– Я не этого добивалась. Я остановила Энтона, когда он душил Эмили, а вы хотите арестовать ее. Неужели вы не понимаете: он наверняка и есть убийца Дердри. В ночь убийства Эмили спряталась под моим столом, она видела только ноги мужчины, но убийца думает, что девочка может опознать его, он знает, что Эмили была в офисе, знает, потому что она принесла домой биту. Так объясните же бога ради, почему вы намерены арестовать Эмили?

Я была в комнате для совещаний на Одиннадцатой улице с Терри Финчли и офицером Нили. Здесь также были Фейбиан и Мортимер Зейтнер, психиатр. Конрад снова поменялся сменами, когда узнал о встрече, и теперь сидел рядом с Финчли на противоположном от меня конце стола. Была среда, десять тридцать утра, и я чувствовала себя, как еще живая рыба на сковородке.

После того как Энтон оттолкнул сиделку и охранника, он с легкостью удрал из больницы: Служба безопасности была сбита с толку и не смогла достаточно быстро организовать погоню. Выслушав мой рассказ и посоветовавшись с сиделками, нельзя ли им расспросить Эмили, охранники вызвали городскую полицию, но, к сожалению, на все ушло слишком много времени.

Пошатываясь от усталости, я к пяти добралась в квартиру Конрада, где в промежутке между рассказом о происшедшем и совещанием мне удалось поспать три часа. Насколько было известно Терри, Энтона еще не поймали.

– Мы побеседовали с Гэри Карпентером, как ты советовала, – говорил мне Терри. – Он утверждает, что Энтон следил за тобой, а не за девочкой. Он не мог знать о бите, потому что в газетах не было сообщений об этом.

– Ее зовут Эмили! – взорвалась я, будучи слишком усталой, чтобы заботиться о такте. – Она не «девочка» и не «ребенок», у нее есть имя. Будьте добры пользоваться им. И ты должен знать, что у Алека Гантнера есть информатор в полиции, он может влиять на расследование, ты мог почувствовать это, когда на прошлой неделе он нажал на Кеймовича. Несомненно, они знали о бите.

– Мы не думаем, что Алек Гантнер причастен к этому, Вик. Давай придерживаться фактов. Гэри Карпентер был страшно расстроен и очень хотел нам помочь. Он уверяет, что Энтон просто обезумел после депортации румынской рабочей бригады, и говорил, что это результат твоей привычки совать нос в чужие дела. Карпентер заверил нас, что не обнаружил махинаций Энтона с их платежными чеками…

Видя, что я собираюсь возразить, Терри раздраженно махнул рукой.

– Знаю, знаю, он хочет выпутаться сам и подставляет своего прораба. Но Карпентера беспокоит, что Энтон может выследить тебя. Он дал нам адрес квартиры парня и пару других адресов, где его можно найти. И, Вик, де… Эмили видела, как он напал на тебя, но она не помнит, чтобы Энтон душил ее.

– Она спала. Получается, что при отсутствии свидетеля мой рассказ выдумка! – от возмущения я почти кричала.

– Я говорю лишь только то, что Карпентер рассказал правдоподобную историю. Пока не найдем Энтона, мы не сможем узнать правду. Доктор Зейтнер убежден, что Эмили страдает истерической амнезией и воспоминания об убийстве матери у нее блокированы. Существует веское доказательство в поддержку этого заключения, которое невозможно игнорировать. Орудие убийства было в комнате Эмили, и на нем ее отпечатки.

– Терри, но ты же знаешь, что сказала об этом Эмили. Она была уверена, что отец убил мать, и спрятала вещественное доказательство.

Фейбиан поморщился – заботливый отец, встревоженный отец, отец, страдающий от эмоциональной неуравновешенности дочери. Затем он угостил нас собственной версией событий той ночи: он устал от работы над важной лекцией; думал, что забыл, как его жена говорила о собрании в центре города; был рад, что Эмили помогла ему справиться с малышами; не удивился, когда Дердри не пришла домой, – она добровольно выполняла массу работы, она нередко задерживалась допоздна, и он вообще не знал, уходила ли Эмили из дома среди ночи.

Двое полицейских и психиатр доброжелательно слушали. Я так устала, что едва сидела, не говоря уже о том, чтобы честно участвовать в игре «веришь – не веришь», которую мне предлагали.

