Фургон Иммиграционной службы стоял в начале аллеи. Агенты не слышали наши с Максом протесты, отказались также взглянуть на наши удостоверения личности. Они заталкивали нас в фургон так грубо, что я снова ударилась своей многострадальной головой о спинку сиденья. У меня закружилась голова, и я подумала, что теряю сознание. Чтобы не упасть в обморок, я до боли прикусила губу.

Фургон был рассчитан только на восемь человек. Нас, четырнадцать, утрамбовывали туда ногами и локтями. Меня запихнули в угол, а один из рабочих оказался у меня на коленях. Запах чеснока, пота и страха заполнил тесное пространство фургона.

Несмотря на то что на нас тоже были надеты наручники, рабочие решили, что это мы выдали их. Они изрыгали на нас ругательства всю дорогу до О'Харе. И хотя Макс отказался переводить, было нетрудно понять суть их брани.

Мы провели почти четыре часа в аэропорту, сперва в маленькой комнате с румынами, а потом в служебной комнате для протоколов – мы и охрана. Мой «смит-и-вессон» они конфисковали еще на стройке. Меня даже обыскали, чтобы убедиться, что я не прячу другого оружия. Муниципальные полицейские явно забавлялись, арестовывая меня по обвинению в уголовном преступлении с применением оружия и игнорируя мое разрешение на ношение оружия. Ни они, ни представители Иммиграционной службы и слушать не хотели, что мы с Максом – граждане Соединенных Штатов, а продолжали твердить, что мы украли водительские права и кредитные карточки. Они с удовольствием отправили бы нас в Бухарест, если бы сейчас был соответствующий рейс.

Все то время, пока мы находились вместе с румынами, усач продолжал свою тираду. Его товарищи уселись на пол, удрученно уставившись в никуда. Макс, совершенно сникший, в течение нескольких минут любезно старался переводить, но в конце концов сдался – он сказал, что их речь стала такой разговорной, что он не мог разобраться.

– Я мог бы дать общее представление, но мой словарь не достаточен для понимания некоторых событий, о которых они пытаются рассказать, – добавил он.

– Мой тоже, – сказала я огорченно, – и я порядком устала.

Был полдень, когда чиновники Иммиграционной службы наконец позволили мне позвонить Фримэну Картеру. Не благодаря моему красноречию, а из-за того, что сняли у нас отпечатки пальцев, и они полностью совпали с отпечатками частного детектива, зарегистрированного в полиции под моим именем и по моему адресу. Почему-то и это не убедило их. Хотя, скорее всего, они просто злились из-за того, что приходилось признать себя не правыми, похоже, им хотелось как следует помариновать нас здесь.

К тому времени у меня все плыло перед глазами, в голове стучало, но беспокойство за Макса удерживало меня от потери сознания. Меня волновала его бледность и появившиеся капли пота на лбу. Я предупредила дежурного офицера, что если у Макса будет сердечный приступ, я использую свои связи с офисом сенатора Гантнера и добьюсь, чтобы никто из них больше никогда не работал. Глупо, но это сработало. Не зная моих реальных возможностей, они разрешили мне позвонить адвокату.

Я разыскала Фримэна по его мобильному телефону на Кампер-Голф-Корс. Он попросил меня подождать, пока закончит игру. Он сказал, что задержание в О'Харе в качестве незаконных иммигрантов – штука тонкая, но согласился, что Макс не заслуживает наказания, в отличие от меня. Он обещал закончить лунку, которую разыгрывал, и немедленно приехать в аэропорт. Пока мы ждали Фримэна, я пыталась уговорить полицейских позволить мне позвонить еще Эйне Кэмпос – мне хотелось хоть как-то защитить румынов, прежде чем они будут отправлены домой, но стражи порядка были неумолимы.

Наконец появился Фримэн. Он слегка посмеивался, но при виде серого лица Макса его веселость улетучилась. Он хотел вызвать скорую помощь, но Макс сказал, что ему нужно только выйти на свежий воздух. Фримэн записал имена офицеров, проводивших задержание, сказал, что они еще услышат о нем, и проводил нас к ожидавшему у входа «мазерати» – ему каким-то образом удалось уговорить постовых полицейских разрешить припарковаться прямо перед терминалом.

