Холодные коридоры средней школы казались видениями из сна. В свое время я ходила в общественную школу в нескольких кварталах от моего дома. Яркие плакаты на грязно-желтых стенах, высокие потолки, цветочницы и кормушки для птиц, которые я заметила через открытые двери, создавали искусственную жизнерадостность, общую для всех учебных заведений. Я не почувствовала ностальгии, только слабое замешательство от того, что такое место всегда кажется знакомым, особенно приветственные лозунги.

Классная комната миссис Коттингхем, которую я нашла после нескольких неправильных поворотов, выходила окнами в унылый двор. Летом он, возможно, был приятным, но сейчас земля представляла собой массу перемешанной грязи, забросанной сигаретными окурками школьных курильщиков.

Классная комната была заполнена столами и стульями, а не скучными одноместными партами моей юности. Ожидая миссис Коттингхем, я не спеша изучала плакаты на стенах, тоже контрастировавшие с обычными пословицами, памятными мне с детства: «Наши мечты начинаются с наших желаний» (Одре Лорде), «Почитайте красоту оригинальности, цените уединение» (Джозефин Джонсон) и менее серьезное, ни к чему не привязаное: «Элвис Лайвс».

Элис Коттингхем появилась в тот момент, когда я перелистывала оставленную на столе «Антологию поэзии» Нортона. Ее темные с проседью волосы были пострижены ежиком, а морщины-лучики вокруг глаз свидетельствовали о наличии юмора у этой женщины.

– Виктория Варшавски? Я хотела встретиться с вами вопреки запрету Фейбиана Мессенджера. Меня очень заинтересовало, почему Эмили доверяет только вам.

Я пожала ей руку.

– Я видела ее всего дважды. Быть может, это просто потому, что я человек посторонний для их семьи. Или причина в моих объяснениях ей, что она не обязана терпеть оскорбления отца. Вы знаете, что девочка пропала? Я тревожусь о ней и чувствую некоторую ответственность. Возможно, она не убежала бы, не скажи я ей в субботу, что есть места, где девочки вроде нее могут найти убежище.

Миссис Коттингхем удивленно приподняла брови.

– «Девочки вроде нее»? Что вы имеете в виду?

Я рассказала, что Эмили была нянькой собственных братьев, к тому же постоянно испытывала на себе последствия неуравновешенного характера Фейбиана.

Миссис Коттингхем покачала головой.

– Это для меня ново. Эмили очень впечатлительная девочка, в некотором смысле замкнутая… я бы сказала, мечтательная. Многие дети здесь мечтатели, но она более впечатлительная, чем большинство. Она творческая личность, сильно выделяющаяся даже в этой школе, где у нас много одаренных, талантливых подростков. Мне всегда казалось, что отец чересчур оберегает ее, не желая, чтобы дочь участвовала в обычной школьной жизни, но он никогда не казался мне жестоким. В наше время кто станет обвинять родителей в излишнем беспокойстве?

Я вспомнила нарочитую пассивность Эмили, когда впервые увидела ее. Конечно, дома ее творческое начало было подавлено.

– Каждому ребенку кажется, что происходящее в его доме нормально, – сказала я. – Если у нее нет друзей, она могла и не знать, какие бывают отношения между домашними. Она, возможно, недопонимала многое, но я видела, как ведет себя Фейбиан. Поверьте мне, это страшный человек.

– Разве? Вот уж никогда бы не подумала… Вероятно, он. домашний диктатор. Но мы видим достаточно примеров: родители получают значительную власть и привыкают к почтительному отношению.

Лучики у глаз миссис Коттингхем стали глубже, похоже, что-то забавное пришло ей на ум, но она промолчала.

Я с горечью поджала губы. Фейбиану удавалось производить на людей впечатление умного и обаятельного человека. Вчера страдания отца, потерявшего дочь, растрогали даже такого проницательного полицейского, как Терри Финчли. Что уж говорить о школьной учительнице. Если бы на прошлой неделе я не вернулась за своим пальто и не увидела его поступка, разве я поверила бы, что он мог быть жестоким? Вместо попытки убедить Коттингхем в садистских наклонностях Фейбиана, я спросила, что, по ее мнению, вызвало внезапное бегство Эмили.

– Девочка прервала чтение своего стихотворения. Домашнее задание на понедельник было – написать стихотворение. Я заставляю ребят вытягивать соломинки, кому читать, так как есть нахалы, которые все время хотят быть на виду, а другие так застенчивы, что никогда сами не вызываются. Эмили была четвертой, она прочитала несколько строк и вдруг расплакалась. Вскоре у нее началась настоящая истерика, и я вынуждена была вывести ее из класса.

