Поездка в Моррис утомила меня. Виды западных окраин города не радовали глаз разнообразием и живописностью. Торчали огромные столбы опор для новых эстакад. Вклинивались гигантские торговые ряды и новые городские районы, они, как ненасытный дракон, постепенно пожирали фермерские земли. Обозревая этот непривлекательный ландшафт, я чувствовала себя антипионером, преодолевающим бесконечные мили бетона, чтобы найти свободную страну.

Я была так загипнотизирована дорогой, что чуть было не прозевала поворот на Моррис. Заправившись у перекрестка, взяла курс на штаб-квартиру «Гант эдж». Служащий бензоколонки, прервав беседу с напарником, направил меня на юг по шоссе.

– Вы не пропустите их, мадам, проедете около пятнадцати миль и увидите – они владеют там большей частью земли.

– И здесь тоже, – добавил его напарник. – Хозяин знает, что они владеют мной, будьте уверены.

Они оба засмеялись, но не от радости, а скорее от общего бедственного положения. Поблагодарив их, я снова забралась в «транс-ам» и свернула на юг. Несмотря на то что шоссе было не магистральным, оно имело четыре проезжих полосы, бетонное покрытие недавно обновлялось, линии были размечены свежей краской. Это был город Алека Гантнера – Комиссия Соединенных Штатов по скоростным магистралям была рада помочь.

– Дайте мне сенатора, и появятся дороги, – пробормотала я.

Я делила дорогу с десятками водителей-мулатов, многие выставляли напоказ эмблему «Гант эдж» – заложенное зерном ухо, что соответствовало рекламе: «Хлеб для будущего Америки». Мой «транс-ам» чувствовал себя как крошечное суденышко, качающееся в кильватере гигантского парохода.

Справа и слева от дороги за аккуратными ограждениями молодые зерновые покрывали поля бледно-зеленой глазурью. На ограждениях мне постоянно мозолили глаза маленькие металлические таблички. Наконец, я заехала на ответвление и перебралась через канаву прочесть одну из них. Вряд ли стоило утруждать себя – под эмблемой находилось объявление, что это экспериментальное кукурузное поле «Гант эдж». Я присела, чтобы взглянуть на тонкие растения. На мой городской взгляд, они не сильно отличались от любых других злаков.

На горизонте показался вертолет. Я вернулась к машине и наблюдала за ним, положив руку на дверцу. Он целенаправленно летел к моей машине, завис на мгновение над «транс-амом» и улетел. Я помахала рукой и улыбнулась, изображая приветливую туристку, но этот эпизод сильно меня напугал. Значит, где-то у дороги была камера, которая следила за мной. Я посмотрела вокруг, но не заметила ее, мне нечего было скрывать, но такое наблюдение мне не нравилось.

Вернувшись на дорогу, я намеренно держалась в тени огромного грузовика: он мог быть прикрытием для машины. Хотя камеры наверняка вмонтированы в столбы ограждения, откуда меня было хорошо видно. Таким образом я проследовала до столба с указателем поворота и со знакомым кукурузным початком. Проделав еще четверть мили, мы подъехали к сторожевой будке, перед которой были установлены скрещенные перекладины. Водитель высунулся из окошка и что-то сказал охраннику, который поднял перекладину, давая ему проехать, и она сразу же изящно опустилась перед моей машиной. Охранник, оставаясь за пуленепробиваемым стеклом своей будки, спросил в микрофон, по какому я делу.

– Я приехала встретиться с Алеком Гантнером, Алеком из «Ганто-Холла», а не с сенатором Алеком! – прокричала я в ответ.

– Как ваше имя?

– Выходите, выходите, – позвала я, – ваш вертолет осмотрел меня: у вас было время проверить мой номерной знак в Управлении автотранспорта. Узнайте просто, сможет ли он поговорить со мной.

Охранник не шутил, после продолжительных переговоров я сдалась первая, достав из бумажника визитную карточку и подняв ее вверх. Я была почти уверена, что ее выхватит металлическая рука, так как охранник не рискнет высунуться наружу, но он отодвинул стекло будки в сторону и взял визитку.