– Вам следует побеспокоиться не обо мне, а о Вик, – сказал Макс, когда мы быстро удалялись от аэропорта. – Вчера на нее напали, избили, попросту говоря. Я боялся, что она вот-вот потеряет сознание в этой душегубке.

Эти слова доконали меня окончательно: я начала было говорить с Фримэном, но провалилась в черный колодец. Я не помнила ничего, даже как выбралась из автомобиля. Очнулась я в гостиной Макса, когда Фримэн стал трясти меня, приводя в чувство. Он подал мне чашечку кофе и стоял надо мной, пока я пила его.

Убедившись, что я вполне пришла в себя и могу отвечать, Фримэн виновато спросил:

– Я понимаю, вы до смерти устали, Вик, но мне хотелось бы, прежде чем я уеду, иметь крошечный, с ноготок, набросок того, что с вами произошло. Более подробный отчет вы можете дать мне завтра.

Когда я рассказала ему, Фримэн не поддержал меня.

– Вы очень огорчили меня, Вик. Во-первых, поиски убийцы Дердри – это работа вашего друга Конрада, а во-вторых, с какой стати бизнесмены должны предоставлять вам отчеты о своей деятельности? Ваше желание знать что-то, чего они не хотят открывать вам, не может быть оправданием подобных действий. – Он поднял руку, чтобы остановить мои возражения. – Я согласен, что привезти полный самолет иммигрантов и нещадно эксплуатировать их постыдно. Карпентер должен будет серьезно объясняться с иммиграционными службами. И наверное, спонсоров «Хоум фри» власти не обойдут вниманием, но это не ваша задача. Ваша задача на ближайшее время – найти достаточное количество клиентов, чтобы заделать пробоину в две тысячи долларов, которые вы еще должны мне. Не говоря уже о том, чего будет стоить сегодняшняя небольшая увеселительная прогулка. И благодарите Бога, что я не беру сверхурочные за работу по субботам.

Я была сильно измучена и не стала отвечать ему в том же духе. Но его упоминание о деньгах заставило меня вспомнить о налогах, срок уплаты которых истекал в среду. Не говоря уже о других долгах. С трудом поднявшись, я покинула гостиную, не утруждая себя прощанием с ним.

Лотти весь вечер ухаживала за Максом. Но, когда она пришла ко мне, пришлось выслушать все заслуженные упреки. Снова, как накануне вечером, натянув простыню мне до подбородка, она сказала, что с удовольствием сшила бы саван и похоронила бы меня в нем.

– Я тоже люблю тебя, Лотти. Спокойной ночи.

– Нет, ты ответь мне, что я должна сказать Конраду и мистеру Контрерасу? – требовательно спросила Лотти.

– Что я их тоже люблю и позвоню им утром.

– Нет. Ты немного поспишь, а потом позвонишь. Они очень беспокоятся о тебе, хотя не понимаю, сколько можно из-за тебя нервничать. После вчерашних подвигов ты затеваешь новое приключение, да еще втягиваешь в это Макса, – совершенно безответственный поступок.

Я приподнялась на постели.

– С Максом все в порядке? Я видела, что у него плохо с сердцем, но не могла заставить этих чинуш обратить на это внимание.

Лотти недовольно вздохнула:

– Да, ему было плохо, но не с сердцем… Семья Макса бежала из Европы ради спасения жизни, когда ему было тринадцать. Мысль о принудительном возвращении была для него нестерпима. Так было бы и со мной, я знаю. Сейчас я дала ему легкое успокоительное, и к утру все будет в порядке.

– Я не ожидала, что так случится, – оправдывалась я. – Мы приняли все меры предосторожности. Откуда мне было знать, что в старом хлебном фургоне на стройплощадке они размещают иммигрантов?

Лотти присела на край моей постели.

