– Ты можешь помочь мне, Варшавски, – сказал Мюррей. – Эта девочка – ключ к тайне убийства Дердри Мессенджер.

– Ты наглец, каких мало, – сказала я. – Мой голос прозвучал игриво, но взглядом можно было заряжать револьвер. – В воскресенье ты обманул Конрада, а теперь думаешь, я позволю тебе мучить ребенка, который вернулся из преисподней? Ни за что! И если, – я взглянула на значок сиделки, – если мисс Хиггинс не вызовет больничную охрану, чтобы вышвырнуть тебя за дверь, я вызову городскую. Конрад будет рад извиниться за то, что задержал тебя на несколько часов.

Мюррей заключил меня в объятия.

– Вик, ты вернула меня к тем временам, когда угрожала мне кованым ботинком. Ты собиралась проведать ребенка, позволь я пойду с тобой и обещаю: не пророню ни слова, просто посижу и послушаю, что она будет говорить.

Я вывернулась из его объятий.

– Эмили не просто ребенок, она личность, и ей нужна помощь, а не допрос.

– Именно это я и пытаюсь объяснить, – вмешалась в разговор сиделка. – Доктор Моррисон ясно сказала: никаких репортеров, это утомляет.

– Мюррей, когда женщины говорят «нет», они подразумевают «нет». Прекрати приставать к добросовестно работающей женщине и не раздражай ее.

– Тогда как насчет твоего интервью, Варшавски? В конце концов, это ты вытащила из туннеля эту семейку. Приходи ко мне на чашечку кофе и расскажи обо всем. Я бы хотел снять тебя в этом наряде. Глубокий вырез на твоем халате напоминает мне о нескольких давних восхитительных вечерах.

– Великолепно. – Я направилась к лифту. – Пойдем, дружище.

Мюррей едва сдерживал волнение, он не ожидал подвоха и покорно следовал за мной, задавая мне вопросы на протяжении всего пути по коридору. Когда подошел лифт, мы вместе вошли в него в сопровождении одного из работников больницы, катившего нагруженную тележку. Я дождалась момента, когда дверцы начали закрываться, и выскочила наружу. Негодующий визг обманутого репортера раздался из-за захлопнувшихся дверей.

Когда я возвращалась по коридору, Элен Хиггинс как раз выходила из палаты, она остановилась поблагодарить меня.

– Нас всю ночь донимали репортеры. Один даже пытался войти в палату в три утра. И когда Лайна Дентрай, одна из ночных сиделок, задержала его, он нахально заявил, что является другом мистера Мессенджера и пришел за его дочерью.

– В три утра? – Я почувствовала холодок в желудке. Я не могла себе представить, что репортер может себе поволить подобное, ну если это один из друзей Фейбиана, и Фейбиан специально послал его, чтобы не дать покоя дочери…

– Нужно поставить охрану, – заявила я.

– Это решать семье, – ответила мисс Хиггинс. – Но думаю, мы сможем защитить девочку от журналистов. Обычно они избегают конфликтов с персоналом больницы.

Меня испугало известие о незнакомце, пришедшем к Эмили. Больница – это такое место, куда легко войти и выйти. Нужно позвонить братьям Стритер, моим друзьям из Службы личной охраны, когда я вернусь в свою палату.

Сиделка вскоре поняла, что я тот человек, который вчера спасал детей, и провела меня к Джошуа и Натану. Сэм и Мириам, двое детей миссис Хаукингс, еще находились в палате интенсивной терапии. Обоим Мессенджерам до сих пор делали внутривенные вливания, но их лица уже обрели нормальный цвет. Джошуа увлеченно играл в какую-то электронную игру, не обращая внимания ни на меня, ни на Элен Хиггинс, ни на медсестру, прикреплявшую капельницу над его кроватью, но Натан был беспокоен, дежурная сиделка сказала, что он скучает по своей сестре.

Вернувшись обратно в коридор, мы с Хиггинс обсудили возможность посещения Эмили.

– Она такая отрешенная, что мы забеспокоились, не поврежден ли у нее мозг, но энцефалограмма выглядит нормально.

Я кивнула.

– Она прячется под маской безразличия, когда чувствует, что ей что-то угрожает. Полицейские были у нее?

– Мне передавали, что очень добрая женщина-офицер пыталась поговорить с Эмили о смерти матери, но девочка так разволновалась, что ее попросили уйти. Неужели полиция считает, что Эмили может сообщить что-нибудь существенное о смерти матери?

Я покачала головой:

– Полиция мне не доверяет. Может быть, они надеются выяснить что-то об орудии убийства.

Хиггинс вздохнула:

– Мы пригласили к Эмили психиатра. Когда он спросил, как ее имя, она ответила, что у нее нет имени, что она мышка между двумя котами. И не стала больше ничего говорить. Он решил, что девочка психически сломлена.

