Именно в тот момент, когда я, как в мышеловке, лежала в металлической трубе томографа, ко мне пришло неожиданное открытие. Аппарат издавал режущий ухо металлический звук, камера более всего напоминала большую сигару, вид изнутри. Спасаясь от приступа клаустрофобии, я старалась направить свои мысли на что-нибудь приятное – прогулки с собаками по побережью, вечера с Конрадом, но мысли все время вращались вокруг рассказа Эмили.

Бедной девочке могло казаться совершенно правдоподобным, что ее отец сначала поехал в центр города, где убил мать, потом вернулся домой, чтобы устроить скандал, и снова вернулся на Луп, чтобы сделать что-то с компьютером. В болезненном кошмаре той ночи Фейбиан казался ей вездесущим, подстерегающим всюду, где бы она ни появилась. Но Фейбиан, по всей вероятности, был дома, как он и заявлял.

Мысль о том, что он и правда не убивал жену, так нарушала мою версию, что я упорно гнала ее от себя, пока не вспомнила новые подробности. Дердри убил кто-то другой. Эмили думала, что, уходя из «Палтинея», видела на углу улицы отца. Она и вправду видела убийцу, но это был другой человек.

Скажем, дело было так. Убийца поджидал кого-то или что-то, во всяком случае, он видит, как Эмили выходит из здания. Была ли она свидетелем убийства? Он так не думает: он был осторожен и заметил бы постороннего в коридоре или в офисе. Скорее всего, она просто задержавшийся допоздна арендатор. Он не пытается заговорить с ней. Только после того, как бита была обнаружена в ее спальне, понимает, что Эмили была в моем офисе; теперь ему необходимо во что бы то ни стало найти девочку и узнать, видела она его или нет.

Вот почему меня не убили в субботу. Они знали, что я связана с Эмили и рано или поздно выведу их на нее. А это означает, что Джаспер, несомненно, знает, кто убил Дердри. Это был он сам или кто-то из мушкетеров. Возможно, подрядчик Карпентер. Человек, который приходил среди ночи в палату Эмили, не был ни репортером, ни другом Фейбиана. Это был убийца.

Пот струился у меня по лицу. Я знала истину, но была заперта в ловушке в дурацкой металлической сигаре. Во мне нарастала паника.

– Вы должны лежать спокойно, – раздался голос врача из динамика, – если вы будете шевелиться, то испортите изображение, и нам придется начать все с начала.

– Я должна выбраться отсюда.

– Мы почти закончили. – Металлический голос не уступал. – Постарайтесь расслабиться и не думать ни о чем, вам будет гораздо легче.

Металлическая камера была гробом, в котором меня похоронили заживо, а непрерывный лязгающий звук – изысканной пыткой. Я до крови сжала кулаки, чувствуя непреодолимую злость на Лотти за то, что она подвергла меня этой процедуре в такой момент. Это была ярость бессилия, то, что, должно быть, чувствовала Эмили, когда швырнула в угол пластиковую чашку с водой. Необходимо немедленно идти, встретиться с Эмили до того, как к ней зайдет кто-нибудь другой. На протяжении пяти бесконечных минут, беспомощно лежа в камере, я старалась выстроить в стройную схему все фигуры, с которыми сталкивалась в последние две недели, начиная от Фиби Квирк до Гэри Карпентера. Но ничего не получалось. Лица и факты лежали у меня в голове беспорядочной кучей.

Наконец лязг прекратился, и мое ложе выскользнуло из трубы на свободу. Я села и свесила ноги со стола. Когда врач вошел со стаканом воды и произнес ободряющие слова: «Это не так уж страшно, верно?» – мне захотелось ударить его, но я лишь криво улыбнулась и встала.

– Нужно, чтобы вы посидели здесь несколько минут, пока специалист посмотрит снимки и убедится, что у нас все получилось. Выпейте воды, и вам станет лучше. Мы позвоним в транспортное отделение и вызовем для вас кресло-коляску.

Я взяла воду и прошла за ним в приемную. Мое тело еще плохо слушалось меня, но я, разумеется, не собиралась болтаться здесь, пока они приведут рентгенолога и пришлют коляску. Я забрала из раздевалки свою больничную одежду и, как только служащий вышел из приемной, выскользнула наружу.

Мои больничные шлепанцы только мешали мне, я сбросила их и босиком побежала по неровному асфальту. Добравшись до своей палаты, я тяжело дышала, в боку кололо словно чем-то острым.

Раскрыв пластиковый пакет с вонючей одеждой, я вывалила все на кровать. Джинсы, водолазка, ключи и даже мой «смит-и-вессон» – все было на месте. Я уже просунула одну ногу в грязную штанину, когда вошел Конрад.

– Мисс Виктория! Что вы делаете? Я думал, вы сегодня отдыхаете.

– Конрад! Спасибо за заботу. Ты принес мне одежду? – Я с благодарностью стащила с себя джинсы.