– А ты должна знать. И знаешь почему? Потому что независимо от того, что ты собираешься делать, в большинстве случаев возможны непредвиденные последствия. Если ты идешь на угол купить молока, магазин наверняка закроется именно в эту секунду.

– Как говорила мне Габриэлла, когда я родилась, восходили и Марс, и Венера, и какие-то другие планеты. Они не могли договориться, какая из них будет доминировать надо мной. Разве это моя вина? – Я силилась сесть. – Ты думаешь, почему Иммиграционная служба прибыла именно в этот момент? Не потому, что я была там сегодня, а потому, что я была там вчера. Кто-то из мушкетеров, решив спрятать концы в воду, позвонил и сообщил о фургоне, с тем чтобы бригаду забрали и выслали из страны до того, как я снова там появлюсь. Они думали, что у них есть сегодняшний день в запасе.

– Не знаю, о чем ты говоришь. Однако из этого следует, что твое появление на стройке стало причиной разыгравшейся драмы. Теперь ложись спать. – Лотти толкнула меня на подушку, но ее прикосновение было мягче, чем слова.

Было девять часов, когда Лотти разбудила меня и сказала, что звонит Конрад. Я натянула джинсы и, разбитая тяжелым сном, пошатываясь и путаясь в незнакомом доме, побрела к телефону.

– И как ты только все успеваешь, Виктория? Уже побывала под арестом. Мне об этом сообщила мама. – Тон, каким разговаривал со мной Конрад, не предвещал ничего хорошего.

– Интересно, как твоя мама узнала об этом?

– Из теленовостей, как и все в Чикаго. Все, кроме меня. И еще, Вик, как это получается: в тебя вчера стреляли, а я впервые узнаю об этом от самодовольного типа Райерсона?

Я села на вертящийся стул у телефона и потерла глаза.

– С Мюрреем последний раз я разговаривала во вторник. Понятия не имею, откуда он узнал.

– Ладно, я узнал большую часть истории от него, когда он с чертовской наглостью позвонил мне, чтобы расспросить о подробностях.

– Тогда Мюррей перехватил сведения из воздуха, а с тобой говорил так, будто все узнал от меня, это их репортерские штучки. А помимо всего, не упустил случая столкнуть нас… И кажется, его план сработал. Пожалуйста, Конрад, перестань предъявлять обвинения, или я повешу трубку.

Но Конрад был или слишком сердит, или обижен и не слушал меня.

– Какого дьявола ты не попросила полицейских в О'Харе позвонить мне? Я мог вытащить тебя из этой каши гораздо быстрее и дешевле, чем этот твой пижон-адвокат.

Я притронулась к ушибленному месту на голове.

– Все произошло так быстро. Меня затолкали в переполненный фургон и доставили в аэропорт, где обыскали. Тебе когда-нибудь приходилось испытывать подобное? Это здорово сбивает с толку.

– Я знаю, ты скорее согласилась бы улететь в Бухарест и выяснять, как добраться домой автостопом, чем попросила бы меня о помощи. Разве я не прав? – В его голосе было столько горечи…

– Несомненно, мне лучше было бы позвонить тебе вчера и не трястись от страха, поднимаясь к себе в квартиру. Как ты не можешь понять, почему я этого не делаю? Это же элементарно, Конрад.

Говоря это, я сама удивлялась: неужели моя гордость была уязвлена настолько, что я позволила бы полицейским засунуть меня в самолет, лишь бы не обращаться к любовнику. Это было то, что я предпочитала скрывать от посторонних.

– Когда же ты собиралась сообщить мне об этом побоище?

– Сегодня вечером. Как только проснулась бы. Я позвонила бы раньше, если бы знала, что мы удостоимся попасть в четырехчасовые новости. Хватит обижаться, Конрад. Я теперь хочу позвонить мистеру Контрерасу, пока он не ушел гулять с собаками.

– Он уже ушел. Представь себе, старик не выдержал и сам позвонил мне – признак полного отчаяния. Но, Вик, вернемся к тому, что элементарно. Ты оберегаешь меня от всего, что делаешь, как будто защищаешь маленького Моисея от фараона, и, когда я случайно что-то узнаю, ты лишь делишься со мной впечатлениями.

