыла дверь и вошла в холл.

– Мы пойдем разговаривать к тебе в кабинет? Или удобнее будет в гостиной?

– Разговаривать? О чем разговаривать, Варшавски? Если только ты не пришла извиниться за свое безответственное поведение с Эмили. Я подготавливаю законные действия против тебя, но если ты поможешь мне найти Эмили и отправить ее к психиатру, соглашусь не давать делу ход.

– Сегодня вечером мы будем говорить об Алеке Гантнере, а не об Эмили. О деньгах, которые он и сенатор переводят с Кайманов. Сегодня обнаружено послание, которое Дердри оставила для меня в ту ночь, когда была убита: «Я заставила Фейбиана рассказать мне, как они ввозят деньги, – написала она. – Просто спроси его». Вот я и спрашиваю тебя.

Фейбиан раскрыл рот, но какое-то мгновение стоял, не говоря ни слова, а потом произнес:

– После ее смерти я подумал, что уж теперь-то она перестанет доставать меня, но, видно, ошибся.

– Люди постоянно мешают тебе жить, верно, Фейбиан? – спросила я. – Твоя дочь, твоя жена, я. Боюсь, Алек Гантнер и Джаспер Геккомб скоро тоже подложат тебе свинью. Это они унесли твою биту после приема в честь Мэнфреда Йоу и воспользовались ею, чтобы убить твою жену. Они надеялись, что тебя арестуют за их преступление.

– Ты ошибаешься. Это Эмили убила свою мать. Полиция нашла биту у нее в спальне. Я думал, ты это знаешь.

– Я видела письмо, в котором сенатор Гантнер благодарит тебя за советы по «поправке Боланда». Он также хотел получить совет по налогообложению офшорных банков, так? Ты нашел для него кого-нибудь или сам посоветовал ему представить это как заем? Несомненно, это простейший способ отмыть так много наличности, потому что налоговая инспекция не знала бы…

– Ты видела это письмо? – громоподобно взревел Фейбиан. – После обещания быть благоразумной Дердри показала его тебе?

– Не думаю, что она хотела предать тебя, – сказала я, – но иногда, выпив лишнего, Дердри забывала, что можно и чего нельзя говорить. Она нашла письмо в твоих бумагах?

– Гантнер писал мне домой, потому что знал, как будут любопытствовать секретари и студенты, если увидят письмо от сенатора Соединенных Штатов. Он не знал, что моя жена столь любопытна. Она всегда сама разбирала почту и увидела письмо. Она пришла ко мне в кабинет, когда я читал его, и выхватила письмо из рук. – Фейбиан выдал театральный вздох. – Она была назойлива, как леди Макбет: не давала мне покоя, пока я не объяснил, зачем ко мне обращается сенатор. Она думала, что, если я окажу ему такую услугу, он непременно выхлопочет мне судейскую должность. Не знаю, почему она этого так желала, по-видимому, дело было в престиже. Наверное, она думала, что это поднимет ее в глазах завсегдатаев кафе Гайд-Парка.

– Сам ты, конечно, не хотел этого, – произнесла я спокойно. – Когда ее убили, ты не подумал, что это как-то связано с Гантнером и деньгами с Каймановых островов? Кстати, как они их ввозили?

– Дердри не рассказала тебе?

– О, я знаю о больших деньгах, переведенных по телеграфу «Сенчури» с Кайманов, и почему три муш… Гантнер и его дружки делали такую тайну из этого. Но откуда взялись пять миллионов, которые Джаспер держал в ящике своего стола?

Его губы скривились в презрительной улыбке.

– Если произошло чудо и Дердри соблаговолила удержать в секрете хотя бы малую часть того, что знала, я тем более не собираюсь открывать этой тайны.

