Фейбиан так повелительно подозвал меня кивком головы, что у меня возникло искушение проигнорировать его и вернуться на свое место, но молчаливое страдание Эмили заставило меня принять его невежливое приглашение.

– Я не слышал, о чем вы сейчас беседовали с Эмили.

– Ну, по-моему, ты уделял ей столь пристальное внимание, что было бы странно, если бы ты что-нибудь пропустил.

– Да, я слышал, как ты сказала ей, что это твое дело – позаботиться об этой бездомной женщине. Я бы не хотел, чтобы ты сделала это и делом Дердри, у нее и так достаточно всего, чтобы наваливать на нее еще и беспризорников. – Я широко раскрыла глаза при этом нелепом замечании, но прежде, чем смогла дать подобающий ответ, Фейбиан продолжал: – Тебе следует направить дело Джасперу Геккомбу.

– Джаспер Геккомб? – повторила я, как полоумный попугай.

– Глава «Хоум фри», – нетерпеливо добавил Фейбиан.

– Не он ли руководил антивоенным движением в университете, когда мы были студентами?

– Геккомб? – вмешался Блэкли. – Я полагаю, в молодости он был скорее радикалом, но, кажется, отказался от своих взглядов. Управление «Хоум фри» идет весьма успешно.

– Подожди, Доналд, если бы он отказался от своих взглядов, ему пришлось бы оплатить свои долги. – Это был Алек Гантнер. – Вы знакомы с ним, мисс… м-м-м?

– Варшавски, – подсказала я. – Он был старшим, когда я поступила в колледж в шестьдесят пятом. Поэтому я не была с ним близко знакома; и теперь мне не известно, как сложилась его судьба. Когда он пришел в «Хоум фри»?

– Пять лет назад, – громким голосом произнесла Дердри позади меня, тщательно выговаривая каждый слог. – И он выполняет ту работу, которую одобряют Алек и Доналд.

Доналд повернулся на стуле и улыбнулся хозяйке:

– Благодарю, Дердри. Я рад узнать об этом. «Хоум фри» одно из благотворительных вложений «Гейтвэя», и через несколько дней вы убедитесь, что ваша благотворительность процветает.

Откинувшись на спинку стула, я с горечью посмотрела на Дердри. Взбудоражив меня, свою дочь, Гантнера и Блэкли, она с аппетитом приканчивала свой салат и даже оживленно беседовала с Лайной, словно наше раздражение протрезвило ее. Я почувствовала, что мне больше незачем оставаться участником этого дурацкого представления, меня пригласили, видимо, только потому, что Мэнфред специально попросил их об этом. Был короткий момент, когда я могла покрасоваться в сиянии великого человека. Однако моя карьера, безусловно, не зависела от умасливания его, или Фейбиана, или даже сына сенатора Соединенных Штатов.

Я не смогла покинуть комнату, потому что Фейбиан в это время постучал ложечкой по бокалу, привлекая внимание собравшихся.

– Я знаю, многие из вас должны завтра рано встать, чтобы сделать свой рабочий день как можно длиннее, – послышался вежливый смешок, – поэтому я хочу сейчас поблагодарить всех вас за то, что вы пришли. После того как вы попробуете знаменитое суфле «Гранд Мейниер», приготовленное Дердри, вам не захочется выслушивать мою болтовню.

Фейбиан слегка улыбнулся, – превосходный семьянин и хозяин. Как я раньше не догадалась: они могли позволить себе обратиться к фирме, обслуживающей банкеты, но тогда у Фейбиана не было бы случая похвастаться своей женой, которая специально осталась дома, чтобы приготовить это бесподобное суфле.

Затем Фейбиан перешел к чествованию Мэнфреда. Пока он говорил, прислуга разливала по бокалам «Дом Периньон». Очевидно, то, что было сэкономлено на виски, он потратил на шампанское.

– Наше небольшое собрание сегодня – это дань нашему многоуважаемому Мэнфреду и Его Величеству Закону! – захлебывался Фейбиан. – Он учил адвокатов и судей, обвинителей и защитников; среди них были и либералы, и консерваторы, некоторые из нас соперничают друг с другом, но, как сказал Шекспир, мы собрались здесь есть и пить, как друзья, и почтить того, кто, как известно, доводится лучшим другом и нам, и закону.

Мы все встали и просалютовали Мэнфреду шампанским. Я незаметно взглянула на часы: было десять тридцать, но мои надежды сбежать рухнули, так как Фейбиан снова взял слово.

– Другие тоже хотят произнести тост, но прежде что-то хочет сказать самый молодой из присутствующих. Он не юрист, по крайней мере, пока не юрист, но кто знает… Как заметил Дэниел Уэбстер, «на вершине всегда есть место», и после ухода Мэнфреда на вершине, конечно, большая брешь. Джошуа?