– Вик, ты не представляешь, как я благодарен тебе за то, что ты нашла моих детей, – заключил Фейбиан. – Конечно, напрасно ты подстрекала Эмили искать встречи с тобой – это вбило ей в голову идею убежать к тебе в офис, но я знаю, тобой руководило искреннее стремление помочь неуравновешенному ребенку. Я казню себя за то, что обратил слишком мало внимания на беспокойство Эмили в ночь. смерти. Дердри.

Он печально взглянул на Терри.

– Когда ваша собственная маленькая дочка станет подростком, вы поймете, что эти подростковые бури – часть повседневной жизни. Родители просто не в состоянии уделять достаточно внимания каждой вспышке, как, вероятно, следовало бы.

До начала совещания Фейбиан выяснил, что они с Терри были единственными среди нас, кто имел детей, и хорошо отрепетированная улыбка устанавливала сейчас особые отношения с Финчли. Терри, будучи не в силах устоять против обаяния Фейбиана, улыбнулся ему в ответ.

– Почему ты думаешь, что Эмили была особенно расстроена в ту ночь, Фейбиан? – нарушила я эту идиллию.

– Оглядываясь назад, скажу, что мы с Дердри взвалили слишком большую ответственность на ее плечи. Эмили казалась нам почти взрослой, и мы упустили из виду, что она еще подросток. Когда Дердри ушла на это неожиданное собрание, я попросил Эмили заняться братьями, чтобы самому сосредоточиться на подготовке своей лекции. – Он выдал скорбную гримасу. – В тот момент моя работа казалась мне важнее остальных дел. Наверное, Эмили чувствовала, что я несправедлив к ней. Я не мог расспросить ее, потому что она не хотела со мной разговаривать. – Он сделал умоляющий жест. – Она отгораживается от болезненных воспоминаний, которые при моем появлении могут опять ожить. Доктор Зейтнер, я не хочу навязывать вам свое мнение, но разве дело не очевидно?

Зейтнер кашлянул:

– Эмили впечатлительный ребенок, очень чувствительный и одинокий. Мы все знаем, что у ее матери были. определенные проблемы. Вполне понятно, что Эмили начала представлять себя на месте матери повсюду, и в сексуальной сфере тоже. Мы не можем с уверенностью сказать, что заставило ее принять роковое решение именно в ту ночь, но я убежден, что все обстояло именно так; все будет ясно, когда Эмили сможет рассказать обо всем сама.

– Как вы думаете, почему она отправилась в центр города – одна, среди ночи? – спросила я. – Вы не думаете, что было какое-то сильное неизвестное нам обстоятельство, которое заставило ее поступить так?

Зейтнер ответил:

– Повторяю, мы все узнаем, когда Эмили начнет доверять нам и заговорит.

– Может, если бы она чувствовала, что ей доверяют, то не молчала бы, – сказала я.

Зейтнер приподнял брови ровно настолько, чтобы выразить вежливое презрение. Ярость вскипела во мне при виде этого самодовольного типа. Я повернулась к Фейбиану.

– Эмили рассказала мне, что ты любишь приходить к ней в комнату после того, как она уляжется в кровать, ты сделал это и в ту ночь, когда Дердри была убита. Ты помнишь, что говорил и что делал тогда?

Краем глаза я видела, как офицер Нили вздрагивает и беспокойно ерзает на своем стуле. Зейтнер самодовольно улыбался, как будто я только что подтвердила его диагноз. Фейбиан с самым серьезным видом наклонился над столом.

– Вик, буду до конца честным с тобой. С того времени произошло много всего, и я не могу вспомнить именно этот случай. Если бы у тебя были собственные дети, ты бы знала, как часто приходится заходить к ним, чтобы проверить, все ли в порядке. Возможно, в ту ночь я хотел убедиться, что Эмили не очень сердится за то, что Дердри бросила ее одну, и что она спит. Но, честно говоря, не могу вспомнить.

– Значит, ты не помнишь, что занимался с ней сексом в ту ночь. – Я заставила себя заглянуть в его серые глаза, ставшие почти черными от «искренности»; крошечная складка между бровями выражала лишь вежливое внимание.

Фейбиан приложил руку ко лбу, словно будучи не в состоянии вынести мысль о таком трудном ребенке. Он обернулся к Зейтнеру, который утешающе похлопал его по руке.

