Мы с Мюрреем, не разговаривая, устремились вниз по Бродвею. Было около десяти, но на Белмонт мы отыскали забегаловку, нам подали мучные тортеллины. Официант сидел за столом вместе с группой из пяти человек, спорящих о конкурирующих достоинствах гостиниц «Игл-Ривер» и «Спринг-Грин» в штате Висконсин. Других посетителей в заведении не было. Приняв у нас заказ, официант снова присоединился к спору. Он предпочитал «Игл-Ривер».

– Итак, новые владельцы «Сенчури» грубо нарушают Закон об общественном кредитовании. Что они могут теперь предпринять? – спросила я, удостоверившись, что никто не обращает на нас внимания.

– Может, продажа еще не закончена, и они боятся, что дело дойдет до федеральных властей и сделку заблокируют. Или Сайрус прав, и они боятся, что твои действия приведут к огласке и разразится скандал. Пока люди жалуются лишь членам городского правления, у «Джей-эй-ди холдингз» нет особых трудностей. Особенно если слухи, дошедшие до Сайруса, верны и кто-то из Вашингтона давит на муниципалитет, чтобы он ничего не предпринимал. Лично мне нравится гипотеза о том, что это давление исходит из конгресса; возможно, здесь замешан наш приятель Алек Гантнер.

– Это не имеет значения. – Я сделала паузу, пока официант выставлял передо мной тортеллини. – Я хочу сказать, не имеет значения, Гантнер ли это, президент или министр строительства, – все они республиканцы и поют хором. Что мне непонятно, так это для чего Белому дому или даже сенатору покрывать грубые нарушения банковской деятельности.

Мюррей фыркнул:

– Ты чудовищно наивна, Варшавски. Посмотри на «Иракгейт», посмотри вокруг: детишки высокопоставленных особ в обеих партиях ведут себя как бандиты, зная, что их папочки, в случае чего, придержат ФБР и налоговую инспекцию.

– Возможно, «Джей-эй-ди» имеет что-то еще с «Сенчури», кроме урезания мелких займов.

Тесто было раскисшее оттого, что тортеллини весь вечер пролежали в горячей воде; я съела немного, чтобы утолить голод, и отодвинула тарелку в сторону.

– Значит, они отмывают деньги. – Мюррей приканчивал свою порцию и с трудом говорил, набив рот сыром.

– Это видно невооруженным глазом. Они открывают «Хоум фри» пятидесятимиллионный кредит. Но такие бабки, разумеется, не для этой скупердяйской конторы. Вопрос в том, куда они идут? Если мы узнаем, что этим занимается «Джей-эй-ди холдингз», как скоро ты сможешь получить информацию о них?

Марри потянулся через стол к моим тортеллини.

– Зависит от того, что отыщется в LEXIS. Или от того, захочет ли расколоться один из моих вашингтонских поставщиков информации. Если придется заниматься поиском вручную, дело может затянуться – не знаю, когда смогу попасть в городские офисы, они сейчас закрыты на неопределенный срок.

– Я должна была это предвидеть. – От огорчения я ударила кулаком по столу. – Если в ближайшее время у меня не будет достоверной информации, или Эмили, или я, или мы обе отправимся на корм рыбам.

У входа в ресторан был телефон-автомат, и, пока Мюррей расплачивался с официантом, я вызвала свой автоответчик. Меня просили срочно связаться со «Стритер бразерс».

Тима Стритера я подняла с постели.

– А, Виктория. Нет-нет, я рад, что ты меня разбудила. Нас пинком вышвырнули из больницы.

– Почему? – резко спросила я. – Ведь Элен Хиггинс согласилась, что Эмили нуждается в защите.

– Интриги Фейбиана и ночной смены. Весь день я был спокоен, потому что сиделка Хиггинс позволила мне поставить стул в коридоре. Когда Эмили после полудня проснулась, я вошел и представился, привел к ней ее братьев и поговорил по душам. Здорово помогла твоя записка: сиделка Хиггинс очень осторожна, но рассудила, что если я твой друг, то не опасен. Однако, когда на дежурство пришла ночная смена, мне пришлось уйти. Хиггинс объясняла им положение, но они не разрешили мне остаться. А после появления Фейбиана стало совсем плохо. Он явился в шесть тридцать с каким-то типом постарше себя – светлые волосы, черные брови, костюм. О чем-то поговорил с дежурной сиделкой, та вызвала врача. Они вошли в палату. Я узнал, что чернобровый малый – частный психиатр, которого привез Фейбиан. Зовут его Морт Зейтнер. – Он повторил его имя по буквам. – Я вхожу в палату и спрашиваю, знает ли девочка о своем праве отказаться от медицинского обследования, они явно собирались провести что-то подобное.