Когда маленький мальчик сползал со стула, словари, на которых он восседал, выскользнули из-под него и с грохотом свалились на пол. Те, кто видел, что произошло, снисходительно рассмеялись. Джошуа покраснел, а Эмили закусила губу и помогла брату разобраться с книгами. Потом она развернула свой стул так, чтобы брату было видно ее лицо.

Заложив руки за спину, Джошуа стал декламировать прощальную речь Просперо. Он говорил быстро, тонким нежным голоском:

– «Нематериальное», – четко одними губами произнесла Эмили.

– «Досталось нам в наследство», – снова пришла на помощь сестра.

– Досталось нам в наследство, – повторил малыш, – досталось нам в наследство.

– «Да, все, что досталось нам в наследство, исчезнет», – прошептала Эмили.

Лицо Джошуа напряглось, когда он старательно выговаривал слова.

– Я не могу! – воскликнул мальчик. – Я не помню, я больше не могу!

Джошуа заплакал, а Эмили встала и обняла его, не сводя глаз с отца. Фейбиан улыбался, но было видно, что он раздражен.

– Для такого маленького мальчика уже очень поздно, ему пора спать, а не выступать перед публикой, – услышала я себя. – Думаю, мы все знаем, что он учил стихи. Давайте возьмем его за руки и отведем спать.

Фейбиан в изумлении оглянулся на меня, словно заговорил один из подсвечников, но остальные с радостью приняли мое предложение и зааплодировали мальчику. Он выбежал из комнаты, а Эмили побежала вслед за ним. Я взглянула на Дердри, она откровенно злорадствовала. То ли из-за смущения Фейбиана, то ли дочери… Мне стало противно, и я отвела взгляд.

Остальные поднялись, чтобы внести свои два цента для Мэнфреда. Официанты подали десерт и кофе, и начались тихие частные разговоры.

Элеонор Гузаяк наклонилась ко мне через стол:

– Спасибо вам. Фейбиан любит демонстрировать способности своих детей, да и никто с этим не спорит, но для такого маленького мальчика это тяжелое испытание.

Около одиннадцати, когда я решила, что у меня не будет более подходящего момента, чтобы покинуть это сборище, поднялся Мэнфред с ответной речью. После благодарности Фейбиану и Дердри за великолепный вечер – а почему нет? он ведь не сидел рядом с ними – старик неожиданно сделал мне сюрприз, повторив то, что говорил ранее в гостиной.

– Применение законов очень сильно изменилось с тех пор, как я начал изучать их полвека назад. Похоже, люди получают большее удовлетворение от денег, нежели от справедливости. Если я хоть одного из вас научил бороться за справедливость, я со спокойной совестью ухожу от дел. Сегодня вечером мы слышали отрывки из высокой поэзии. Я тоже хочу напомнить вам слова еще одного деятеля времен Елизаветы, Фрэнсиса Кварлеса. Он написал их почти четыре столетия назад, но они настолько современны, что нельзя не напомнить их: «Пользуйтесь законом и лекарством только в случае необходимости. Те, кто пользуется ими без надобности, обрекают себя на слабость тела и легкость в кошельке. Хорошие лекарства – плохое развлечение и губительная привычка».

Мэнфред сел на свое место в оглушающей тишине. Я встала и быстро подошла к нему.

– Сегодня вас благодарили более выразительно, чем могу это сделать я. Я только хочу, чтобы вы знали, что каждый раз, когда я слышу ваши выступления, вы говорите что-нибудь важное. Спасибо, что сегодня вы сделали это еще раз.

– Благодарю, дорогая Виктория! Теперь у меня будет много времени для встреч с друзьями. Как-нибудь вечером заходите на чашечку кофе, если не будете воевать с хулиганами на Саут-Сайд.

Старик пожал мне руку, а вокруг уже толпились его бывшие студенты. Я сбежала из дома не простившись ни с хозяином, ни с хозяйкой. Когда я круто развернула свой автомобиль, выписав латинское «U» и направилась на север, остальные гости тоже начали расходиться.

Я вспомнила о своем пальто, когда проезжала Маккормик-Плейс, тремя или четырьмя милями севернее Кенвуда. Я решила вернуться за ним сейчас, чтобы не звонить вечером, не договариваться еще об одной встрече и не делиться с Дердри впечатлениями об этом приеме. Поэтому, свернув в узкую улицу слева, выехала на Двадцать третью улицу и повернула на юг.

Сквозь ставни в окнах на фасаде еще пробивался свет. Я попробовала открыть дверь, но ее уже заперли. Я позвонила, подождала около минуты, беспокойно переминаясь с ноги на ногу, позвонила еще раз.

Наконец один из барменов открыл дверь.

– Прием закончился, мисс, все ушли.