– Слова Эмили, если она действительно сказала такое, служат еще одним подтверждением того, о чем я говорил, – заявил психиатр. – Кроме того, ее фантазии выражены еще резче, чем я думал раньше. Эта информация, однако, будет полезна при выработке рекомендаций, которые мы представим суду. – Он сурово посмотрел на меня поверх очков. – Мисс… Варчасси, у вас, конечно, благие намерения, но я категорически настаиваю, чтобы вы больше не общались с Эмили. Вы постоянно выводите ее из равновесия. Например, рецидив, который она перенесла прошедшей ночью. ваша бесцеремонность не лезет ни в какие ворота!

– Доктор. Зит, без моей бесцеремонности Эмили Мессенджер была бы мертва. Я была бы очень благодарна, если бы все в этой комнате отказались от своих фантазий о фантазиях Эмили и обратили серьезное внимание на то, что она рассказала. Она не сумасшедшая, не истеричка и не страдает амнезией. У нее ясные, хотя и очень болезненные, воспоминания о событиях, связанных со смертью матери.

– Вы что, опытный психиатр, мисс… хм? – спросил доктор Зейтнер.

– Я опытный сыщик. Мне приходится выслушивать массу всяких историй, и я знаю, как отделить истину от вымысла.

Он покачал головой:

– Вы феминистка, верно? И вы, вероятно, разделяете современные утверждения феминисток, что многие девочки подвергаются сексуальному насилию. В пылу ваших убеждений вы могли невольно дать Эмили намек, который заставил ее вообразить акт изнасилования и принять это за истину. Я не говорю, что вы намеренно подстрекали ее клеветать на отца, но, во всяком случае, быть может, не отдавая себе отчета, вы внушили ей именно это. После убийства матери, а затем почти недельной голодовки в подземелье, Эмили была невменяемой и могла вообразить что угодно. Мы должны провести соответствующее лечение, чтобы восстановить психику девочки, пострадавшую, кстати, и по вашей вине. К таким детям нужен профессиональный подход, а не дилетантский, а вы дилетант.

Фейбиан кивнул:

– Вик, я могу только согласиться с тем, что сказал доктор Зейтнер. Как отец Эмили я настаиваю, чтобы с этого момента ты держалась подальше от нее. Я просил персонал больницы не пускать к ней в палату тебя и твоих друзей, – тех, несомненно, имеющих лучшие побуждения головорезов, которых я нашел около нее вчера. Детектив Финчли, вы, конечно, понимаете, что сейчас у меня много забот, и если больше ничего.

– Один вопрос, мистер Мессенджер, – вмешался Конрад. – Когда вы в последний раз видели вашу биту с подписью Нелли Фокса у себя в прихожей?

Благосклонность Фейбиана сменилась надменностью.

– При сложившихся обстоятельствах судьи простили бы мне мою рассеянность: к сожалению, я не помню этой мелочи, сержант. Надеюсь, вы будете держать меня в курсе расследования, детектив Финчли.

Он и Зейтнер ушли, Финчли откинулся назад и выключил магнитофон.

– Их слова очень похожи на правду, Вик.

– Понимаю, Терри. Врач и адвокат – какое мощное двойное гипнотизирование. Слова Эмили тоже были очень правдоподобны. Надеюсь, ты поговоришь с сиделкой Хиггинс до того, как предпримешь что-нибудь радикальное – например, арестуешь Эмили.

Губы Терри сжались в тонкую линию.

– Пора, Вик, отказаться от формулы семидесятых годов «полицейский равняется свинья». Это всем надоело.

– Почему рассказ Фейбиана весит вчетверо больше, чем рассказ его дочери? – возмутилась офицер Нили. – Это оттого, что он мужчина, а она женщина? Или оттого, что он взрослый и у него куча денег? Если бы это была негритянская семья на социальном обеспечении, вы оба, наверное, уделили бы Эмили больше внимания!

При этих словах мы вздрогнули. До сих пор Нили сидела так тихо, что мы забыли о ее присутствии.

– Совсем нетрудно манипулировать воспоминаниями детей об извращениях, – сказал ей Терри. – Я много читал об этом в последние несколько дней. Эмили Мессенджер провела неделю под землей с женщиной, которая постоянно внушала ей, что бедная девочка должна спасаться бегством из-за ненормальной обстановки в семье. Это легко могло воздействовать на разум Эмили.

– То же самое, что говорил Зейтнер, – усмехнулась Нили, – но неужели вы верите этому? Вы считаете, что Вик… мисс Варшавски выдумала то, что рассказывала нам о прошедшей ночи?

Терри беспокойно поерзал.

