Запершись в ванной комнате в своем внушительного вида особняке в японском квартале, Хироми наконец залилась жгучими слезами. От нее несло алкоголем, волосы и кимоно промокли, должно быть, на нее страшно было смотреть. К счастью, шофер не промолвил ни слова, как будто видеть хозяйку в таком виде в этот ледяной вечер начала весны было совершенно естественно. Что до Цзиньцзюй, служанки, она уехала в деревню к родным и должна была вернуться только завтра, так что Хироми не пришлось больше никому демонстрировать свой жалкий вид.

Она попыталась раздеться. Ее пальцы так дрожали, что снять свое кимоно ей удалось не с первой попытки. Она лихорадочно помылась, затем взяла полотенце и принялась так сильно растирать тело и волосы, что на коже проступили красные пятна.

Гнев, стыд, грусть разрывали ее на части. Проблема была не только в грубости актрисы и публичном унижении, которому она подверглась. На самом деле речь шла о мельчайших деталях. Ее глубоко ранили слова, которые использовала Ёсико в своей речи.

Низшая. Кишику.

Она знала, что эти ретроградные, расистские идеи еще были живы в Японии. Но услышать их в Маньчжоу-Го, на такой многоликой и податливой земле, где создается новое общество, из уст женщины, фильмы с которой пропагандируют гармонию между расами, стало для нее настоящим предательством.

Как Япония могла считать себя спасительницей Азии, если презирала так называемые освобожденные народы? Разве это не то же самое, что опуститься на уровень могущественных и столь ненавистных европейских колониальных держав? Разве Япония не рискует лишиться дружбы других азиатских народов в решающий час, когда схватка с американцами становится все ожесточеннее?

Но, кроме этого, слова Ёсико вновь открыли зияющую рану, всколыхнули болезненное воспоминание, которое не переставало, несмотря на годы, буравить сердце.

Обсохнув, Хироми почувствовала, что дышит свободнее. Она надела домашнее кимоно и пошла прямо в гостиную.

Казалось, буцудан[9] ждал ее, глыбой возвышаясь в глубине комнате. Восседавшая за открытыми дверцами, позолоченная статуя Будды светилась во мраке. Фотографии умерших предков и памятные таблички с именами усопших стояли у ног статуи, между вазой с лиловыми ирисами и чашей с рисом.

Кишику.

Постыдное слово не выходило из головы.

Хироми зажгла свечу и благовония перед фотографией бабушки. Она смотрела, как спирали дыма окутывают ее лицо. Казалось, что и на том свете та лучится нежностью к своей внучке.

Несмотря на поступок Хироми.

Она встала на колени и соединила руки. Слова на китайском самопроизвольно слетели с ее уст.

– Бабушка, да пребудет в мире твоя душа, присмотри за нашей семьей. Ты столько страдала, пусть твоя душа обретет море блаженства.

Когда благовония сгорели, Хироми погасила пламя свечи рукой и в задумчивости поднялась наверх в комнату, которая служила ей кабинетом. Духовное общение с бабушкой не избавило ее от грусти, но помогло сосредоточиться.

Она села за рабочий стол, подавив желание позвонить мужу – телефоном пользовались лишь в чрезвычайной ситуации. Ее муж, высокопоставленный военный врач Хадзимэ, был еще на работе, регистрировал результаты научных экспериментов и без устали искал лекарства от эпидемий, изнуряющих солдат.

Он никогда не забывал о своей миссии. Даже на несколько дней приезжая в Харбин к жене, Хадзимэ продолжал изучать материалы. Об этом свидетельствовали книги, появлявшиеся на полках библиотеки. Хироми часто заставала его за чтением, на его лице лежала печать глубочайшего сосредоточения: он изучал научные труды о чуме, холере, тифе или дизентерии, а также работы, посвященные гематологии и переливанию крови.

Обязанности Хадзимэ были слишком важны, чтобы отвлекать его рассказом о своих злоключениях.

Как бы он отреагировал, если бы был там тогда, рядом с Ёсико Ватанабэ? Хироми знала, он не вмешался бы. А ограничился бы тем, что бросил на нее тот пристальный сосредоточенный взгляд, который так ее окрылял. Он верил в то, что она способна преодолевать трудности в одиночку. Сильному мужчине нужна сильная женщина. Разве что в ответ на кривлянье Ёсико он бы нахмурился.

Успокоившись, Хироми взяла стопку бумаги в ящике стола. Голова прояснилась, ей было жаль, что инцидент с актрисой пошатнул ее принципы. В конце концов все было очень просто: сказанное Ёсико являлось не чем иным, как заблуждениями охмелевшей женщины, вот и все. В любом случае они не отражали положения дел в Маньчжоу-Го.

Под действием внезапного прилива энергии она начала писать.

Она могла бы сдать свою статью господину Сиге, директору «Голоса Харбина», завтра.

Пусть интервью с Ёсико Ватанабэ там не будет. Она напишет восторженную статью о фильме и его ценностях. Это станет данью уважения пяти народам Маньчжоу-Го.

Японцы, китайцы, маньчжуры, корейцы, монголы. Статья утешит каждого читателя независимо от его этнической принадлежности.

Сдав статью, она отправится прямиком в китайский квартал. При мысли о детях из простых семей, которым она преподавала японский раз в неделю, ее сердце трепетало от нежности. Большинство из них были китайцами и маньчжурами, затесались и несколько корейцев. Ей нравилось наблюдать, как они старательно вырисовывают иероглифы, как доверчивые крошечные личики морщатся от сосредоточения, а прямодушные голоса повторяют за ней: «Мы, подданные великой японской Империи, будем верно и с любовью служить нации».