– Поэма о матери?

Миссис Коттингхем скривилась.

– Надеюсь, нет – это был на удивление мрачный отрывок.

– Вы помните его? – Я заволновалась от неожиданной возможности найти прямой путь к образу мыслей Эмили.

– Поэма у меня. Эмили оставила ее на столе, когда мы пошли в комнату медсестры.

Стол миссис Коттингхем был завален кипами бумаг. Учительница поискала в одной из стопок и вытащила листок бумаги. Поглядев в него, она еще сильнее нахмурилась.

– Определенно, что-то происходит в ее жизни. Дети обычно выбирают стандартные темы – великолепие природы, боль расизма, словом, то, что на поверхности.

Я взяла у нее листок.

МЫШКА МЕЖДУ ДВУМЯ КОТАМИ

Стихотворение Эмили Мессенджер

Я была поражена. Неприглядная действительность в доме Мессенджеров трансформировалась в гротескную жизнь в стихотворении. Кроме того, я была удивлена правильному обращению с языком. Трудно себе представить, что Эмили, внешне такая безучастная, могла написать столь пронзительные строки.

– Как вы думаете, когда она это написала? – спросила я миссис Коттингхем. – Вы сказали, что это было домашнее задание на понедельник. Значит, она написала стихотворение во время уик-энда? После смерти матери?

Миссис Коттингхем, обдумывая ответ, поджала губы.

– Я дала это задание две недели назад. Мы занимались разбором особенностей жанра поэзии в течение нескольких уроков. Учащиеся обычно до последней минуты тянут выполнение заданий, и поэтому, вполне возможно, Эмили писала стихотворение во время уик-энда. Однако, если она знала, что ее мать мертва… И вообще, как она могла иметь… душевные силы писать что-либо. Думаю, что Эмили все-таки выполнила задание досрочно. Но тогда зачем читала его на уроке?

– Возможно, Эмили отождествляет себя с мышкой, а может, она так представляет свою мать, а себя – как виновное во всем чудовище. Мне бы хотелось взять поэму с собой.

Миссис Коттингхем решительно покачала головой.

– Нет, это личные бумаги учащихся. Вы не знаете.

– Я не знаю, где она. Чем больше времени уйдет на ее поиски, тем меньше шансов найти ее здоровой или вообще живой. И она взяла с собой малолетних братьев. Все это может помочь мне больше узнать об Эмили, чтобы вычислить, куда она могла уйти.

– Полиция ищет.

– И я от души желаю им всяческих успехов, – оборвала я учительницу. – Но они не изучают Эмили. Они заняты ситуацией. Фейбиан влияет на расследование, привлекая прокурора штата.

– А у вас особые приемы?

– Извините, я думала, вы знаете: я частный детектив. – Я ведь сказала ей об этом вчера вечером по телефону или же была так ошеломлена событиями, что не могла даже нормально представиться?

В конце концов миссис Коттингхем с большой неохотой разрешила мне сделать копию с «документа» – так она назвала стихотворение. Она стояла в офисе рядом со мной, пока я снимала копию на ксероксе. Я даже бросила десять центов в лоток – плата, взимаемая за использование множительной техники в личных целях.

– Пожалуйста, позвоните мне, если у вас появится какая-нибудь идея насчет Эмили или узнаете что-нибудь такое, что могло бы подсказать мне, куда она пошла, – попросила я миссис Коттингхем, когда она провожала меня к двери.

Учительница пообещала, но по выражению ее лица мне стало ясно, что она не испытывает большого доверия к моим разыскным способностям. Словно чтобы подтвердить ее мнение, по дороге домой я остановилась у дома Мессенджера. Экономка приоткрыла дверь.

– Известий нет. – Из-за сильного акцента ее почти невозможно было понять.

– Я детектив, – произнесла я медленно. – Мистер Мессенджер дома?

– Известий нет, – упрямо повторила экономка и попыталась захлопнуть дверь.

Засунув в щель носок ботинка, я лихорадочно извлекла из памяти несколько польских слов, которым выучилась у бабушки по отцовской линии. Среди них, конечно, не было «частного детектива», но, так как отец был полицейским, я слышала, как она упоминала слово «полиция». Воспользовавшись неосведомленностью экономки, я вытащила свой бумажник и показала ей копию моей лицензии детектива, решив, что она примет его за удостоверение полиции.

