Мне снился сон: я слышала, как рыдает Эмили, я последовала за ней по изысканно украшенной лестнице. Вначале вычурные настенные плошки давали мне возможность хорошо видеть спуск. Моя левая рука скользила по выпуклым цветам на красных обоях, а ноги утопали в ворсе ковра. Когда я оказалась на лестничной площадке, свет внезапно погас, и мне пришлось продолжать путь в темноте. Обои под моей рукой превратились в камень, лестница сузилась, и ковер исчез. Плач Эмили продолжал призывать меня, но я никак не могла добраться до низа. У меня закружилась голова, я споткнулась, и лестница рухнула. Мне казалось, что я падала несколько часов, пока не приземлилась на какую-то кучу возле комнаты, в которой плакала девочка. Я поднялась на ноги и толкнула дверь.

Передо мной стояла Лотти Хершел.

– Не трогай ее, – сказала она, – ты только причинишь ей боль.

От ее гневных слов я проснулась, словно кто-то толкнул меня. Я еще долго лежала, наблюдая, как серый свет образует на потолке призрачные узоры. В одном из углов комнаты дохлый паук на клочке паутины качался в потоке воздуха, который поднимался от неплотно закрытых окон.

Через четыре месяца мне исполнится сорок. Двадцать лет назад я мечтала о славе и самопожертвовании, теперь все казалось призрачным и нереальным, как клочок серого шелка, выпущенного пауком в предсмертной судороге. Зачем я старалась поставить заплаты на «Палтиней», если все вокруг меня рассыплется через несколько недель? Кажется, в этом заключается моя суть: тратить огромную энергию на залатывание жизней или дел, которые уже никогда не смогут стать целыми. И каждый раз остаются большие дыры.

Вот передо мной шифоньер из твердого орехового дерева, как сказал сопровождавший меня друг, эксперт по таким вопросам; он был куплен на блошином рынке с искренним намерением зачистить и отделать его. Спустя пять лет потрескавшаяся на нем коричневая краска стала частью привычной декорации моей жизни.

Я натянула простыню на голову, отгораживаясь от паука и шифоньера. Когда зазвонил телефон, я откинула ее, надеясь, что звонки прекратятся. Но мне все-таки пришлось вытащить руку из-под простыни и взять трубку.

– Доброе утро, красавица. Как поживают богатые и знаменитые?

Это был Конрад Роулингс, который в последнее время работал в ночной смене. Я села, немного оживившись.

– Я так устала от них, что еще не встала. Каков твой улов за прошедшую ночь?

– Шесть огнестрельных ранений, одно смертельное, поножовщина, убийство с побегом; парень протащил тело полдороги по Вестерн-авеню, прежде чем избавиться от него, и младенец в мусорном контейнере. Мне досталось убийство с побегом и одно из ранений. А ты говоришь, ты устала. Расскажи лучше, как юристы высшего ранга проводят время.

– Да… мужчины взбудоражили Дердри и детей, женщины не в меру напились и безобразничали, в общем, ерунда. – Я тщетно пыталась скрыть хрипоту в голосе.

– Э, мисс Виктория, не принимай это близко к сердцу. Хочешь, я приеду?

Это было соблазнительно, я посмотрела на часы: было уже больше десяти, а первая встреча у меня назначена на одиннадцать. Мне надоело подстегивать себя, но старая этика «синих воротничков» не оставила меня в покое. Как-то раз, когда мне было лет восемь, у меня в школе возникли неприятности, и я не могла показаться там на следующий день. Со слезами я заявила, что у меня болит живот. Мой добросердечный папочка хотел уложить меня в постель с книгой и плюшевым медвежонком, но Габриэлла силком одела меня и на своем плохом английском сказала мне, что только трусы убегают от трудностей, особенно от тех, которые создали сами. Однако к концу дня она поджидала меня на школьном дворе с пакетом меренги, вознаградив таким образом мою храбрость.

Я свесила ноги с кровати.

– О, конечно, хочу. Когда ты вернешься к человеческому расписанию? На следующей неделе?

– Во вторник. Задержи эту превосходную мысль и не давай банкирам и болтунам-адвокатам соблазнить себя. Я ненавидел бы свою жизнь в Джолиет, если бы не ты… Моя мама никогда не простит меня.

– Если у тебя неприятности из-за меня, считай, что меня нет, и ни о чем не беспокойся, – сказала я сухо. Мать Конрада, вероятно, будет ненавидеть любую женщину, которую он выберет, а то, что я белая, только подливает масла в огонь.

