Джесси не пережила ночь. Персонал педиатрического отделения «Нортвестерна», куда нас всех отправили, работал самоотверженно, но ужасное истощение от постоянного недоедания и сырость слишком сильно повредили легкие девочки. Это ужасное известие принесла мне Лотти, когда утром зашла навестить меня, перед тем как сделать обход в «Бет Израйеле».

Несмотря на мои бессвязные протесты, врачи оставили меня на ночь в больнице. Когда они позвонили Лотти – я назвала ее своим лечащим врачом при заполнении карты в приемном отделении, – она сообщила о моем ушибе головы и этим укрепила их решение. Я была вне себя.

– Правильно, проведите ей полное неврологическое обследование, – добавила еще Лотти.

– А как же твое убеждение, что больные должны принимать активное участие в решении своей судьбы? – спросила я, после того как медсестра принесла мне телефон.

– Это применимо не к ослам, дорогая, а только к тем, кому хватает ума не лезть на Эверест со сломанной ногой.

Как только Лотти повесила трубку, я поняла, что она права. У меня не было сил даже двигаться, не говоря уж о том, чтобы защищаться от врагов. Я очень долго собиралась с силами, чтобы позвонить диспетчеру в полицейском участке и оставить для Конрада сообщение, что я нахожусь в больнице «Нортвестерн».

Сначала меня вымыли, потом взяли кровь; время от времени я видела обрывки происходящего, но большую часть вечера так крепко спала, что ни телефонные звонки, ни больничные процедуры не смогли разбудить меня. Конрад приходил около семи вечера. Проснувшись, я нашла записку, прикрепленную к букетику маргариток, но даже не пошевелилась.

Около четырех утра я наконец вышла из этого состояния. После некоторой растерянности от того, что нахожусь в больнице, события последних недель нахлынули на меня. Я валялась в кровати, с беспокойством думая о мистере Контрерасе и детях, о смерти Дердри и рабочих-иммигрантах, прикидывала, за что приняться в первую очередь, пока в начале седьмого не пришла Лотти. Она села ко мне на кровать, ее темные глаза казались огромными на бледном лице. Я отвернулась, когда она сказала мне о смерти Джесси, и лишь через несколько минут обрела дар речи.

– Да, ты была права. Мне ни за что не следовало оставлять Хаукингсов в подвале в ту первую ночь. Если бы я позвонила Конраду, как ты настаивала, девочка была бы жива.

– Ты не могла всего предвидеть, Вик. В тот вечер я сказала это сгоряча, кроме того, мы не так уж хорошо поступили, положившись на мать. Я также узнала от Конрада, что проход между туннелями и подвалом почти невозможно найти, если не искать его специально.

Конрад, не разбудив меня, позвонил Лотти, чтобы убедиться, что со мной все в порядке. Мы не были женаты, и больница отказалась давать ему какие-либо сведения обо мне. Он сказал Лотти, что вместе с Финчли остался у «Палтинея», чтобы выяснить, почему поисковая команда не нашла вход в туннели, когда утром после гибели Дердри отправилась на поиски Теймар.

– Мы потеряли одного ребенка, – продолжала Лотти, – но живы шестеро других людей, которые сейчас были бы мертвы, если бы не ты и твой сосед-ковбой, который, между прочим, в боевом настроении. Мы хотим начать курс уколов против бешенства из-за укуса крысы и сейчас обследуем его сердце, чтобы убедиться, что он сможет перенести весь курс.

Я кивнула.

– Без него я бы не справилась вчера. Как Теймар Хау-кингс?

Лотти нахмурила брови.

– Ей делают внутривенные витаминные вливания. Но есть опасение за душевное состояние. И то же относится к Эмили Мессенджер. Мистер Мессенджер приходил вчера днем, как только узнал, что дети нашлись. Эмили пронзительно закричала, чтобы врачи увели его. Никто не может добиться от нее связного рассказа. С ней будет разговаривать психиатр, но сначала следует восстановить ее физические силы. Мальчики, ее братья, скоро придут в норму, во всяком случае физически, и медперсонал полон таких же надежд в отношении детей миссис Хаукингс. Леон Хаукингс требует опеки над детьми, – продолжала рассказывать Лотти. – Он то грозит больнице гражданскими исками в связи со смертью Джесси, то публично клянется засадить жену в тюрьму за то, что она подвергала опасности жизнь детей.

Я позвонила Мэрилин Либерман в «Аркадия-Хаус», и она попросила Еву Кун посмотреть, можно ли что-нибудь сделать, чтобы помочь Теймар.

– Муниципалитет вопит о пренебрежении детьми, поэтому, когда она достаточно окрепнет физически, ей придется нелегко.

– Полиция еще не арестовала Эмили? – спросила я.

Лотти саркастически усмехнулась:

– За убийство Дердри? Хотя они и придерживаются позиции Фейбиана, но действуют очень осторожно. Кроме того, один из твоих друзей-полицейских оказался неожиданным союзником. Это та рыжеволосая женщина, что допрашивала тебя в субботу в приемном отделении… да, да, офицер Нили. Вик, я попросила врачей обследовать тебя на компьютерном томографе, прежде чем ты выйдешь из больницы.

