Утром я набила портфель всякими шпионскими приспособлениями и отправилась на Кларк-стрит к идущему на Луп автобусу. Он доставил меня на Мэдисон, в полумиле от здания «Гейтвэя».

Некоторые офисы уже открылись, но даже там, где не отключали энергию, полиция не пускала никого на верхние этажи зданий, опасаясь за надежность фундаментов до тех пор, пока не осушат туннели. Городские власти перекрыли несколько улиц в центре города и бросили туда аварийные бригады для откачки воды. На тех же улицах, что оставались открытыми для движения, возникали заторы.

Пробки все увеличивались, дорожные светофоры не работали, а злые полицейские тщетно пытались навести порядок.

Некоторые здания на запад от реки уже ожили – в них светились окна и работали люди, но, к моему огорчению, здание «Гейтвэя» не входило в их число. Его темные окна чернели на фоне вечернего неба.

Я постучала в дверь, и охранник в вестибюле впустил меня. Я предъявила старый значок, который нашла в чулане прошлой ночью; в нем я была представлена в качестве официального сотрудника администрации округа Кук.

– Меня направили проверить, нет ли мышей и крыс на этажах, где располагается ресторан или бар. Не подскажете, откуда лучше начать? Или, быть может, хотите пойти со мной? Нам сообщили о крысах якобы размером с бобра в некоторых из этих зданий.

Охранник ответил, что у него нет никакой информации о крысах и что столовая для сотрудников находится на тридцать шестом этаже, а кафетерий – в подвале. Как я и надеялась, образ гигантской крысы отвлек его от слишком пристального изучения моего значка: он был подписан человеком, который уже три года не служил в администрации округа.

– Вам придется подниматься пешком на тридцать шестой, – предупредил он, – электричество отключено.

Я тяжело вздохнула.

– На месте ли Доналд Блэкли и Элеонор Гузаяк? Я хочу поговорить с ними, если обнаружу что-нибудь серьезное.

– Сюда никто не приходит, мисс, это небезопасно. Мистер Блэкли и его сотрудники во вторник забрали все важные документы. Нужно было видеть, как он спускался через тридцать шесть маршей. Некоторым двадцатилетним ребятам пришлось сдаться на полпути, но не мистеру Блэкли, он сохраняет отличную форму.

– Надеюсь, мне это тоже удастся. – Я улыбнулась и пошла к лестнице, на которую он мне указал.

Я шла медленным равномерным шагом с частыми передышками, чтобы давать отдых ногам. На каждом втором этаже было включено аварийное освещение, и его призрачный свет позволял читать надписи на дверях.

Примерно на пятнадцатом этаже я оставила свой портфель, рассовав по карманам отмычки и резиновые перчатки. Примерно на двадцать втором появилось ощущение, что не ноги несут меня, а я их. Добравшись до тридцатых этажей, я была вынуждена делать остановку и присаживаться после каждого пролета. Когда я, наконец, добралась до двери, помеченной цифрой «39», мои ноги совершенно отказались повиноваться. Минут десять я лежала на полу в коридоре, прижав лодыжки к дверному косяку, пока боль в ступнях не стала терпимой. Тогда я снова поднялась и поплелась по коридорам к кабинету Блэкли.

Я шла на цыпочках, хотя кабинеты были пусты. Покинутое людьми здание казалось не просто жалким, а нелепым. Возникло идиотское желание погладить стены и поговорить с ними, чтобы убедиться, что здание знало о моем благожелательном отношении и будет моим союзником в поисках.

Добравшись до апартаментов Блэкли, я натянула перчатки из латекса. Наружная дверь была заперта. Я не взяла с собой фонарик, и поэтому, стоя в темноте на коленях, провозилась со своими отмычками дольше, чем мне хотелось бы. Следовало спешить: вряд ли охранник пойдет за мной по лестницам, но, быть может, существует лифт, работающий от аварийного генератора и не предназначенный для таких людей, как я.

За открывшейся дверью было обычное служебное помещение: комната секретаря и приемная для посетителей, конференц-зал, он оказался открытым; дверь в святая святых была заперта.