Он мягко усмехнулся:

– Ну перестань. Ты помнишь, что в субботу у Камиллы день рождения? Подумай, ты сможешь организовать его?

– О чем речь? Я ни за что не пропущу его. Ведь я сейчас работаю для нее – пытаюсь докопаться, почему Ленарски из муниципалитета отказал «Ламии» в разрешении на строительство.

– У тебя есть время на такую чепуху, мисс Виктория? Ты, случайно, взялась за это не из-за меня? И если это так, я позвоню Зу-Зу и попрошу ее прекратить эту работу.

Зу-Зу было ласковым прозвищем Камиллы.

– Нет. Просто я чувствую угрызения совести.

– Не говори так мрачно, детка. Если работа идет плохо, пора сделать небольшой перерыв. Ты смогла бы уехать на несколько дней?

– Мои финансы в плачевном состоянии. Конечно, я могла бы продать свою машину и купить что-нибудь подешевле, это сэкономило бы мне сотен пять в месяц. Или продать все и отправиться в Тоскану. Я знаю некоторых, кто, поступив таким образом, путешествовали по Италии и Франции, пока не заканчивались деньги, а потом возвращались в Чикаго и начинали искать работу.

– Черт побери! – воскликнул Конрад в восхищении. – Как у людей хватает духа так поступать? Возможно, если бы ты росла как я, зарабатывая деньги для семьи с момента появления на свет, ты бы никогда не могла жить как полевой цветок.

– Может быть, и так, – согласилась я. – Мне нужно пойти договориться о собаке.

– Я позвоню тебе вечером, девочка. Уверен, ты и не заметишь, как пролетит день. Ты слышишь?

На этом мы закончили разговор, беседа не очень воодушевила меня, но этого было достаточно, чтобы впрячься в свои обычные дела: встреча с клиентом, исследование в «Каунти билдинг», посещение «Чикаго тайтл», встреча с приятелем в «Мотор виклз», – и так изо дня в день.

В три я вернулась в «Палтиней», чтобы сделать несколько телефонных звонков и ввести в компьютер добытые за день сведения. Прежде чем подняться к себе на четвертый этаж, я на всякий случай проверила подвал. Там не было никаких признаков Теймар Хаукингс или ее детей, но, поднявшись в свой офис и включив автоответчик, я была очень удивлена: в мое отсутствие звонил Кивин Уайтинг. Я тотчас позвонила ему, и вовремя: он собирался уходить на весь день.

Один из патрульных полицейских на Луп заметил семью, соответствующую моему описанию; они клянчили деньги на углу у кафе. Когда он подошел поговорить с ними, они стремительно удрали в «Палтиней». Он последовал за ними, но они скрылись где-то наверху. Полицейский поднялся было на второй этаж, но потом решил, что не имеет права самостоятельно обыскивать помещение.

– Дайте нам знать, если заметите их, хорошо, Вик? Мы не можем позволить семье блуждать по готовящемуся к сносу зданию.

– Хорошо, Кивин, спасибо.

Пока ему самому не нужно было идти ловить их, он был готов изображать по телефону заботливого, знающего свое дело полицейского.

Я подумала, а не предпринять ли мне собственный тщательный осмотр дома. Откровенно говоря, энтузиазма у меня было не больше, чем у Кивина. Я оставила для Лотти сообщение о том, что семейка снова всплыла на поверхность, и включила компьютер, чтобы взглянуть на каталог моих файлов особо важных дел. У меня была небольшая база данных, которая показывала исследование по этапам, последние и наиболее полезные данные были снабжены датой и пометкой «Полностью проверено». В последнее время такая пометка появлялась нечасто.

Я открыла файл для «Ламии», женского производственного предприятия Камиллы. Решенных вопросов было мало: я получила список директоров «Сенчури бэнк» и поговорила с Сайрусом Лавалем из «Сити-Холл». Я позвонила Сайрусу в офис и, когда он подошел к телефону, спросила хриплым шепотом:

– Нашел что-нибудь по проекту «Ламия»?

– Кто это? Что вам нужно?

– Я не могу назвать свое имя по телефону, но тебя ждут неприятности. Твои боссы могут узнать, что ты собирал фотографии любимых президентов, не делясь с ними, а ты знаешь, как они относятся к подобным штучкам.

– Вам лучше назвать свое имя, или я позвоню в Службу безопасности.

– И что скажешь им? – спросила я своим обычным голосом. – Что я должна увеличить тебе чек?

