Станет ли Кен снова преследовать меня? Я выписала «транс-амом» латинское «U» и продолжила путь на юг. Интересно, парень на самом деле верит, что я встречаюсь с его отцом и, таким образом, представляю угрозу его кредитному фонду, или просто развлекается? Вероятнее всего, ему некуда сейчас девать время. А может, захотелось погеройствовать, доказав детективу средних лет, что он может выследить и перехитрить его.

Съехав с Сорок седьмого шоссе, я проехала светофор на Лейк-Парк и снова развернулась. Впереди меня двигались два автомобиля, один даже слегка притормозил, но «спайдера» не было видно. Я подъехала к особняку Фейбиана и позвонила.

Дверь открыла экономка, она вспомнила меня и впустила. Видимо, полиции не удалось убедить ее, что я проникла в дом обманным путем. Я вновь достала свою карточку, но она не взглянула на нее, а, сказав: «О, полиция», оставила меня в холле. Через несколько минут экономка вернулась с приглашением следовать за ней. Она проводила меня в библиотеку, расположенную по другую сторону широкой лестничной площадки. Эта комната вполне соответствовала профессорской должности Фейбиана – книжные полки вишневого дерева тянулись по трем стенам, черные кожаные кресла были задвинуты в ниши, а старинный двухтумбовый письменный стол был водружен на в меру потертый восточный ковер. Комната показалась мне мрачной, но, может быть, если мой доход когда-нибудь выражался бы шестизначным числом, я изменила бы свой взгляд.

Я приподняла край одной из малиновых портьер. Средние окна выходили во внутренний двор. Всматриваясь в темноту, я пыталась определить размеры владений Мессенджера, но могла различить только хорошо оборудованную игровую площадку, такую же большую, как в «Аркадия-Хаус» для всех ее детей.

Опустив портьеру, я вновь окинула взглядом комнату. Мое внимание привлек стол Фейбиана. Он заявил, что в субботу утром готовился к лекции. Я не поверила Терри, что он проверил алиби Фейбиана. Несомненно, у профессора должен быть ежедневник, или расписание лекций, или что-нибудь в этом роде. Я стала рыться в его бумагах. Не найдя ничего интересного, уже закрывала ящик, как вдруг мне в глаза бросилось имя сенатора Гантнера: написанное им письмо было засунуто в папку с наклейкой «Джей-эй-ди холдингз». Я начала читать его, но услышала за дверью шаги Фейбиана. Чувствуя себя как сто придурков, сунула письмо в карман джинсов и осторожно закрыла ящик.

Фейбиан выглядел таким больным, что, наверное, не обратил бы внимания на мою возню в ящике даже в его присутствии. Он кутался во фланелевый халат, его лицо было желтого цвета, и шел он, едва волоча ноги. Трудно было поверить, что это тот самый человек, который два дня назад скандалил у моей квартиры, обвиняя в похищении его дочери.

– О, это ты, Варшавски. Они предупреждали меня, но Карин сказала мне, что здесь полиция.

Я моргнула, проглотив приветствие.

– Кто предупреждал тебя? Полицейские?

Фейбиан стоял рядом с одним из кожаных кресел, рассеянно глядя вокруг, будто он, а не я был посторонним в этой комнате.

– Это не имеет значения. Я знаю, ты пришла сказать мне, что Эмили убила свою мать? Я и без тебя понял это.

– Ах вот как ты хочешь! Делаешь из Эмили козла отпущения: сначала она поддельная мать для твоих детей, теперь поддельная убийца твоей жены.

– Моя семейная жизнь тебя не касается. – Фейбиан старался говорить с присущим ему высокомерием, но слова превращались в невыразительное бормотание. – Приходила полиция и нашла в комнате Эмили мою биту с автографом Нелли Фокса. Ею, очевидно, она и убила мать.

– Не может быть, чтобы ты верил этому. Во всяком случае, на ней должны быть стерты отпечатки. Они не сказали тебе об этом?

Я без приглашения села в одно из мягких кресел; Фейбиан, спотыкаясь, прошел в комнату и тоже сел, но не за свой стол, а в одно из кресел с прямой спинкой возле двери. Он плотнее завернулся в свой халат, как будто это могло защитить его от меня.

– Не все отпечатки, Варшавски, – на бите остались отпечатки Эмили.

Я вздохнула.

– Видимо, такая версия кого-то устраивает. Но отвлечемся пока от отпечатков пальцев. Почему девочка хотела убить мать?

Фейбиан улыбнулся с проблеском своего обычного самодовольства.

– По этому поводу я проконсультировался с психиатром, Варшавски. Вполне вероятно, если она убила Дердри, то захочет, чтобы ее поймали. Девочки-подростки проходят такой период: соперничество с матерями за отцовскую любовь. Возможно, Эмили подумала, что, убрав с дороги мать, она могла занять ее место, естественно, потом ее охватило чувство вины, и она предприняла шаги, чтобы обеспечить свой арест.

– Фейбиан, откуда ты выкопал этого дряхлого фрейдиста? Эти сексуальные идеи давно устарели. Во всяком случае, Эмили уже взяла на себя большую долю работы своей матери. Она могла быть недовольна этим, но ей, уверяю, не нужно было убивать мать, чтобы вытеснить ее.

– Что ты имеешь в виду? Ты способна говорить только гадости, Варшавски. – Несмотря на горячность его слов, Фейбиан казался вконец обессилевшим человеком.