Недолго поговорив с кем-то по телефону, охранник буркнул:

– Поезжайте по правому ответвлению до здания офиса и остановитесь в одном из отсеков для посетителей, вас встретят у входа.

Когда мы закончили все эти формальности, я с удивлением обнаружила, что за мной выстроилось шесть или семь грузовиков. Надеясь, что охранник будет занят еще в течение нескольких минут, я поехала от развилки по левому ответвлению. Оно провело меня мимо товарных складов, около которых сновали грузовики, и окончилось на небольшой действующей посадочной площадке: два вертолета, несколько погрузчиков для зерна и маленький реактивный самолет стояли на бетонированном пятачке. В это время приземлился еще один вертолет, возможно, с теми ребятами, которые следили за мной. На всякий случай я помахала им, села в машину и направилась обратно к дороге, ведущей к офису.

Офис оказался скромным типовым зданием; единственным отступлением от проекта были дымчатые окна, хотя это, вероятно, необходимо для отражения солнца прерий. На бетоне вокруг главного входа было выбито вездесущее «Хлеб для будущего Америки». Переступая порог офиса, я чувствовала себя так, словно входила в концентрационный лагерь – нацисты тоже увлекались такими бодрыми трескучими лозунгами.

Внутри у самой двери меня ожидал молодой человек в рубашке с длинными рукавами и в подтяжках. Он крепко пожал мне руку, но полюбопытствовал, где я задержалась. У него было носовое произношение жителя прерий, акцент, благодаря которому говорящий всегда кажется доброжелательным, не желающим вступать в пререкания. Когда я сказала, что поехала не по той дороге, молодой человек, прищурившись, посмотрел на меня, но не стал расспрашивать, а повернулся и повел по коридору в северную часть здания. Здание было больше, чем казалось снаружи: низкий фасад выступал назад в виде длинных крыльев.

– Если не возражаете, поднимемся по лестнице? – предложил мой провожатый, когда мы дошли до конца коридора. – Здесь всего два марша, и быстрее подняться пешком, чем ждать лифта.

Я не возражала. Наверху через дверь с надписью «Ганто-Холл – для будущего Америки» мы вошли в анфиладу комнат. Напрашивался вывод, что это был политический лозунг Алека-сенатора – «Гантнер для будущего Америки» или, возможно, всего лишь Иллинойса.

Молодой человек оставил меня в приемной со стопкой журналов «Форчун», «Бизнес уик» и гнусавым «теперь подождите минуточку» и исчез за массивной дверью красного дерева. Не успела я прочитать небольшую заметку в защиту Североамериканского соглашения по свободной торговле, как появился мой гид и пригласил меня войти.

Как и само здание, помещения внутри были больше, чем я ожидала. За дверью красного дерева оказался короткий коридор с кабинетами для сотрудников по обе стороны. В начале коридора женщина за консолью принимала звонки, в кабинетах по двое за столом люди работали на компьютерах или разговаривали по телефону.

Мы прошли в угловую комнату, выходившую окнами на уже известную мне посадочную площадку. Молодой Алек поднялся из-за заваленного бумагами стола и пожал мне руку.

– Спасибо, Барт. Добро пожаловать в «Гант эдж», мисс Варшавски. Нам не представилось подходящего случая поговорить на прошлой неделе у Фейбиана. Печальное известие о Дердри. Я понимаю, они думают, у его дочери мог помутиться рассудок, и она убежала. Чем могу помочь вам?

Его приятный баритон быстро, с искусством Сэмюэля Реми, переходил от удовольствия к сочувствию и к насущным делам. Я пожала его холеную руку, ощутив грубую кожу своих пальцев: я не следила за руками, не пользовалась лосьонами. Гантнер вернулся в свое вращающееся кресло за столом и жестом предложил мне стул с подлокотниками перед ним.

– Очень любезно с вашей стороны принять меня, хотя я и не предупредила заранее. Джаспер говорил вам, что я собиралась звонить?