– Значит, ты считаешь, что каждый, кто побывал в этих туннелях, после сходит с ума?

Лотти поднялась с кровати.

– За последние семь лет ты получила третий серьезный ушиб головы, и я хочу убедиться, что твой толстый польский череп выдерживает удары дубинок.

Я села, вспыхнув от возмущения.

– Я не могу согласиться на такую проверку: они обязательно что-нибудь обнаружат, и тогда мне отсюда не выбраться. И долгов у меня выше головы. В субботу в «Бет Израйеле» мне сделали компьютерное сканирование. Кроме того, я должна действовать. Столько нерешенных проблем. То, что Эмили нашлась, делает их более неотложными – медлить нельзя.

Лотти положила пальцы мне на запястье, как бы проверяя пульс, а на самом деле, чтобы успокоить меня.

– Оборудование и специалисты в «Бет Израйеле» не так хороши, как здесь. Вчера рентгенолог сказал, что твое компьютерное сканирование не достаточно качественное для того, чтобы с уверенностью исключить подчерепной инсульт. Я договорюсь с «Нортвестерном» об оплате. Ты не можешь оставаться без присмотра с таким ушибом головы.

Когда она ушла, я встала с кровати, чтобы одеться и сбежать. Я не могла околачиваться в больнице, дожидаясь бесполезного анализа стоимостью в тысячи долларов, лишь бы доставить удовольствие медикам точным следованием установленному порядку.

Мои мышцы не проявляли прежней гибкости – той, которую я ждала от них. С трудом, но я двинулась к одежному шкафу. Кто-то сложил мои вещи в пластиковый пакет с биркой «Варшавски – 402, б». Я раскрыла пакет и отпрянула: запах был ужасный. Масляную воду, оставшуюся на ночь в запечатанном пакете, можно было разливать в баллончики и использовать как слезоточивый газ. Попытка влезть в эти вещи вызвала бы еще большую тошноту, чем та, что навалилась на меня сейчас.

Закрыв пакет, я обнаружила, что запах накрепко пристал и ко мне: вчера меня отмывали губкой, но мои волосы были склеены потом и высохшей вонючей водой. В палате был душ, и я стояла под ним добрых полчаса, чувствуя, как тепло впитывается в больные мышцы, придавая им упругость, а мерзостная грязь смывается с головы.

В ванной висели чистый халат и больничная одежда. Я надела их и вернулась в палату, чтобы позвонить Конраду.

– Лотти уже сказала мне, что с тобой все в порядке, но ты заставила меня поволноваться, девочка. Мне не нравится, когда ты спишь так крепко и от прикосновения к плечу вздрагиваешь.

– Когда мне было семь лет, предсказатель судеб на Максвелл-стрит сказал, что у меня девять жизней. Я посчитала: остается еще пять или шесть.

– При том, как ты несешься через них последнее время, боюсь, ты уже берешь жизни в кредит. Когда можно навестить тебя?

Я попросила Конрада заехать ко мне домой за чистой одеждой.

– Если сумеешь найти ее на свалке, которую устроили в субботу эти бандиты. Привези обувь, какую угодно: ботинки, сандалии. Мои кроссовки должны проветриться, прежде чем их снова можно будет надеть на ноги.

Конрад сказал, что придет не раньше полудня. Лотти взяла с него обещание, что он не даст мне удрать, прежде чем меня не обследуют на томографе.

– В любом случае, мисс Виктория, пора дать передышку своему израненному телу. Проведи день с книгой, возьми собак и поброди у озера. Ты заслужила это. Тебе, черт побери, это необходимо.

Я разрывалась между признательностью за его заботу и досадой: он потворствовал тем, кто связал меня! Головная боль прошла. Под еще нетвердыми мышцами я чувствовала прилив энергии. Впервые за три дня я могла спокойно подумать. Если я не могу уйти отсюда до полудня, нужно, по крайней мере, дать своему телу расслабиться, чтобы легче двигаться, когда придет время.

Разминаясь, я смотрела утренние новости. Муниципальным строителям не удалось перекрыть прорыв между рекой и туннелями, вода продолжала заливать их. Я вздрогнула, задним числом пережив страх: нам с мистером Контрерасом чрезвычайно повезло.

Торговая палата все еще была закрыта – беспрецедентный случай. Ущерб Маршалла Филлда оценивался в десятки, а может быть, и сотни миллионов. Предсказывали дождь, который еще больше затруднит работу команд, откачивающих воду из затопленных подвалов. Движение надземной железной дороги на Луп было перекрыто из-за наводнения на Дирбон-стрит. Людей из отдаленных районов перевозили автобусами.

«И в больнице „Норвестерн“ вчера умер один из детей, героически спасенных частным детективом из Чикаго В. И. Варшавски и ее соседом».