– Я не думаю, что Вик лжет. Но она сама находится в состоянии стресса. Я бы хотел поговорить с Энтоном прежде, чем делать какие-либо выводы.

Мое лицо заполыхало от гнева, но до того, как я смогла что-нибудь произнести, Нили сказала дрожащим от волнения голосом:

– Терри, я отказываюсь принимать участие в аресте Эмили Мессенджер. Можете подать рапорт о нарушении субординации или отправить меня в уличный патруль в Вентворт.

Нили выбежала из комнаты, выразительно хлопнув дверью. Терри и Конрад замерли у стола, как изваяния.

– Не вини меня, Терри, я не делала ей внушений на подсознательном уровне по поводу Фейбиана Мессенджера, – сказала я с большей горечью, чем намеревалась.

– Виктория, ты не можешь смириться с тем, что могла ошибиться? – сказал Конрад.

– Я могу ошибаться. Я могла ошибиться. Я часто ошибаюсь. Но я не ошибаюсь насчет того, что произошло в больнице прошлой ночью. Я не ошибаюсь насчет того, что Эмили рассказала мне вчера утром. И я не ошибаюсь насчет Дердри Мессенджер, говоря следующее: она кого-то ожидала в моем офисе в ночь, когда была убита. Пока вы оба взвешиваете, стоит ли арестовывать Эмили, по городу расхаживает человек, который хочет убить ее, возможно, по приказу Гэри Карпентера, возможно, Алека Гантнера или Джаспера Геккомба.

Мысли мои поневоле вернули меня к тому моменту, когда я впервые увидела Гэри Карпентера.

– Господи, я слышала, как Джаспер Геккомб обсуждал это с ним! «Субдоговорная работа». Это они говорили об убийстве Дердри!

Они не понимали меня. Я рассказала, с чем столкнулась в «Хоум фри» две недели назад, когда Карпентер, выходя из кабинета Джаспера, очень смутился при упоминании имени Дердри, Финчли не согласился, что это хотя бы отчасти подтверждает мою точку зрения.

Конрад покачал головой и нахмурился.

– Ты слишком эмоциональна, Вик. Я понимаю, ты хочешь, чтобы я очертя голову бросился вниз с кручи, с которой надо осторожно спускаться.

– Когда ты или Терри встречались с Фейбианом, он всегда представал перед вами учтивым профессором-юристом. Но я столкнулась с ним в трех разных случаях и видела его другим. Я видела, как он ударил жену. Я слышала, как он унижает дочь. Я слышала, как девочка оценивает ту ночь. Рассказ был слишком… слишком… подробным для того, кто страдает истерической амнезией. Я не сверхчувствительная особа, я – заслуживающий доверия свидетель.

– Я доверяю твоему суждению. – Конрад говорил со мной как с упрямым ребенком. – А ты не можешь так же доверять нашим с Терри суждениям, мнению полицейских офицеров, у каждого из которых более пятнадцати лет стажа?

Я осторожно кивнула.

– Вы оба настоящие профессионалы. Я убеждалась в этом много раз.

– Тогда не критикуй меня и его за то, что мы с тобой не согласны.

Наступила моя очередь нахмуриться.

– Вопрос не в том, истеричка ли Эмили, а в том, чьи ноги она видела в моем офисе в ночь убийства Дердри. И за кем охотился Энтон прошлой ночью в педиатрическом отделении.

Финчли в отчаянии замахал руками.

– Это тупик. Никто не связывает его с твоим офисом в ночь смерти Дердри, но все приводит туда Эмили, включая ее собственный рассказ. Доктор Зейтнер прав: если Эмили убила мать, она слишком потрясена и не способна признать это, поэтому и создает другого негодяя для обвинения. – Он пошел к двери, потом остановился и строго посмотрел на меня. – Вик, я пойду на один компромисс с тобой: мы не приведем в исполнение постановление, пока не найдем Энтона и не допросим его, но ты должна держаться подальше от девочки. От Эмили. Отец ее законный опекун, и он запретил тебе вступать с ней в какие бы то ни было контакты. Я намерен поговорить об этом с больничной службой безопасности.

Мне оставалось только несколько раз кивнуть – против лома нет приема.

Когда он ушел, Конрад попытался обнять меня.

– Что дальше, мисс Виктория?

– Для тебя или для меня? Думаю, мне лучше вернуться в свою собственную лачугу, какой бы ненадежной она ни была в эти дни. Мы… слишком много. – Мой голос дрожал, мне стоило огромных усилий управлять им. – Я не хочу расставаться с тобой, но будет лучше для нас обоих, если мы побудем врозь несколько дней.