Гантнер легко, по-мальчишески усмехнулся, показав превосходные зубы:

– Предположим, вы сказали бы мне, чего хотите, в таком случае у нас могло не оказаться повода поговорить и на этой неделе.

Я откинулась на спинку стула.

– А повод один: меня интересует то же, что и вас, – смерть Дердри Мессенджер и исчезновение ее дочери. Но я смотрю на эти два события несколько по-другому. Полиции, несомненно, хотелось бы найти Эмили Мессенджер: чикагские улицы не место для подростка, не говоря уже о тех двоих малышах, которых она взяла с собой. Но полицейские ни в коей мере не считают ее подозреваемой в убийстве. Есть масса вопросов о той ночи, когда была убита Дердри, на которые пока нет ответов.

– Например? – Гантнер переплел пальцы.

Даже при матовых стеклах солнце позади него не давало возможности разглядеть его лицо. Я отодвинула свой стул к краю стола, Гантнер поднял брови, а потом кивком одобрил мой поступок.

– Например, кого Дердри ждала в моем офисе в ночь убийства. Мы знаем, что она назначила там кому-то свидание, – я пытаюсь выяснить кому.

Гантнер снова кивнул, на этот раз слегка нахмурившись.

– Мы об этом не слышали. Но если это правда, наверняка у полиции больше возможностей все выяснить, чем у вас?

Я пропустила его вопрос мимо ушей.

– Это были вы и Джаспер, вы и Доналд или вы и ваш отец?

Впервые молодой Алек утратил отработанные манеры и резко сказал:

– Все мы беспокоимся о Фейбиане Мессенджере, поэтому следим за расследованием убийства его жены. И это дало вам основания думать, что мы причастны к делу об убийстве Дердри?

– Так как все четверо или, по крайней мере, вы с Доналдом Блэкли могли привлечь серьезное внимание прокурора штата к вашим вопросам, а может, и к вашим указаниям, ваш интерес означает больше, чем просто сочувствие Мессенджеру.

– У меня есть информация, что Фейбиан не получает удовольствия от того, что вы встреваете в его дела.

Его тон был одним из тщательно подобранных доводов, но я покачала головой.

– Смерть Дердри не его личное дело. Хотя в наши дни американцы погибают в военных действиях, убийство все же преступление, и ни он, ни даже ваш знаменитый отец не могут объявить это личным делом. Я пытаюсь найти ниточку к тому, с кем Дердри встретилась в ночь гибели. Этот человек мог видеть ее убийцу – не подозревая, конечно, что это тот, кто совершил убийство. Поэтому я беседую с людьми в учреждениях, где она работала добровольцем – «Хоум фри» и «Аркадия-Хаус». Вы член правления «Хоум фри», и надеюсь, можете назвать мне имена тех, кто сотрудничал с ней.

Выпрямившись, Гантнер холодно посмотрел на меня.

– Никоим образом. Это решение Джаспера, и, если я не ошибаюсь, он не считает нужным беспокоить наше правление.

– Но вы ведь можете влиять на решения Джаспера. – Я сохраняла дружелюбный тон. – Уверена, вы могли бы убедить Джаспера изменить свое решение.

– Когда он просит у меня взнос, я делаю его – это все, что может сделать платежеспособный член правления.

– Такой взнос, например, как предложение «Ламии» принять участие в проекте «Хоум фри» не только по реконструкции. – Эти слова вырвались у меня неожиданно, удивив не только его, но и меня саму.

– Простите, мисс Варшавски, я не такой хороший директор, каким пытаюсь казаться. И должен признаться, не припоминаю, о каком конкретном проекте по реконструкции идет речь.

– Несмотря на то что Фиби Квирк объяснила это вам при встрече вчера утром?

Он улыбнулся:

– Если Фиби сказала вам, что мы обсуждали именно это, то, вероятно, из-за того, что ее корректность помешала ей сделать вам выговор.

Я засмеялась:

– Вы не очень хорошо знаете Фиби, если думаете, что она постеснялась бы.

Алек демонстративно посмотрел на настольные часы.