Я смотрела на Бэт Блэксин, она стояла перед зданием больничного комплекса «Нортвестерн», в котором я сейчас находилась, и рассказывала о самоотверженной работе детских врачей.

«Мисс Варшавски с подозрением на сотрясение мозга оставили для обследования. Репортерам не разрешили побеседовать с ней».

Я выключила телевизор на время коммерческой рекламы и, сжав губы, постаралась сосредоточиться на гимнастических упражнениях.

Торжественная процессия из интернов и ординаторов удостоилась чести лицезреть мои задранные ноги. До этого я потратила пять минут на растягивание больных подколенных сухожилий: одна нога покоилась на спинке кровати, а рукой я надавливала на коленку. Когда вошли врачи, я лежала на полу и с помощью резиновой трубки для внутривенных вливаний старалась поднять свои ноги как можно выше. Врачи сначала решили, что у меня припадок после сотрясения мозга, и в смятении бросились ко мне. Когда же я объяснила, чем занимаюсь, ординатор-невролог проводил меня к кровати.

– Это может подождать, а пока я хочу проверить ваши рефлексы.

Он, соблюдая осторожность, колол меня иголками. Потом принесли завтрак. Трапеза начиналась с жареных мозгов и заканчивалась рогаликом. В промежутке следовало употребить нечто напоминающее омлет. В обычный день все это вызвало бы у меня отвращение, но сейчас я не могла дождаться, когда закончится осмотр – и вчера, и в воскресенье у меня были напряженные дни при скудном рационе. Ординатор-невролог сообщил, что компьютерное сканирование назначено на десять тридцать, за мной придут с креслом-коляской. Когда я заявила, что смогу добраться своим ходом, он мягко улыбнулся.

– Уверен, что сможете, мисс Варшавски, но пока вы здесь, я прошу вас доставить нам удовольствие: соблюдайте установленные правила. Это предосторожность, может быть, и излишняя, но у нас были люди, которые думали, что чувствуют себя прекрасно, а потом теряли сознание и даже умирали от кровяных тромбов. Вот почему я так беспокоюсь.

Я постаралась покорно улыбнуться, но у меня не было в этом большого опыта и не знаю, насколько убедительно это получилось. Как только врачи ушли, я набросилась на поднос с едой и проглотила все, включая совершенно черствый сладкий рогалик. Покончив с едой, я вышла в коридор с тайным намерением найти мистера Контрераса. Одна из сиделок на дежурном посту, дожидавшаяся окончания смены, сообщила мне номер его палаты, а также номер палаты Эмили Мессенджер.

Удовольствие моего соседа видеть меня было несколько омрачено смущением: он был в одном больничном халате, к тому же явно ему тесноватом. За те годы, что мы знали друг друга, он ни разу не открыл мне дверь, предварительно не надев пиджак и галстук.

Его обычно хорошее настроение было на этот раз испорчено звонком дочери. Посмотрев новости, сообщившие о нашей героической работе в прошлую ночь, она приехала к нему домой с комплектом одежды и фургоном, чтобы перевезти его и собак на Элк-Гроув-Виллидж.

– Моя единственная надежда, что Митч покусает ее, когда она попытается открыть дверь в квартиру, – сказал мистер Контрерас мрачно. – Хотя затем она усыпит моего лучшего друга.

– Не соглашайтесь. Она не сможет заставить вас.

– Я допустил ошибку, – сокрушался старик, – сказав, что не могу поехать с ней из-за них. Ты приедешь забрать нас, хорошо, дорогая? Хотя, если я не смогу заплатить, сколько требуется, наверное, окончу свои дни там.

– Дождемся четверга, – поспешно пообещала я, совершенно не представляя, что готовил нам завтрашний день. Я утешающе обняла мистера Контрераса и записала адрес его дочери. – А с оплатой мы что-нибудь придумаем.

Я хотела бы чувствовать себя так же оптимистично, как звучали мои слова. Если придется продать свою маленькую квартирку, где я буду жить? Я старалась не думать об этом, пока бродила по больничным коридорам в поисках палаты Эмили. У меня и так было достаточно поводов для беспокойства, чтобы думать еще о финансовых проблемах.

Оказывается, Эмили поместили в детское отделение. Наверное, впервые за многие годы кто-то увидел в ней ребенка. Чтобы попасть туда, я должна была перейти через улицу. Я с сожалением посмотрела на свои больничные шлепанцы и ветхий халат.

– Кто хочет, тот добьется, – сказала я себе и вышла.

Смешавшись с толпой больничных работников, двигавшихся между зданиями огромного больничного комплекса «Нортвестерн», я благополучно добралась до педиатрического отделения.

Подойдя к палате Эмили, я услышала перебранку. Высокий бородатый мужчина спорил с сиделкой. Увидев меня он воскликнул:

– Варшавски! Какое везение! Объясни этой женщине, почему мне необходимо поговорить с Эмили Мессенджер.

– Тебе не повезло, Райерсон. Поищи другого ходатая! Признаться, не ожидала увидеть тебя здесь.