– Извините, я забыла свое пальто. Дети отнесли его наверх – я только возьму его и уеду.

Бармен оглядел меня с головы до ног. Очевидно, мое открытое честное лицо убедило его, что я не грабитель и не убийца. Он широко распахнул дверь и махнул рукой в направлении лестницы. Вдруг я поняла, что не представляю, куда идти, когда попаду наверх, я окликнула его, но он уже исчез в задней части дома.

Я остановилась, не желая наугад открывать двери и будить спящих детей. Из комнаты в конце длинного коридора доносились голоса. Внезапно дверь со скрипом приоткрылась, пропуская пучок света и звук. Когда я шла по коридору, из комнаты ясно слышался голос Фейбиана.

– Как ты посмела?! – кричал он. – Так унизить меня перед гостями! Несколько недель назад я объяснил тебе, что мне нужно, и ты согласилась натаскать его. Ты уверяла меня, что он декламирует безупречно. Сколько времени ты готовилась, чтобы выставить меня на посмешище?

Я замерла за дверью. Эмили бормотала в ответ что-то невразумительное.

– Ты тоже участвовала в этом? – Теперь Фейбиан требовал ответа, очевидно, от Дердри, потому что она сказала:

– Нет, я в этом не участвовала. Сегодня днем я спросила Эмили, уверена ли она, что Джошуа сможет выступить перед гостями, и она сказала, что он сможет.

Я была готова отворить дверь. Они отыгрывались на Эмили за то, что не уложили своего ребенка вовремя спать и заставили декламировать перед толпой незнакомцев.

– И для чего ты дразнила Доналда и Алека всей этой чушью о бездомных? Если Варшавски хочет тратить свое время и силы на сточные канавы, вместо того чтобы применить свою юридическую подготовку по прямому назначению, это ее дело. Но с какой стати ты стала подпевать этому?

– И вовсе я не подпеваю. – Дердри пыталась говорить громким размеренным тоном, но ее голос ломался в конце фраз. – Ты, может быть, помнишь, что я работаю вместе с ней в правлении и занимаюсь бездомными. Ты сам хотел, чтобы я занялась благотворительностью вместо настоящей работы. Ты рассчитывал, что это улучшит твой имидж.

Раздался громкий шлепок.

– Я говорю не о «Хоум фри», Дердри, а об этой ерунде, которую ты плела о бездомных семьях, живущих в том здании, где находится офис Варшавски. Зачем ты это вытащила?

– Я «вытащила» это потому, что собираюсь заняться судьбой этой женщины. Я говорила об этом с Вик, и она считает, что я смогла бы ей помочь.

– Ты? – Фейбиан издал неестественный смешок. – Ты не в состоянии даже следить за собственным домом и детьми, а туда же… Не пытайся выскользнуть за дверь, юная леди. Я еще не до конца разобрался с тобой.

Я громко постучала в дверь и распахнула ее. Фейбиан стоял перед погасшим камином лицом к жене и дочери, как старомодный школьный учитель перед провинившимися учениками. Эмили все еще была в своем несуразном розовом платье и комкала его подол. Шея Дердри была повернута, как у кобры, а на ее левой щеке выступил след руки Фейбиана. Они были так заняты своей перепалкой, что, казалось, ничуть не удивились моему появлению. Комната оказалась спальней и была так велика, что в ней умещались и стол, и шезлонг, и при этом еще оставалось место для бальных танцев. Свое пальто я увидела на кровати королевских размеров, стоявшей в дальнем углу комнаты.

– Вы могли бы отпустить Эмили, – сказала я. – Кстати, сколько ей лет?

Дердри стала рядом с Фейбианом. Они перестали злобно глядеть друг на друга, и теперь оба с ненавистью смотрели на меня.

– В чем дело, Варшавски? Тебе мало мужчин, которые платят тебе за то, чтобы ты подглядывала за их женами в замочные скважины? – брызгал слюной Фейбиан.

– Возьми себя в руки, Фейбиан! А здесь я, возможно, потому, что приняла слова Мэнфреда близко к сердцу и хочу сделать немного pro bono[1]. Я провела в вашем доме отвратительный вечер с пьяной Дердри и тобой, чистящим перья, словно петух на навозной куче. Вы превратили свою дочь в няньку и даже не задумываетесь об абсурдности обвинений, предъявляемых к ней.

– Я не помню, чтобы просил тебя остаться. – Фейбиан старался говорить высокомерно. – Если мы столь отвратительны, зачем ты осталась?

Я прошла к кровати и взяла свое пальто.

– Мне очень хотелось бы уйти отсюда, но меня беспокоит, что вы сделаете с Эмили, после того как я уберусь.

– Не беспокойся об Эмили, – сказала Дердри, – она любимица своего папочки, с ней не приключится ничего плохого.