Ко мне подошел Мюррей и официант, знаками показывая мне, что ресторан закрывается и я должна освободить телефон. Я отвернулась, плотнее прижав трубку к уху.

– А что потом? Фейбиан взвился под потолок?

– Ага. Наверное, мне следовало подождать в коридоре, но там было четверо здоровенных мужиков против меня одного. Фейбиан сказал, что Эмили должна рассказать Зейтнеру о смерти ее матери, я говорю девочке, что у нее есть право молчать, Фейбиан заорал, откуда взялась эта сволочь, имея в виду меня, Эмили начинает кричать и требовать тебя, Фейбиан вызывает охрану… и началось. Следующее, что я помню: три охранника из больничной службы безопасности выталкивают меня за дверь.

– Черт! – От волнения кусок тортеллины подступил к горлу и меня затошнило. – Эмили одна с шести тридцати?

– Все не так плохо. К тому времени, как меня вышвырнули, было уже больше семи. Там оставался Том, и ему удалось проболтаться в комнате ожидания до восьми тридцати, потом у дежурной сиделки возникли подозрения. Мы хотели перекрыть выходы, но это было бы перебором, к тому же мы не знали, за кем следим. Фейбиан и Зейтнер ушли около восьми. Если ты сообразишь, как это сделать, мы с Томом вернемся. Нам ужасно неудобно, что мы так подвели тебя.

– У меня нет никаких идей. Впрочем, я могу заехать в больницу и переговорить со старшей ночной смены. Лайла Дентри ее имя?

– Хорошо, но не ожидай торжественной встречи с цветами, когда представишься.

Я повесила трубку и вышла наружу, совершенно забыв о Мюррее. Он догнал меня на углу Бродвея.

– Зачем так быстро? – загрохотал он, на ходу подтягивая брюки. – Пытаешься отделаться от меня? Ты должна мне восемь баксов за обед.

Когда светофор переключился, я вытащила из кармана несколько однодолларовых бумажек и протянула ему.

– Ты съел большую часть моей порции. Можешь получить четыре.

Он схватил меня за плечи.

– Если тебе пришла в голову идея, поделись со мной; за мои старания ты должна мне информацию для вечернего номера «Грэнд гайджнол».

– Я очень беспокоюсь об Эмили Мессенджер. Я оставила охрану у ее палаты, но Фейбиан выгнал их. Лучше бы уж Финчли арестовал ее: по крайней мере, в этом случае я бы знала, что девочку охраняют от настоящего убийцы.

– Ты абсолютно уверена, что она не убивала мать?

Мы добрались до «Грэнд гайджнол», где оставили свои машины. Я задержалась, взявшись за ручку дверцы, чтобы заглянуть Мюррею в глаза.

– Да, я верю ее рассказу. Если и ты попытаешься ей поверить, я прощу твои недавние прегрешения и добавлю еще четыре бакса за свой обед.

Пока Мюррей обдумывал достойный ответ, я завела двигатель своего «транс-ама» и, обдав его выхлопными газами, рванула с места.

Часы на приборном щитке показывали почти полночь. Конрад скоро освободится с дежурства, может быть, он попросит Терри установить полицейскую охрану у палаты Эмили.

В ближайшее время с ней может произойти все, что угодно. Если Финчли арестует Эмили, это наверняка защитит ее от убийцы: он подумает, что самая лучшая защита, если под суд пойдет кто-то другой. Но травма от ареста может оказаться для нее, бедной маленькой мышки, еще одним ударом по психике. И арестуют ее или нет, все равно через день-другой она окажется на попечении Фейбиана. В общем, если бы даже я смогла прорваться в больницу и присмотреть за ней сегодня ночью, это не обеспечило бы защиту от Фейбиана, которую я ей обещала.

Я вспомнила еще об одном обещании, которое дала недавно, – забрать мистера Контрераса от дочери на Элк-Гроув-Виллидж в четверг утром. Ожидая зеленого света на Лейк-Шор-Драйв, я в нетерпении стучала кулаком по рулю. Старику необходимо ежедневно ходить на уколы против бешенства, если привезти его домой, будет ли у меня время ухаживать за ним?