– А, это ты, Варшавски. Ты не так остроумна, как думаешь.

– Тогда, наверное, мне не стоит пробоваться для «Лэттермэн-шоу». Разузнал что-нибудь о «Ламии»?

– Не понимаю, о чем ты говоришь.

Я посмотрела на голубей, пристроившихся на моем подоконнике: один чистил себя от блошек, другие сжались в комочки от холода. Сайрус, должно быть, боялся быть одураченным.

– Когда ты будешь один? Я перезвоню тебе.

– Меня здесь не будет.

– Сайрус, в чем дело?

– Дело в том, – быстро прошипел он, – что ты спрашиваешь о людях, которые не хотят, чтобы о них говорили.

Я представила, как он сжался у телефона, словно голуби на подоконнике, желая стать неслышимым и невидимым для своих коллег.

– Итак, вчера ты обманом вытянул у меня деньги. Кто-то предложил тебе больше, чтобы ты вообще не разговаривал со мной. Ловко! Я не стану устраивать аукцион на твои сведения, Сайрус.

– Я верну тебе деньги. Это не такой уж большой убыток. – И он положил трубку, прежде чем я успела что-нибудь добавить.

Великолепно. Что-то в проекте «Ламия» было слишком горячим для прикосновения. Я поняла, что расследование будет трудным делом еще в ту минуту, когда Фиби начала его обсуждение во вторник. Дрожащей рукой я стала набирать номер ее офиса.

Ответив на звонок, секретарша радостно сообщила, что Фиби на совещании. Я стала настаивать, чтобы ее пригласили к телефону, потому что дело не терпит отлагательства. Я по буквам продиктовала свою фамилию, я так делала каждый раз, когда говорила с Джеммой.

Фиби подошла к телефону; чувствовалось, что она несколько раздражена.

– В чем дело, Вик? Ты отрываешь меня от действительно важного дела.

– Я думала, та работа, которую ты поручила мне сделать для Камиллы, и женское предприятие были по-настоящему важными, – укоризненно сказала я.

Молчание Фиби тянулось несколько секунд.

– О, это, – как можно беззаботнее сказала Фиби. – Я позвоню тебе. Мы твердо решили вести дела с «Сенчури».

– Великолепно. Что произошло?

– Они объяснили создавшееся положение: они перегружены общественными работами. Но им удалось убедить «Хоум фри» дать «Ламии» возможность попробовать себя в реконструкции одного из приютов для бездомных. Ты хочешь прислать мне счет за то время, что потратила?

– Пока что нет. – Я нарисовала круг на листке блокнота и заполняла его точками. – Мы договорились, что я безвозмездно работаю пятнадцать часов. У тебя осталось еще тринадцать с половиной.

– Тогда я положу их в банк. Спасибо за звонок, Вик.

– Не спеши, Фиби. Моя труба из городской ратуши, которая глотает деньги, как сломанный торговый автомат, испугалась даже произнести вслух название проекта. Теперь ты говоришь мне, словно сообщаешь погоду, что у тебя встреча с «Сенчури». Два дня назад ты сказала, что не знаешь там никого, с кем можно было бы поговорить. Как все быстро изменилось, Фиби. Я позвонила тебе, чтобы посоветоваться по поводу того, что меня втягивают в какие-то странные делишки, а ты сама побуждаешь меня покопать всерьез.

Фиби рассмеялась:

– Ты слишком долго была детективом, Вик, тебе теперь все кажется подозрительным. Днем мне позвонили от Камиллы и сказали, что они собираются проработать новый вариант и с другим источником. Я была слишком занята все время после обеда и не могла позвонить тебе. Не велико дело.

Во время разговора я беспрерывно атаковала заполненный точками круг изломанными линиями в виде молний. Возможно, она права. Возможно, я действительно подавлена окружающим меня безобразием и неадекватно реагирую на происходящее. Гниль умирающего «Палтинея» просочилась в мой мозг, ослабляя меня и превращая в кислятину.

– Хорошо, Фиби. Я увижусь с Камиллой в воскресенье. Думаю, она мне все расскажет.

– Уверена, она рассеет твои сомнения.

На этом разговор закончился, но Фиби выдержала долгую паузу, прежде чем положить трубку. Я почти слышала, как у нее в мозгу крутятся колесики: она должна поговорить с сестрой Конрада раньше меня, чтобы я от Камиллы услышала ту же самую историю.

Я напечатала первую строку в файле «Ламия»: «Сайрус напуган, а Фиби лжет».