Конрад засунул руки в карманы.

– А если этот Карпентер прав, и Энтон охотится за тобой, а не за ребенком. не за Эмили?

– Тогда он найдет меня, где бы я ни была.

Я медленно шла по коридору, пошатываясь от усталости, понурив голову, не обращая внимания на окружающее. Когда я открывала свой «транс-ам», неожиданно появилась офицер Нили и осторожно коснулась моей руки. Я в ужасе обернулась.

Ее лицо покраснело, как будто она долго плакала, а когда Нили заговорила, ее голос был хриплым и сдавленным. Она была слишком взвинчена своими переживаниями, чтобы обращать внимание на мои.

– Мне нужно поговорить с вами.

Я жестом пригласила ее на переднее сиденье. В «транс-аме» слишком шумно для частной беседы. Я поехала на север, к озеру Монтроуз, где в это время года берег уже подсыхает. На конце длинной отмели, вдающейся в озеро, я выключила двигатель и откинулась на спинку сиденья. Казалось, Нили неподвижно смотрела в точку перед собой.

– У меня был отец вроде Фейбиана Мессенджера. Вы, вероятно, уже догадались об этом? – спросила она.

Возникла неловкая пауза.

– Я могла сказать что-нибудь по ходу дела, но это не относилось к вам лично, – наконец ответила я.

– Не помню точно, сколько мне было лет, когда мой отец стал по ночам приходить ко мне в комнату. Может быть, семь. Моя мать… – Она запнулась, не в силах произнести ни слова. Через минуту-другую она наконец продолжила хриплым монотонным голосом. У меня сжалось сердце. – Я пожаловалась матери, что он обижает меня по ночам, а она вымыла мне рот мылом за то, что я говорю такие гадости. В средней школе я попала в дурную компанию, а потом убежала в Чикаго, в рай у «Кларк энд Дивижн», куда бежали все несчастные дети. – Она горько усмехнулась. – Я трижды была беременна до восемнадцати лет. В третий раз клиника, куда я обращалась по поводу абортов, послала меня к консультанту. Мне помогли: я стала работать, пошла в вечернюю школу и получила среднее образование. А потом сдала экзамен и поступила в полицейскую академию. Я не вернулась в родительский дом и через тринадцать лет. Мой отец священнослужитель. Главный в своей общине. Ночью по средам верующие молятся, чтобы Бог помог ему в горе, ведь дочь не звонит и не навещает его.

Одинокий любитель бега трусцой промелькнул мимо автомобиля. Я следила за его ногами, пока шорты и туловище не слились в одно туманное серое пятно.

– Нужно много мужества, чтобы порвать с домом таким образом.

Нили в первый раз взглянула на меня; в ее горящих глазах затеплилась надежда.

– Я рассказала свою историю не ради того, чтобы вызвать у вас сочувствие. Я поступила в полицию, потому что хотела арестовать этих грязных животных, таких как мой отец. А мне предлагают арестовать ребенка. Похоже, они хотят, чтобы именно я отправила ее в тюрьму. Или еще хуже, в психиатрическую клинику, откуда такая девочка, как Эмили, вряд ли когда-нибудь выйдет здоровой.

Я давно знала Нили: она всегда держалась подчеркнуто строго и работала усерднее многих, даже усерднее Конрада.

– Полиция стала вашей семьей, да? Что вы собираетесь теперь делать?

– Не знаю, – прошептала она. – Если меня заставят подать в отставку, я подам, но… что бы вы сделали на моем месте?

Я покачала головой.

– Не знаю. Думаю, арест Эмили – это вторая по скверности вещь, которая может произойти с ней. Следующая после возможного убийства, я имею в виду. Быть может, есть третья плохая вещь; я все время думаю: если Фейбиану разрешат забрать ее домой, не будет ли это более ужасным, чем заключение в тюрьму.

– Если вместо тюрьмы будет Фейбиан, она попадет в «Кларк энд Дивижн». – Нили будто сплюнула эти слова с губ. – Ей нужно какое-нибудь безопасное место и консультант – такой, какой был у меня. Только она, мой консультант, уехала в Канзас поступать в аспирантуру.

– Есть хороший консультант, – произнесла я медленно, – и безопасный дом, но как мне добраться до палаты Эмили. Там теперь больничная охрана, ведь Терри знает свое дело.