Я с трудом нашла место для парковки. Тревога заставила меня два квартала до больницы пробежать бегом. В ожидании лифта я барабанила пальцами по двери. Я поднялась в нем вместе с матерью ребенка, которому делали сложную операцию на сердечном клапане.

Я дошла с ней до комнаты ожидания, где томились родители других больных детей. Из будки телефона-автомата мне была видна дверь в палату Эмили. Я позвонила Конраду, чтобы рассказать, где нахожусь и почему должна задержаться.

Конрада трудно было убедить, что я встречалась с Мюрреем только ради дела, но он разразился хохотом при описании заведения, где мы с ним встречались.

– Спасибо, детка, твой рассказ доставил мне большое удовольствие. Как долго ты собираешься оставаться в больнице?

– Пока не почувствую, что могу спокойно уйти. Попроси Терри поставить здесь охрану, а?

– Безопаснее пройтись без жилета по Саут-Морган, чем попасть под перекрестный огонь между тобой и Финчем. В восемь у меня перекличка, и я не собираюсь опаздывать. Будь осторожна, хорошо?

– Хорошо, папочка. – Я повесила трубку под его издевательское фырканье.

Уговаривать сиделок мне не пришлось: коридоры были пусты, и я без труда проскользнула в палату Эмили. Казалось, она спала. Стараясь производить как можно меньше шума, я осторожно опустилась в кресло в углу, и вскоре тишина, царившая в палате, и усталость от напряжения последних четырех дней погрузили меня в дремоту.

Я проснулась в два часа ночи, зажегся свет, вошла сиделка. Увидев меня, она кивком головы вызвала в коридор и требовательно спросила, кто я такая.

– Моя фамилия Варшавски. Мне передали, что девочка звала меня сегодня вечером, и я дежурю здесь на случай, если она проснется и будет искать меня.

– Вы ее родственница? – спросила сиделка.

Я покачала головой.

– У нее нет никого, кроме отца и братьев. Вам ведь известна ее история? Она перенесла такое, с чем и взрослому трудно справиться, не то что ребенку. Рядом со мной она будет чувствовать себя в безопасности.

После долгих препирательств меня все-таки не пустили в палату, так как я не была матерью Эмили, но разрешили остаться в комнате ожидания и обещали позвать, если Эмили спросит обо мне.

– Мы просим посетителей регистрироваться на дежурном посту, – говорила сиделка. – Мы стараемся обеспечить детям наилучшие условия, но не можем пускать к ним посторонних. Надеюсь, вы понимаете.

Верно, я все понимала. Если бы «мушкетеры» или убийца Дердри тоже были «понятливы» при посещении Эмили. Сиделка проводила меня в комнату ожидания. Придвинув стул вплотную к барьеру, разделявшему комнату, я могла наблюдать за дверью палаты Эмили. Теперь нельзя больше дремать: я должна собраться и не сводить глаз с коридора.

Женщина, ребенку которой делали операцию на сердечном клапане, коротала бессонную ночь с тремя другими родителями тяжело больных детей. Мы обменялись тревожными отрывистыми фразами. В два тридцать один из мужчин предложил сходить за кофе – он уже узнал кратчайший путь к работающему всю ночь кафе.

В три хирург-кардиолог вышел поговорить с матерью. Они остановились в коридоре и загородили мне обзор. Я встала, чтобы не терять из вида дверь палаты. В три тридцать мимо поста дежурной быстро прошел Энтон. Он открыл дверь палаты и вошел в нее.

– Вызовите полицию, – сказала я мужчине, который принес кофе. – Кто-то только что вошел в комнату к моему ребенку, это мужчина, я видела. – Прежде чем он успел задать какой-либо вопрос, я уже бежала по коридору, сжимая в руке револьвер.

Энтон склонился с подушкой над Эмили. Я ударила его револьвером по голове. Он не упал, но удар заставил его выпустить подушку. Я ударила его в поясницу; Энтон замахнулся, целясь кулаком мне в голову, но я наклонилась, и удар прошел мимо, и бросилась под ноги, и он перелетел через меня. Раздался испуганный крик Эмили.

Падая, Энтону удалось сориентироваться, и он схватил меня за голову. Я вертелась в его железных объятиях, но не могла освободиться. Он душил меня, но я смогла поднять ноги и ударить его в подбородок. Пальцы на моем горле разжались.

В следующее мгновение комната была полна света и людей. Энтону удалось уйти. Оттолкнув сиделку и охранника, он выскочил за дверь.