Эмили плакала, стараясь делать это тихо, но при словах Дердри у нее вырвалось мучительное рыдание, и она закричала:

– Я ненавижу вас! Я ненавижу вас обоих! Почему вы не оставите меня одну!

Она выбежала из комнаты, хлопнув дверью.

– Спасибо, Варшавски, – произнес Фейбиан саркастически, – спасибо за то, что расстроила мою дочь и испортила вечер в честь Мэнфреда. Почему бы тебе теперь не пойти домой?

У меня голова шла кругом.

– Да, я уйду. Дердри, нам с тобой нужно поговорить. Завтра, когда твоя голова прояснится.

– Моя голова абсолютно ясная, спасибо, – начала было она, но я больше не могла видеть никого из них и вышла вслед за Эмили, с силой захлопнув за собой дверь.

Оказавшись снова в коридоре, я старалась угадать, в какой комнате могла спрятаться Эмили. Ни в одной из них не было света, и я, прислушиваясь, останавливалась у каждой замочной скважины, пока за одной из них не услышала сдавленные рыдания. Я тихонько постучала.

– Это Вик Варшавски. Можно войти?

Эмили не ответила, и я, открыв дверь, прошла через темную комнату к кровати. Она, не раздеваясь, растянулась на покрывале, с усилием сдерживая рыдания.

– Успокойся, девочка. Ты навредишь себе, если будешь так себя вести.

– Ну и пусть, – прошептала она. – Я бы хотела убить себя.

Я стала на колени рядом с кроватью и обняла вздрагивающие плечи.

– Не думаю, что слезами ты можешь добиться смерти, но сможешь выплакать себе глаза… Кроме шуток, сколько тебе лет?

– Четыр… надцать.

– Слишком юная, чтобы делать то, что ты делаешь. А сколько твоим братьям?

– Джошуа шесть, а Натану два.

Отвечая на простые вопросы, девочка успокаивалась. Я продолжала ласково поглаживать ее плечо, раздумывая тем временем, чем бы ей помочь. Мне вспомнились слова Лотти, что, когда я вмешиваюсь в жизнь других людей, кто-то всегда становится несчастным. Кто знает, возможно, Лотти и права, поэтому я не стала ничего советовать Эмили.

– Через несколько лет ты сможешь уехать в колледж. Я знаю, в твоем возрасте кажется, что восемнадцать еще очень не скоро, но ты можешь надеяться на это. – На самом деле это было совсем не то, что я хотела бы ей сказать. Но продолжила: – Твои родители очень неуравновешенные люди, знаешь, они, кажется, помешались на мне. Когда в следующий раз с тобой обойдутся плохо, помни, что проблема вовсе не в тебе.

– Как вы можете знать это? – сердито сказала она в покрывало. – Вы прежде никогда меня не видели.

– Да, но я знаю твоих родителей на протяжении двадцати лет. Весь вечер я наблюдала за вами – за вами троими. Ты вела себя как взрослая, принимая ответственность за все происходящее, но ведь ты ребенок. Возможно, тебе это кажется естественным, но поверь мне, большинство родителей так не поступает или не должно поступать. Не так ли, Эмили?

Она ничего не сказала, но ее рыдания затихли. Я пошарила в своем кошельке и вытащила визитную карточку. Мои глаза привыкли к темноте и различали очертания мебели. Я протянула правую руку к тому, что могло быть и небольшим письменным столом, и туалетным столиком.

– Я оставляю тебе свои координаты. Если тебе понадобится дружеское ухо, позвони мне. А если станет совсем невмоготу, может быть, я смогу помочь тебе сделать для себя другой выбор. Я не знаю, каким он может быть, но мы могли бы обдумать это вместе.

Эмили повернулась лицом ко мне.

– Я не могу. Я не могу бросить мальчиков. Они нуждаются во мне.

– Ты тоже имеешь право на жизнь, Эмили, только здесь никто не помнит об этом. Подумай хорошенько… Хочешь, я принесу тебе воды?

– Спасибо, уже не надо, – пробормотала она.

Я аккуратно прикрыла дверь. В дальнем конце коридора Дердри и Фейбиан все еще ругались. Даже на таком расстоянии при закрытой двери я различала ее пронзительные вопли и его яростные выкрики. Внизу прислуга уже закончила уборку и выключила свет. Я отодвинула засов на массивной входной двери и выбралась наружу.

С обочины я посмотрела на дом. Окна спальни выходили на улицу. Свет, пробивавшийся сквозь шторы, погас. Через несколько секунд освещение появилось в комнате Эмили. Она встала или к ней пришел один из родителей? Меня затошнило от собственного бессилия, и я уехала прочь.

Был уже час ночи, когда я наконец добралась домой. Снимая свою выходную блузку, я увидела, что пятно от лосося ее безнадежно испортило.