– Фейбиан, ты не представляешь всей тяжести своего положения: в ближайшие дни сообщения о незаконных торговых сделках «Гант эдж» с Ираком появятся на первых страницах газет. И знаешь, что сделают Гантнер и Блэкли? Они сделают тебя мальчиком для битья. «Фейбиан Мессенджер посоветовал нам поступить так, – скажут они. – Профессор-юрист из Чикагского университета заверил нас, что мы не нарушаем ни один из разделов налогового законодательства, тем более „поправки Боланда“». К тому же ты получишь срок за убийство своей жены. Поэтому они и украли.

Фейбиан хотел вставить слово, но я продолжала говорить, не обращая на него внимания.

– Нет, ты дослушай меня, Мессенджер. У меня есть свидетель и есть магнитофонная запись его показаний. Во вторник утром после того торжественного обеда Доналд Блэкли принес биту в офис Джаспера Геккомба. Полагаю, он сунул ее под пальто, когда уходил. Опросив всех гостей, мы, вероятно, даже найдем того, кто видел, как он это делал, но промолчал, считая, что хозяину известно об этом. Как бы то ни было, Блэкли украл твою биту. Геккомб или, возможно, один из его прорабов, парень по имени Энтон, на следующую ночь убил Дердри. Блэкли надеялся, что тебя арестуют. Все их проблемы были бы решены, в буквальном смысле слова, одним ударом. Дердри, которая за обедом остроумно намекала на то, что знала, была бы мертва. Ты тоже не смог бы выдать их, потому что сидел бы в тюрьме за убийство жены. Все было тщательно спланировано. Но ты изнасиловал Эмили, и она среди ночи побежала в центр города искать мать. Когда она была в…

– Как ты смеешь?! – завизжал Фейбиан. – Как ты смеешь выдвигать против меня такое гнусное обвинение? Эмили очень неуравновешенный ребенок.

– Может, и так, – грубо оборвала его я, – но Эмили не убивала мать. Теперь я собираюсь немного заняться тобой, Мессенджер. Меня тошнит от общения с тобой, но я проглочу это. Ты рассказываешь мне то, что рассказал Дердри: как они ввозили наличность. А я молчу о твоей переписке с «Гант эдж».

Он стоял, сжимая кулаки.

– Дердри была взбалмошной женщиной. Если она написала тебе письмо, я подчеркиваю, если, не стоит слишком доверять ему. Но странно, что письмо всплыло на поверхность как раз тогда, когда тебе нужно.

Я скрестила руки, прислонившись к стене.

– Мюррей Райерсон из «Геральд стар» сейчас пишет статью о «Гант эдж». У него есть осведомитель в офисе Гантнера, который выяснит все о твоей переписке с сенатором, если я подскажу направление, в котором ему копать.

Фейбиан с ненавистью посмотрел на меня.

– Я подумаю об этом.

Сперва Тиш, теперь Фейбиан. Я устала от людей, которым нужно так много времени на раздумья; я словно находилась в калифорнийской комнате для медитаций.

– Даю тебе срок до завтрашнего полудня, Мессенджер. Или я пойду к Мюррею Райерсону, а потом к федеральному прокурору. Дай мне номер, по которому тебя можно в это время найти, я собираюсь переезжать.

Он еще немного посопротивлялся, но, в конце концов поняв, что ему от меня все равно не отделаться, сказал, что я могу позвонить в офис. Сверху послышались детские шаги, и мы оба подняли голову. На площадке появился Натан, он просто задыхался от восторга.

– Эми? Эми дома? – Он наконец разглядел, что перед ним не его сестра, и зарыдал с чувством невосполнимой утраты. – Хочу Эми!

Фейбиан изобразил скорбь на лице.

– Видишь, что ты наделала, Варшавски? Будет ужасно трудно успокоить ребенка.

Фейбиан прошел мимо меня и поднял сына.

– Эмили не может прийти сейчас. Она заболела. Ей нужно поправиться, прежде чем увидеться с тобой… Шейла! Шейла! Натана нужно уложить в постель.

Молодая женщина в джинсах и свитере сбежала по лестнице и взяла Натана из рук отца. Очевидно, это была няня, которую он нанял присматривать за мальчиками. Никто не обратил на меня никакого внимания, когда я отодвинула засов на двери и вышла.