Женщина мрачно посмотрела на нее, сказала «полиция» и открыла дверь. Когда я вновь спросила ее про Фейбиана, она ответила по-польски. Разочарованная моим смущенным видом, бросила:

– Нет дома, – и повернулась ко мне спиной.

Чувствуя вину за то, что выдала себя за сотрудника полиции, за нарушение прав Эмили на тайну, я взбежала по лестнице в ее спальню. Кто-то здесь уже основательно порылся. И в предыдущий мой визит в комнате не наблюдалось большого порядка, но сегодня ящики комода были выдвинуты, из них свисали свитера, нижнее белье, повсюду на полу валялись книги и тетради. Вряд ли Финчли или Нили так неаккуратно провели обыск. Скорее, Фейбиан вымещал свою ярость, или Эмили разыскивала что-то очень важное, прежде чем убежать из дома.

Я подобрала с пола тетради и стала листать их. Это были школьные работы – сочинения, геометрические задачи, классные заметки. Сочинения выражали то, что миссис Коттингхем называла «стандартными темами» – острая тоска по любви и смерти, которая терзает всех в юности.

Я надеялась найти еще стихи или дневник, но не обнаружила ничего сугубо личного. Только на полях одной из тетрадей, среди грубо нацарапанных бессмысленных закорючек, были случайные замечания: «Почему, о, почему?» – и заклинание к молчанию на английском и французском. Сам почерк был таким мелким, как будто писавший старался стереть свое присутствие с бумаги.

Среди разбросанных бумаг валялась любительская фотография Эмили с братьями. Она качала Натана, держа за руку Джошуа. Снимок, вероятно, относился к прошлому лету: на ней была та же грязно-желтая блузка, в которой я видела ее в субботу, но поверх шорт. Оба, и она, и Джошуа, смотрели в камеру с болезненной серьезностью. Я положила фотографию в свою записную книжку и продолжила поиски.

Я заинтересовалась одним письмом, написанным округлым почерком, которому учили в тридцатых годах, бабушка благодарила Эмили за открытку и описывала наступление весны в Дю-Коин, в центре Иллинойса. Ее кот ловил воробьев в саду вместо мышей в кухне. Студенты колледжа ожили с наступлением теплой погоды. Бабушка надеялась, что внучка ведет себя хорошо и использует все возможности для собственного образования. Я переписала адрес; может, тот, кто представляет себя мышкой, обратился к бабушке, у которой живет собственный кровожадный кот?

Я открыла шкаф Эмили. Сегодня девочки носят что угодно, начиная с легинсов и комбинезонов и кончая рваными джинсами и бабушкиными платьями. У девочек, чьи отцы зарабатывают как Фейбиан, шкафы переполнены плюшевыми медвежатами и нарядным тряпьем. В стенном шкафу Эмили висело розовое шерстяное платье, в котором она была на вечере в честь Мэнфреда, несколько других старых платьев Дердри и две плиссированные юбки, какие были в моде, когда я еще училась в средней школе. Я закрыла дверцу, смущенная, что заглянула в эту заброшенную страну.

Расстроившись, я уже не могла разбирать содержимое шкафа, даже в надежде найти дневник. Заправила внутрь свисавшие хлопчатобумажные шорты и решительно задвинула ящики.

Наугад я подняла несколько книг. Старые проверенные «Интриги Шарлотты» и Лаура Инголс Уилдер соседствовали с Мэрион Зиммер Брэдли и Урсулой Ле Гуин. Выбор мечтательного ребенка, или, может, Эмили находила отдохновение в этих книгах от причиняющего ей боль мира. Я записала несколько заглавий рядом с адресом бабушки и задумалась, для чего они могли бы мне понадобиться.

Потом случайно заметила, что в углу за батареей валяется толстая книга. Изловчившись, я вытащила ее оттуда. Это была копия «Истории англоязычных народов» Черчилля. На пыльной обложке рукой Фейбиана была сделана надпись: «Эмили, Альфа и Омега. С днем рождения. Люблю, отец». Альфа и Омега? Это была странная надпись для дочери, однако меня удивил сам факт внимания Фейбиана к Эмили. Хотя я уже видела его неожиданную мягкость к девочке, когда покидала этот дом в субботу.

За батареей лежало что-то еще. Не справившись с любопытством, я просунула руку и вытащила то, что оказалось бейсбольной битой, подписанной Нелли Фоксом. Я видела ее мимоходом вечером в прошлую среду в холле – в стойке для зонтов. Головка биты была покрыта засохшим кровавым месивом. Некоторое время я в тупом оцепенении смотрела на нее, сразу поняв, что это такое, потом засунула ее обратно за батарею и выбежала из дома.