Я решила не обращать внимания на стол и картотечный шкаф секретаря Блэкли, считая, что вряд ли там окажется что-то важное. Дверь его кабинета тоже была заперта, но поддалась той же комбинации отмычек, что и входная.

Оказавшись в комнате хозяина, я быстро принялась за дело. У Блэкли был стол с одним средним ящиком и картотечный шкаф; и то и другое было сделано из красного дерева. Ящики – заперты, но легко открылись. Я стала вытаскивать папки, склонилась над наклейками, щурясь в полумраке. К счастью, у него была угловая комната, в которой две стены имели окна.

Тихонько насвистывая, я быстро пролистала рабочие отчеты по займам, прибылям, расширению денежного обращения, иностранным клиентам, клиентам, представляющим правительство; резидентов с активами в сто миллионов и более было всего одиннадцать, включая «Гант эдж». Там были также заключения «за» и «против» ведения банковских дел с офшорными и маленькими банками, которые могли являться предметом приобретения, личные дела сотрудников, направляемые непосредственно боссу.

Кадровые проблемы Блэкли меня не касались, и я вернула соответствующие бумаги в ящик стола. Я быстро просмотрела картотеку приобретений, но не нашла упоминания о «Сенчури бэнк». Среди иностранных клиентов я обратила внимание на ближневосточных: размеры их вкладов потрясали. Я быстро перелистала списки клиентов и уже собиралась положить обратно в ящик и эту папку, как в глаза бросилось название «Гант эдж».

Подкатив кресло с бархатной обивкой к окну, где было удобнее читать, я судорожно перелистала папку, пока не нашла название «Гант эдж». Оно упоминалось в письме от человека по имени Мэнзур Халил; фирменный бланк представлял его как экспортера, имеющего свои представительства в Карачи и Аммане. Он благодарил Блэкли за предоставление возможности вести дела с «Гейтвэем» и «Гант эдж», а также извещал, что Сельскохозяйственная продукция «Гант эдж» – в письме стояли заглавные буквы – благополучно достигла пункта назначения.

«Мой клиент чрезвычайно доволен работой „Гант эдж“, и, согласно нашей договоренности, я перечислил плату на депозит в свой собственный банк на Каймановых островах. Я ожидаю ваших указаний о том, как перевести деньги со счета вашему клиенту».

В заключение Мэнзур Халил расписывался в своем глубоком уважении, считая себя весьма обязанным мистеру Доналду Блэкли. Я трижды перечитала письмо, затем отложила его в сторону и задумалась.

Если «Гант эдж» продал товар на Ближний Восток, почему нельзя было просто перечислить деньги на счет «Гант эдж»?

Наверное, у них есть посредники по всему миру. Даже если речь идет о стране, где из-за гражданских беспорядков рискованно вести дела без проблем, можно получить оплату в долларах в любой стране по выбору. Зачем требовать, чтобы заказчик положил деньги на свой собственный счет за тридевять земель?

Внезапно я вспомнила о письме, которое вытащила из стола Фейбиана Мессенджера. Сенатор Гантнер благодарил его за совет по поводу «поправки Боланда». В то время мне не пришло в голову, что каждый сенатор имеет в штате не менее дюжины адвокатов, которые, если потребуется, дадут ему любые советы по федеральному законодательству. Он обратился к Фейбиану, потому что не хотел, чтобы кто-либо в Вашингтоне знал о нарушении закона его семейной компанией.

Я очень смутно представляла себе, что такое «поправка Боланда». Мне казалось, что она связана с поставками оружия никарагуанским «контрас», но, возможно, она запрещает любые финансовые сделки с террористическими организациями? Интересно, что сказал бы Фейбиан, если бы я позвонила и попросила у него разъяснения?

Размышляя над этим, я решила, что какую-нибудь информацию о делах «Гант эдж» можно добыть в конгрессе: в кипе документов, которые подготовил для меня Мюррей, сообщалось, что молодой Алек и брат сенатора Крайг оправдывались перед Особым комитетом сената, доказывая, что «Гант эдж» не нарушал эмбарго. Зерновым компаниям приходилось тяжело из-за эмбарго, и обойти запреты можно было, действуя через третье лицо – такое, как Халил. А кредит в пятьдесят миллионов долларов, который «Сенчури бэнк» пропустил через «Хоум фри», тот, обнаруженный Кеном Грэхемом в файлах Тиш; не деньги ли это, переведенные с Кайманов Халилом для «Гант эдж»?