– Вероятно, она была слишком возбуждена и не хотела разговаривать на эту тему с кем-то из взрослых, – предположила я. – Когда на прошлой неделе Эмили убежала из дома, она пришла ко мне. Этот маленький человечек доверяет мне больше, чем незнакомому мужчине.

Хиггинс пошла на компромисс и попыталась вызвать доктора Моррисон, чтобы спросить у нее разрешения. Телефон педиатра не отвечал в течение пяти минут, и Хиггинс решилась: она позволила мне войти в палату. Обычно детей помещают в палаты на четыре или даже на шесть человек, но Эмили лежала одна, после ее истерики, как объяснила Хиггинс. Доктор Моррисон беспокоилась за других больных детей. У Эмили и в дальнейшем могли быть истерики.

Когда я вошла в палату, Эмили лежала с закрытыми глазами, но по положению ее шеи и рук я догадалась, что она не спит. После семи ужасных дней детская припухлость лица и рук исчезла. К тоненькому запястью была подсоединена капельница. Ее волосы, лежавшие пучком на подушке, были похожи на плохо выжатую посудную мочалку.

Я подвинула стул к кровати.

– Эмили, это я, Вик Варшавски. Ты искала меня в тот день, когда убежала из дома. Очень жаль, что не нашла меня и тебе пришлось пережить столько ужасного за эти дни.

Мускулы на ее лице шевельнулись, но она явно не хотела общаться со мной.

– Я слышала, ты сказала психиатру, что у тебя нет имени, что ты мышка между двумя котами. Такое заявление привело всех врачей в возбуждение: они сразу начали сочинять статьи о тебе, которые хотят опубликовать в медицинских журналах. Может, тебе стоит снова стать Эмили, чтобы они не использовали тебя в своих интересах.

Она издала какой-то звук – полухихиканье-полурыдание, но не открыла глаз, а произнесла напряженным голосом:

– Я не Эмили, я мышка между двумя котами.

Я облизнула губы, стараясь придумать, как говорить с ней.

– Я читала твое стихотворение о мышке. Ты пишешь очень выразительно. Это дарование, которое ты должна развивать. Но из стихотворения ясно, что твои родители тебя мучают. Когда ты писала его? После торжественного обеда, который давал твой папа в честь Мэнфреда Йоу? В ту ночь он очень гадко обошелся с тобой. Ты знаешь, я сразу догадалась об этом.

Я ждала еще несколько минут, но Эмили молчала, ее тело было напряжено, сухожилия на шее и руках натянулись, как струны, казалось, они лопнут, если их потянуть еще немного. Я тоже почувствовала странное болезненное напряжение. Но мой голос должен оставаться спокойным. Я закрыла глаза, стараясь воскресить в памяти события, которые в конце концов загнали Эмили в туннели.

– Ты написала стихотворение после того торжественного обеда. Я разговаривала с тобой после того, как твои родители поругались в спальне. Наверное, тебе казалось, что они сражаются с тобой, бедной маленькой мышкой.

Девочка не заговорила, но я чувствовала, с каким напряженным вниманием она слушает. Если бы я могла описать, что произошло тогда, описать правильно, она поверит мне и поговорит со мной.

Уезжая в ту ночь, я оглянулась и увидела, как в боковой комнате их дома зажегся свет. Раньше я думала, что Эмили могла встать за чем-нибудь. Прием был в среду. Дердри убили в пятницу, но что-то, связанное с убийством, побудило Эмили принести поэму Элис Коттингхем. Это был крик о помощи. Я ущипнула себя за нос, словно это могло помочь моему воображению.

– Твоя мать оставила записку, в которой говорилось, что она уходит, а ты должна приготовить обед, так как у экономки выходной. – Здесь многое было правдой, или, во всяком случае, многое было так, как говорил Фейбиан. Полиция не видела записки Дердри. – Она сообщала в записке, что поехала ко мне в офис. Твой отец был взбешен этим и тем, что она ушла без разрешения, и разорвал записку.

Эту часть я выдумала, но она могла быть и правдой, во всяком случае, то, что Дердри сообщила им, куда отправилась. Я не знала, что случилось с запиской, но или Фейбиан, или Эмили, или они оба должны были пойти в «Палтиней», каким еще образом бита могла снова оказаться в доме Мессенджеров? Я не могла спросить об этом Эмили: сейчас она не хотела отвечать на прямые вопросы.

Ее начала бить дрожь. Единственный шанс расставить все по своим местам… это было похоже на игру в орлянку. Орел – Эмили пошла в «Палтиней» одна. Решка – Фейбиан пошел в «Палтиней», убил Дердри и спрятал биту в комнате дочери. Логично, только Фейбиан не такой идиот. Я глубоко вздохнула.