– Приятно видеть тебя в вертикальном положении и полной сил, девочка. Вчера ночью ты меня здорово взволновала и напугала. – Конрад крепко обнял меня, потом отстранился и сморщил нос. – Что у тебя здесь? Хранилище вещественных доказательств?

Несмотря на крайнюю спешку, я не могла сдержать улыбку.

– Хуже. Городская канализация. Эта одежда была на мне вчера. Только от отчаяния я собиралась снова надеть ее.

Конрад плотно завязал пластиковый пакет и повел меня к кровати.

– Что повергло тебя в такое отчаяние? Вчера ты вывела семь человек из туннеля. Ты – герой. Ты герой, которым я могу гордиться. Отдыхай, девочка. Сделай передышку.

– Сейчас не время, – сказала я нетерпеливо. – Эмили видела убийцу своей матери, и этот тип боится, что она может указать на него. Мы должны обеспечить ей защиту.

– Черт возьми, Вик, я не понял ни слова из того, что ты сказала. Притворяешься, что рада видеть меня, и убегаешь.

Я чуть не взвыла от этих слов.

– Я рада видеть тебя, но я не могу сейчас тратить время на личные чувства. Кто-то среди ночи приходил в палату Эмили. Только по счастливой случайности сиделке удалось остановить его. Я не могу оставить девочку одну.

Он криво усмехнулся:

– Тебе следует быть морским сержантом – для тебя работа и на первом месте, и на последнем, и вообще на всех местах. Однако я не понимаю, о чем ты говоришь. Кто приходил в комнату девочки среди ночи и почему об этом нужно так волноваться?

Я поняла, что была не очень последовательна. Потратив минуту, чтобы привести в порядок мысли, я пересказывала ему свою беседу с Эмили и те мысли, которые пришли мне в голову, когда я лежала в трубе сканера.

– А ты веришь ей? – спросил он, когда я закончила свой рассказ.

– Да, я верю, что в ту ночь Эмили пошла в центр города. Я верю, что она видела тело матери, распростертое на моем столе. Я верю, что она спряталась под стол, а тот человек вошел и возился с моим компьютером. Я не думаю, что этим человеком был Фейбиан, хотя мне хотелось бы, чтобы это был он: засадить его в тюрьму – единственный верный способ, который я могу придумать, чтобы лишить его возможности установить опеку над дочерью.

Он уперся руками в колени.

– Эмили не захотела разговаривать с полицией. Терри направил Мэри Луизу, надеясь, что женщине больше повезет, но и она не могла добиться от девочки ни слова.

– Я буду рада рассказать офицеру Нили все, что рассказала тебе. Пойми, Конрад, если дела обстоят именно так, то Эмили сейчас в страшной опасности.

Он невесело смотрел на свои руки.

– Ее рассказ произвел на тебя глубокое впечатление, но мы должны считаться с возможностью, что она сама свою мать… тогда все становится на свои места.

– Нет! – Я чувствовала, как кровь приливает к моим щекам, но делала невероятные усилия, чтобы говорить рассудительно. – Если бы ты слышал ее, знал о ее страданиях, ты не сомневался бы. Ее рассказ слышала сиделка Элен Хиггинс, она может подтвердить слова девочки.

– Я не говорю, что Эмили умышленно старается одурачить тебя, Вик, но мог возникнуть эмоциональный провал между ней самой и ее поступком в тот вечер. Она в таком возрасте, когда естественно обижаться на мать, которая требует, чтобы ребенок выполнял определенную долю домашней работы. Если на нее сильно давили, она могла сломаться, совершить свои действия в состоянии аффекта и переложить вину на отца.

Кровать подо мной будто оказалась в зыбучем песке, мне показалось, что через минуту я задохнусь. Я сделала несколько движений диафрагмой, задерживая воздух и медленно выдыхая, стараясь при этом сосредоточиться.

– Фейбиан… – произнесла я внезапно, – ты разговаривал с Фейбианом.

– Да. Он же отец Эмили и имеет право беспокоиться о дочери. Она истерически кричит, когда он входит к ней в комнату. По его словам, его уже давно беспокоило, что она несет слишком большую нагрузку по дому вместо миссис Мессенджер, потому что у той были. э-э-э. проблемы. Она просто пьяница, сказали бы у нас на Саут-Сайд, но я ее не виню: у севших на мель всегда проблемы с алкоголем. Во всяком случае, маленькая Эмили делала так много по дому, что начала строить фантастические планы о.

– Пощади меня, – перебила я, – Фейбиан использует грубейший прием, придуманный старым добрым доктором Фрейдом. Мы не можем поверить, что отец семейства, солидный мужчина, насилует дочь, значит, мы скажем, что она мечтает о сексе с ним. Это уже относится не к физическому насилию, мы виноваты в том, что не верим ей, и она оказывается изнасилованной нравственно.

– Успокойся, Вик. Ты не имеешь права быть пристрастной. Все излагают тебе свои версии, а ты должна оценить их достоверность. Может, стоит поговорить с Финчем, спросить, что ему известно об отце, а не сломя голову кидаться в бой за дочь.