– Эмили присматривала за вашими младшими детьми. Она, казалось, была главным ответственным лицом в семье на торжественном обеде. Дердри была слишком пьяна, а ты слишком занят чисткой перышек перед своими гостями. Но вопрос о твоем алиби еще не решен. Ты был очень жесток с девочкой в прошлый уик-энд, когда требовал, чтобы она подтвердила, что ты был дома всю ночь. Как она могла это знать, если ее не было здесь?

– О! О, я понимаю. Это хороший вопрос. – Фейбиан снова завернулся в халат и пожевал губами.

– Возможно, вас обоих не было, – предположила я, представляя мышку между двумя котами. – Может, вы вместе отправились убить Дердри и договорились, как лучше обеспечить друг другу алиби.

– Я же ясно сказал, что все время был дома в ту ночь. Я не выходил.

– А Эмили?

– Не знаю. Думаю, тоже, но она могла уйти уже после того, как я пошел спать. Хотя утром Эмили была здесь: она одела и накормила детей.

– Как она выглядела в то утро?

– Выглядела? Что ты имеешь в виду? – Фейбиан зажмурился, как будто я попросила его объяснить принципы общей теории относительности.

– Все было как обычно? Или она действовала как девочка, которая ночью убила мать?

– О! – Фейбиан снова пожевал губу. – В то утро мы с ней не общались: я был здесь, но готовился к лекции. Кажется, я позвал ее, когда услышал, что она идет в кухню.

– Что, по-твоему, ты мог сказать ей? – Я чувствовала себя так, словно вела лодку через пороги.

– Вероятно, я поинтересовался, выпил ли Джошуа свое молоко. Что-нибудь такое. Она могла быть слишком мягкой, когда следила за мальчиком, как в случае с не выученной поэмой для Мэнфреда. Да, это перешло все границы. Помнится, я сказал ей, чтобы она не уходила, пока не придет миссис Слива, потому что мы должны были знать, что кто-то остался с Натаном.

– Этим «кто-то» не мог быть ты?

– А я, кажется, Варшавски, уже говорил тебе, что готовился к лекции. – В его голосе снова промелькнуло высокомерие. Вся жизнь в этой семье была устроена так, чтобы у отца-короля не было никаких проблем.

– Ты, наверное, был страшно возмущен тем, что Дердри не ночевала дома. Или для тебя это уже не было ЧП?

Он вспыхнул.

– На что ты намекаешь? Что у нее был любовник? Дердри была преданной, любящей женой. Я не желаю осквернять память о ней.

Мне припомнилась сцена в спальне хозяина после приема. Хотелось бы прочитать его мысли: как он примирял свою грубость с идеалом любящего преданного супруга?

– Как я понимаю, ты не расстроился, когда Дердри не пришла домой в пятницу? Вы с Эмили говорили об этом?

– Я пришел домой с работы и спросил у Эмили, где мать. Она ответила, что Дердри ушла и оставила записку, в которой говорилось, что не вернется к ужину и что нам осталась лососина. Должен сказать, это было эгоистично с ее стороны, но теперь все не существенно, теперь она мертва.

– А в субботу утром? – прощупывала я. – О чем вы с Эмили говорили тогда?

– Я уже дважды сказал тебе, Варшавски! – закричал Фейбиан. – Мы не разговаривали.

– Этот симпозиум… У тебя есть какой-нибудь рекламный проспект? Или полиция изъяла его?

– Ты хочешь сказать, что не было никакого симпозиума и все это я напридумывал, чтобы обеспечить себе алиби? Я возмущен этим больше, чем остальной твоей мерзкой клеветой.

Фейбиан резко выпрямился, и халат распахнулся у него на груди. Он тут же заметил, что выставляет напоказ бледное безволосое тело, и плотно запахнул халат, снова съежившись в кресле.

– Значит, ты был на своем симпозиуме, когда пришла полиция с сообщением о смерти Дердри. Бедная девочка, должно быть, она первая узнала эту страшную новость.

– Нет, если это она убила Дердри. – пробормотал Фейбиан из глубины кресла.

Я ломала голову, как выудить из него правду.

– Я всерьез беспокоюсь об Эмили, Фейбиан. Куда она могла уйти?

Он пошевелил губами, будто про себя репетировал ответ, но ничего не сказал.

– Если у тебя есть какие-нибудь идеи, которыми ты не хочешь делиться с полицией, я была бы рада проверить их. Безвозмездно и без обнародования. Есть у тебя коллега, или священник, или кто-то еще, к кому Эмили могла бы убежать, а ты не хотел бы, чтобы об этом знали посторонние люди?

– Она убежала к тебе, Варшавски. Этот сыщик, с которым ты так дружна, – Финчли, кажется? – сказал, что ее видели возле здания твоего офиса. Нужно иметь дьявольские нервы, Варшавски, чтобы прийти сюда расспрашивать о ней. Я серьезно подумываю выдвинуть против тебя обвинение в ее развращении. Если бы не твои речи, ее мать сегодня была бы жива, и мне не пришлось бы пережить этот ад. Не говори мне, что ты не заманивала Дердри в свой офис – что ей там было делать? А потом подбивала Эмили сбежать к тебе. У меня есть все основания подать на тебя в суд.

– И сделаешь из себя посмешище, и Алек Гантнер никогда не назначит тебя на федеральную должность.

– Благодаря тебе и Дердри этого, вероятно, никогда не произойдет. Уходи, Варшавски. Я встал с постели, чтобы встретиться с тобой, но с меня довольно. Иди домой.

Желтолицый, с остекленевшими глазами, Фейбиан выглядел таким больным, что я невольно почувствовала к нему жалость.

– Тебе следует показаться врачу, Фейбиан; ты, быть может, почувствуешь себя лучше, если пройдешь соответствующий курс лечения.

«Например, литий или торазин», – подумала я.