– Конрад, если бы ты знал, что я планирую на это утро подобную прогулку, ты бы решительно запротестовал. Считай, что мое поведение – нормальное желание избежать конфликта с тобой.

– Пойми, я возражаю против того, что ты нарушаешь закон, а не против твоего увлечения твоими расследованиями. Так трудно понять разницу? Ты оскорбляешь мои чувства.

– Возможно, если бы ты прошлой ночью не был так строг в отношении «Четвертой поправки», все было бы иначе. Но ты накануне устроил такой разнос, что я решила помалкивать.

– Я думаю, дело в том, девочка, что ты любишь летать в одиночку. Если кто-то рядом с тобой, даже если это дружеский самолет, ты собьешь его. – Конрад положил трубку прежде, чем я нашлась что ответить.

Меня охватил озноб. Я одиноко сидела в тускло освещенном коридоре, пока не появилась Лотти с чашкой свежего кофе. Я с благодарностью отхлебнула его и оставила у себя на коленях, чтобы не запятнать полированный столик, который Макс использовал для телефона.

– Макс спит? – спросила я.

– Да. Он будет спать до утра. Конрад приедет?

– Он так рассердился, что не знаю, будет ли когда-нибудь снова разговаривать со мной. И не говори, что я сама во всем виновата: мне не нужна такая забота от тебя сегодня вечером.

Лотти включила маленькую лампочку над телефоном. Ее глаза стали солнечными в этом золотистом искусственном свете.

– Приходило ли тебе когда-нибудь в голову, Вик, что я не хочу, чтобы ты повторяла те же ошибки, что сделала я? Поверь мне, построить стену из гнева, страха или непонимания между собой и другими людьми – не лучший способ существования.

Я слабо сжала ее руку. Разговаривая сейчас с Конрадом, я боялась, сердилась или не понимала? И то, и другое, и третье! Я отпустила руку Лотти и набрала номер телефона мистера Контрераса.

Беседуя со своим соседом, я параллельно размышляла, почему отношусь к его навязчивым вопросам более снисходительно, чем к вопросам Конрада. Я спокойно объяснила мистеру Контрерасу, как оказался втянутым в эту историю Макс и почему это не означает, что я предпочла ему Макса. Я посочувствовала, что старику одному пришлось иметь дело с нагрянувшими телевизионщиками, зная, что мистер Контрерас втайне наслаждался тем, что попал в центр внимания.

– Когда ты собираешься домой? Собаки скучают по хорошей пробежке. И как ты обращаешься с Конрадом? Я позвонил ему, чтобы расспросить о тебе, и поставил его в трудное положение: оказывается, он ничего не знает. Нельзя так обращаться с людьми и при этом ожидать, что они вечно будут около тебя. Я не одобряю твоих свиданий с Конрадом Роулингсом. Но все же он неплохой парень, хотя и цветной. Он по-настоящему внимателен к тебе. Ко мне тоже. А ты, на пороге сорока, живешь сама по себе, даже без приличной мебели. Подумай, на что будет похожа твоя жизнь, когда ты доживешь до моих лет?

– Сдаюсь. Я не могу заглядывать так далеко вперед. Я даже не знаю, каким будет сегодняшний вечер. Поэтому оставим этот разговор, хорошо? Кажется, сейчас я уже ни на что не способна.

– Хорошо, хорошо, – сказал он угрюмо, – но постарайся хоть иногда думать о чувствах других людей, это все, о чем я прошу. А теперь возвращайся в постель и не забудь позвонить мне завтра утром.

Когда старик Контрерас повесил трубку, я принялась разглядывать лампу, которую включила Лотти. Как и все в доме Макса, это была тщательно подобранная деталь – два ярких колокольчика с тисненными на них цветами, прикрепленные к маленькому латунному стержню. Его дом был для меня оазисом и красоты, и доброжелательности, но сегодня вечером мне хотелось запустить этими колокольчиками в китайские вазы, расставленные на лестничной площадке.