Сжав мои руки ладонями, он заглянул мне в глаза. В глубине его темных глаз читалось сострадание, а не цинизм. Оставить его – все равно что отрезать кусочек моего сердца, но покинуть Эмили ради спасения своих отношений с Конрадом означало перестать быть самой собой.

– Я постараюсь не думать постоянно о деле Мессенджер, – произнесла я наконец, – если ты поставишь охрану у двери Эмили до того, как мы уйдем из «Нортвестерна».

Конрад погрустнел.

– Я не могу санкционировать охрану Эмили Мессенджер по устной просьбе Виктории Варшавски.

– Кто-то вчера среди ночи пытался проникнуть в палату Эмили, заявив, что он друг Фейбиана. Ночная сиделка видела этого типа.

– Ночная сиделка думала, что это репортер, – уточнил Конрад, – может быть, она и права.

– Может быть, – передразнила я, давно уже Вик Варшавски не чувствовала себя такой беспомощной. – Ты принес одежду? Мне нужно время, чтобы принять душ и переодеться. Встретимся на улице. Жди.

Конрад внимательно посмотрел мне в лицо, а потом сказал, что подаст машину к выходу на Гурон-стрит. Он протянул мне брезентовую спортивную сумку с вешалки и вышел из палаты. Как только он ушел, я позвонила в «Стритер бразерс», фирму, с которой мы много проработали вместе: они занимались перевозкой мебели, а заодно и персональной охраной. Я нашла Тима и объяснила ситуацию с Эмили.

– Как только она будет в состоянии двигаться, я заберу ее из больницы. Но Эмили нужно пробыть здесь еще несколько дней. Когда вы приедете сюда, поговорите с сиделкой по имени Элен Хиггинс. Она единственная, кто будет бороться за Эмили.

– Если меня отфутболят, как мне найти вас? – спросил Тим.

– Оставь сообщение на моем автоответчике. И если тебя отфутболят, ты сможешь найти способ убедиться, что никто не вводит ей стрихнин через капельницу?

Он согласился с легкой усмешкой, которая всегда была присуща братьям Стритер. Я влезла в чистые джинсы, которые привез для меня Конрад. В карман куртки он воткнул розу. Я почувствовала, как у меня в груди екнуло сердце, и потратила еще несколько минут, чтобы расчесать волосы и приколоть цветок с помощью зажима для капельницы, который нашла за кроватью.

Прежде чем уйти из палаты, я позвонила Элен Хиггинс, чтобы предупредить ее, что Стритеры будут поблизости. Эмили спала после успокоительного укола, лекарство, вероятно, будет действовать в течение всего дня, сказала сиделка. Хиггинс не знала, позволят ли Фейбиан и доктор Моррисон держать там охрану, но она примет Тима до выяснения их решения.

Когда я вешала трубку, вошел Кен Грэхем, сжимая букет тюльпанов.

– Я думал, они будут красоваться в палате, но можете забрать их с собой. Как вам удалось пройти на гондоле по туннелям Чикаго, пока ваш покорный слуга просиживал задницу в Кенилворте, убеждая Дэроя, что он не психопат?

– Твой отец дома?

– Нет, он руководит операциями из аварийного бункера. Он ведь Дэрой и поэтому достаточно хитер. Вчера утром, пока все остальные заламывали руки, он захватил помещение в отеле «Голд коуст». Они могут теперь послать людей в здание за документами, но по каким-то идиотским причинам безопасности туда можно ходить только по одному. Поэтому отборные ребята ходят поодиночке за жизненно важными бумагами. Пешком по сорока лестницам, потому что электроэнергии нет. Я тоже сходил один раз, а он еще говорит, что я психопат. Поэтому пришел узнать, не выйдете ли вы за меня замуж.

– И принес свадебный букет. Какое трогательное внимание. Займись лучше моей финансовой отчетностью. Срок уплаты налогов завтра. – Одной рукой я подняла пакет с грязной одеждой, в другую взяла тюльпаны.

– Налоговая инспекция продлила сроки представления отчетов всем на Луп, это сообщение было в утренних новостях. – Он обнял меня. – Если я восстановлю ваши файлы к новому сроку, вы выйдете за меня замуж?

Бросив цветы и пакет, я высвободилась из его объятий.

– Если ты восстановишь мои файлы, я постараюсь, чтобы инспектор признал это общественной работой. Это для тебя гораздо важнее, чем иметь жену… Я должна написать записку больному ребенку. Не сможешь ли ты отнести ее сиделке?

Я вырвала чистый листок из своей карты и написала Эмили заботливое послание о том, что сиделка Хиггинс расскажет ей, кто такие братья Стритер.

Театрально вздохнув, Кен положил записку поближе к сердцу. Он должен сейчас вернуться в отель к отцу и быть при нем мальчиком на побегушках, вечером он непременно займется моими отчетами.

– Почему вы уходите так скоро? – Он ухмыльнулся. – Мы могли бы отдохнуть вместе в этой уютной маленькой кроватке.

Я подняла сумку и молча вышла из комнаты.