– Тебе нужна была мать. Она ведь была не только одним из терзавших тебя котов, но и единственным человеком, который мог защитить тебя от нападок отца. Ты пошла искать ее. А она была мертва. Увидев бейсбольную биту, ты сразу узнала ее – на ней был автограф Нелли Фокса, она принадлежала твоему отцу и стояла у вас в прихожей. Ты поняла, что это он убил твою мать, и испугалась. Ты хотела скрыть улику, поэтому забрала биту домой и спрятала в своей спальне.

Ее грудь вздымалась от беззвучных рыданий. Глотая слезы, она неожиданно прошептала, но так тихо, что я едва смогла расслышать:

– Я видела его.

Я хотела взять ее за руку, но не знала, как в своем теперешнем состоянии она воспримет мое прикосновение, поэтому лишь опустилась на колени, чтобы быть ближе к ней.

– Кого ты видела? – осторожно переспросила я.

– Моего… моего. Фейбиана. Он был там, в вашем офисе. – Она тяжело дышала, стараясь не расплакаться. – Я думала, он дома, в постели. я не знала, не знала, как он выследил меня в центре города. Я думала. я могла. спастись от него. Теперь я никогда не спасусь.

– Эмили, в прошлый понедельник ты с Джошуа и Натаном пришла к моему офису. Ты хотела увидеться со мной. Ты знала, что я помогу тебе. И ты была права. Я обязательно помогу. Если тебе нужно спастись от отца, я смогу помочь тебе в этом. – Я надеялась, что мой голос звучал убедительно. – Но для этого нужно, чтобы ты как можешь откровеннее рассказала мне все.

Я подняла глаза и увидела в дверях Элен Хиггинс и еще двоих врачей – женщину моего возраста и мужчину помоложе. Я не знала, как долго они стояли там. Я слегка покачала головой, надеясь, что они не станут входить, и снова повернулась к Эмили.

Она судорожно хватала ртом воздух, ее спина изогнулась дугой от напряжения. Я на ощупь нашла на столе воду и соломинку.

– Выпей, – сказала я резко.

Эмили взяла у меня чашку, но ее руки так сильно дрожали, что она пролила воду на себя. Она закричала в ярости на себя, на меня или на воду и швырнула чашку в угол через всю комнату. Началась истерика. Трио медиков ринулось в комнату.

– Думаю, сейчас вам лучше уйти, – сказала незнакомая женщина, – ей нужно успокоиться.

Я осталась на полу, надеясь, что Эмили почувствует, что я сохраняю с ней контакт.

«Эмили швырнула чашку из-за беспомощности, которую ощутила, пролив на себя воду, – подумала я. – Было бы ошибкой обращаться с ней, как с маленьким ребенком, от этого она еще сильнее почувствует свою беспомощность».

Я спросила ее напрямик, как взрослую:

– Эмили, ты должна сделать выбор прямо сейчас. Здесь в комнате четыре человека, которые хотят, чтобы ты была здоровой и счастливой. Ты хочешь сейчас продолжить разговор со мной о той ночи, когда погибла твоя мать, или ты хочешь, чтобы я ушла и ты смогла еще немного отдохнуть? Что бы ты ни решила, мы все согласимся с твоим решением. Никто из нас не рассердится и не будет считать, что ты делаешь что-то не то. Но ты должна сказать нам, что именно ты хочешь.

Медики уже подошли к нам, но замерли, услышав мои слова. Вряд ли кто-нибудь мог прогнать меня при таких обстоятельствах. Элен Хиггинс подошла к Эмили, вытерла ей салфеткой лицо и налила свежую воду. Не обращая внимания на остальных, она одной рукой обняла девочку и уговорила ее попить. Постепенно рыдания Эмили стихли до слабой икоты.

– Теперь хочешь попробовать заснуть, дорогая? – спросила Хиггинс.

Эмили прошептала:

– Я хочу поговорить с Вик.

– Ты уверена в этом? – спросила незнакомая женщина. – Знаешь, ты не должна разговаривать с кем попало.

– Я не тупица! – сердито закричала Эмили, снова начав плакать. – Вы не должны все время повторять мне одно и то же.

Мужчина и женщина посмотрели на меня – причудливая смесь негодования и восхищения читалась в их глазах, но вышли из комнаты. Элен Хиггинс сидела на кровати, обняв Эмили. Я снова села на стул.

– Это доктор Моррисон? – спросила я.

Хиггинс кивнула.

– И Майкл Голдинг, психиатр… Ты хочешь, чтобы я тоже ушла, Эмили?

Девочка покачала головой, крепче прижавшись к ней. Слабым голосом, с большими паузами, она рассказала нам обо всем, что произошло в ночь гибели Дердри.