Если «Сенчури» и «Хоум фри» отмывали деньги «Гант эдж», неудивительно, что ни Блэкли, ни Геккомб не хотели, чтобы я совала нос в их дела. Мушкетеры отказали в займе «Ламии», потому что, купив «Сенчури», они начали зажимать маленькие предприятия и предприятия женщин-владельцев. Затем, как и говорил Сайрус, они заручились мощной поддержкой в городской ратуше.

Все было прекрасно, пока я не поинтересовалась, почему у «Ламии» отобрали разрешение на участок. Алек Гантнер поговорил с Фиби и попросил ее помочь избавиться от меня. В обмен его папочка получит разрешение министерства здравоохранения на испытание «Ускорителя роста Т-клеток». А чтобы подсластить пилюлю, они поручили Геккомбу найти работу для «Ламии» по реконструкции.

Тогда неудивительно, почему «Хоум фри» не занимается теперь непосредственным размещением бездомных. Если они в самом деле отмывают деньги, предназначенные «Гант эдж», им не хватает ни сил, ни времени работать на ниве благотворительности, к тому же они не хотят, чтобы правительство или хотя бы муниципалитет проводили проверки, которые должны проходить все агентства, занимающиеся социальной помощью.

Разумеется, они были завалены наличными деньгами. Почему же не пустить часть их в строительство? Используя румын и не платя им почти ничего, можно раздувать платежные ведомости и изображать, что на строительство идет гораздо больше денег, чем затрачено фактически.

Как много знала об этом Дердри? Она, возможно, натолкнулась на раздутые платежные ведомости во время работы на «Хоум фри». Она, возможно, даже узнала о выделении кредита. Так как она была замужем за Фейбианом, ей не составляло труда выяснить, в чем именно «Гант эдж» пытался нарушить «поправку Боланда».

И что же произошло? Дердри выложила все, что знала, трем мушкетерам? Надеясь на что? Я не могла понять. Может быть, она не хотела добиться чего-то конкретного, может, просто дала понять, что знает их секрет и что они должны уважать ее. Если их миллионы оказались под угрозой, они, возможно, решили, что она тому причиной.

Образ Дердри на том злополучном приеме всплыл у меня в памяти. Пьяная, неприветливая, делающая косвенные намеки о Джаспере Геккомбе и о том, как вежливы должны быть с нею Блэкли и Гантнер. Им в тот вечер стало ясно, что она выдаст все их секреты первому встречному в промежутке между двумя глотками из стакана.

Если… Если все мои предположения были верными. Я взяла со стола Блэкли листок бумаги и записала имя Халила, его адрес и дату отправки письма. Вернув папку «Иностранные клиенты» в стол хозяина, я вытащила бумаги «Гант эдж». Это была самая большая из подшивок Блэкли – почти шесть дюймов толщиной.

Взглянув на часы, я увидела, что пробыла в кабинете уже больше часа. Не возникнут ли у охранника подозрения? А если возникнут, что он предпримет? Без электричества невозможно сделать копии. Я должна изучить документы здесь; сегодня, вероятно, мне предоставился последний шанс.

Торопясь, я перебирала бумаги, не зная, что искать. Наконец наткнулась на те, что относились к задолженности «Гант эдж». Дальше шли документы по налогам. А вот другая половина письма Гантнера к Фейбиану, его предложение Мессенджеру стать экспертом по налогу на займы и офшорным банкам.

Я опять уселась в кресло с грузом документов, и вдруг до меня донеслось жужжание в глубине здания. В офисе была абсолютная тишина, и поначалу этот шум не обеспокоил меня, потому что это был звук, самый будничный в повседневной жизни офиса – лифт.

Я злобно выругалась. Как я и опасалась, охранник что-то заподозрил и в его распоряжении был аварийный лифт.