– Ну тогда и я отвечу вам в духе Фиби: как «Хоум фри» выбирает себе подрядчиков, не имеет к вам никакого отношения. И потом, мисс Варшавски, какая связь ваших вопросов и убийства Дердри Мессенджер, даже допуская, что полицейское расследование это ваше дело, в чем я сомневаюсь.

– Я стараюсь вычислить, почему вы позволили мне войти без приглашения. Это из-за Дердри или из-за «Хоум фри»? Или, может быть, даже из-за «Джей-эй-ди холдингз»? – Я осторожно выбирала вопросы, надеясь, что, если он знал, кто входил в холдинговую компанию, я могла бы заставить его раскрыть это.

Гантнер, несмотря на свою молодость, был весьма опытным игроком в покер и реагировал ровно, не пропуская ударов.

– Конечно, я знаю и о «Хоум фри», и о Дердри Мессенджер. Но я совершенно не сведущ о… какое вы назвали третье имя?

– Оказывается, у вашего отца есть от вас секреты? Я видела письмо, которое он написал Фейбиану по поводу «поправки Боланда», оно лежало в папке, помеченной «Джей-эй-ди холдингз».

Его реакция показала, что он все знал. Гантнер повернулся на своем вертящемся кресле лицом к дымчатому стеклу. Неоновые лампы сделали из его отражения призрак, превратив приятное не худощавое лицо в лицо с впалыми щеками, а рот – в глубокий ножевой разрез на нем. В окне мне было видно, как этот разрез, гигантская косая рана, кривился, когда он говорил.

– Вы проявляете повышенный интерес к делам, которые вас не касаются, мисс Варшавски, даже к нашим экспериментальным полям. Я вынужден спросить вас об истинных мотивах приезда ко мне.

Я снова рассмеялась:

– Вы действительно думаете, что я шпионю на «Пайонир» или на одного из других ваших конкурентов? Вы должны иметь сверхмощную телеустановку на этих полях, чтобы фотографировать каждого, кто появляется поблизости.

– Вы можете иронизировать сколько угодно, но мне хотелось бы, чтобы моя Служба безопасности проверила ваши карманы прежде, чем вы уйдете. Просто на всякий случай.

Он вызвал Барта, моего провожатого с гнусавым голосом, и попросил его пригласить двух женщин из Службы безопасности. Пока мы ждали, я пыталась еще прощупать его по поводу «Хоум фри», убийства Дердри, «Ламии», «Джей-эй-ди холдингз» и «Сенчури бэнк», но он выбрал определенную тактику поведения: я прибыла, чтобы шпионить на кукурузных плантациях его дяди, и мне нужно дать пинка. Несмотря на очевидный провал, я должна была аплодировать его поведению – оно превратилось в отличное прикрытие.

После пяти минут – моих бесцеремонных вопросов и его каменного молчания – вошли две женщины в желто-коричневой форме с нарукавными повязками, на которых красовались выполненные золотым вездесущие эмблемы «Гант эдж». Они отвели меня в пустой кабинет и осмотрели карманы и носки. Я предложила им свой лифчик и трусики, но они запротестовали. Когда я зашнуровала кроссовки, они повели меня вежливо, но решительно, к моему автомобилю и выехали вместе со мной за охранный пост.

Отъехав на небольшое расстояние от поста, я снова остановилась у экспериментального кукурузного поля. Потянувшись за ограждение, вытащила пару стеблей. Несколько минут стояла и демонстративно изучала их, поднимая к закатному апрельскому небу, проверяя на свет и отрывая отдельные листочки. Потом, подняв их повыше, сделала вид, что несу их к себе в автомобиль.

Быть может, Гантнер и беспокоился о своих кукурузных плантациях больше, чем о чем-нибудь другом, но ни один его вертолет не стал меня бомбить. Всю дорогу в Чикаго я пыталась догадаться, почему Гантнер согласился принять меня. Из-за Дердри? Или из-за «Хоум фри»? И что такое «Джей-эй-ди холдингз», почему упоминание об этой компании вызвала такую болезненную реакцию Алека.