Позади Амы остался музей, ее увлекли руины лагеря: она снимала простирающиеся перед ней скорбного вида развалины.

Музей, посвященный военным преступлениям «Отряда 731», существовал с восьмидесятых годов, но она впервые нашла в себе мужество туда отправиться.

Из сотен некогда стоявших здесь зданий и ангаров сохранилось лишь одно: то, в котором расположился музей. В остальном бывшая военная база была лишь обширной пустошью, заросшей сорняками. Виднелись останки несущих конструкций зданий, фрагмент стены пепельного цвета и высокие трубы мусоросжигательной печи.

Ама направилась к пустырю неподалеку от печи. Судя по изученным картам, именно здесь находился «Блок Ро» – тюрьма, в которой над подопытными людьми проводили самые жестокие эксперименты.

Место, где она родилась.

Она встала на колени на черную землю и закрыла глаза.

От этого места исходила острая боль, словно история навсегда пометила его своим клеймом. Ама ощущала, что воздух вокруг нее пронизан безмолвным криком, эхо которого продолжает звучать и поныне.

Подышав на пальцы, чтобы согреть их на морозе, еще сильном в начале весны, она убрала камеру в рюкзак и вынула блокнот в коричневой кожаной обложке, переданный Юной пару лет назад.

В этом блокноте, предостерегла сестра, хранилась тайна ее происхождения и личности ее отца.

Невидимая сила всегда мешала Аме его открыть. Она говорила себе, что, быть может, найдет в себе смелость сделать это в Пинфане.

Но теперь она понимала, стоя на коленях на мертвой земле, посреди сорняков, что в действительности не чувствует в этом никакой нужды. Этот дневник, исписанный рукой Хадзимэ Такеши, в ее глазах не имел никакого значения.

Важным было письмо ее матери, письмо, которое тетя Вэньсюй принесла за день до трансплантации, резко и неуклюже положив его на кровать.

Она хорошо помнила, как Вэньсюй замерла у изголовья; медицинской маске не удалось скрыть ее волнение. Ее глаза были одновременно наполнены печалью, чувством вины и тревогой.

– Твоя мать оставила это для тебя, – заявила она. – Я нашла его в кармане ее куртки, когда готовила тело к похоронам. Я так и не отважилась его прочесть. – Ее узловатые пальцы ласкали голый череп Амы, пока та шептала: – Я буду думать о тебе завтра.

А потом, так же внезапно, как появилась, она исчезла.

Ама положила блокнот в коричневой кожаной обложке на землю и достала из кармана письмо матери. Она всегда носила его с собой.

Она развернула смятый листок, который перечитывала много раз. Текст был написан на китайском и японском. Японские иероглифы выглядели скованнее, заметно было, что Вэньшань пересиливала себя, заимствовав язык захватчиков, чтобы быть уверенной, что ее поймут. Китайские иероглифы являли собой образец каллиграфии редкого мастерства. Ама брала уроки китайского и отныне могла их прочесть, хотя в этом больше не было необходимости: она знала наизусть каждое слово Вэньшань.

Эти слова спасли ей жизнь так же, как трансплантация. В тот мрачный период, убежденная в том, что родилась в результате изнасилования, Ама сомневалась, что ее собственная мать, выживи она, нашла бы в себе силы полюбить ее. Эта мысль терзала ее так же сильно, как рак. Она ни с кем не поделилась своими тревогами, даже с Юной или Ёити – они и так уже многое вынесли по ее вине.

Хотя Ама знала любимый текст наизусть, она перечитала его снова, впитывая его силу и способность отгонять мрачную атмосферу.

Харбин, ноябрь 1948 года

Мое дорогое дитя,

Пользуюсь одним из тех мгновений благодати, когда опиум притупляет боль и уносит меня за пределы умирающего тела.

Я произвела тебя на свет десятого августа тысяча девятьсот сорок пятого года, и с тех пор не проходило ни дня, чтобы я не думала о тебе.

Я даже не знаю, мальчик ты или девочка, жив ли ты или эти изверги японцы обрекли тебя на ту же участь, что и всех невинных пленников в Пинфане.

И все же предчувствие говорит мне, что ты все еще жив, где-то там.

Однажды, пока не знаю когда, ты прочтешь это письмо.

Есть столько вещей, которые я хотела бы тебе сказать, столько слов любви, которые я хотела бы тебе прошептать… Я бы хотела укачивать тебя ночами, утирать твои слезы, быть рядом при твоих первых шагах в этот мир.

Но наше время сочтено, дитя мое, поэтому я должна сосредоточиться на самом важном.

Ты вырастешь, и загадка твоего зачатия неизбежно будет мучить тебя. Прими на веру мои слова и никогда не подвергай их сомнению.

Знай, что я любила тебя с первых секунд, с того момента, как почувствовала, что ты растешь в моем чреве, и всю свою жизнь думала о тебе с любовью.

Тебя будет мучить другой вопрос: почему моя мать не попыталась меня найти?

После бегства из Пинфана я искала тебя. Но хаос поражения и поспешное отступление японцев стерли все твои следы. От того адского места, где Хадзимэ Такеши забрал тебя от меня, осталось лишь несколько камней.

Здесь, в Маньчжурии, война почти сразу же продолжилась, на этот раз между Красной армией и Гоминьданом.

Меня настиг мой долг перед Партией, товарищи нуждались во мне. Меня поглотила борьба, она не дала мне сойти с ума от горя, думая о тебе.

Ты простишь меня?

Я думала, что у меня есть время, я не обращала внимания на знаки, которые посылало некогда крепкое тело, отказывалась допустить мысль о том, что силы мои день ото дня тают.

Я обещала себе, что как только красный флаг зареет над Китаем, я пересеку Японское море, чтобы вырвать тебя из когтей Хадзимэ Такеши.

Но красный флаг еще не поднят, а тело мое – всего лишь бесполезный мешок костей.

Я утешаюсь мыслью, что хоть что-то останется после моей смерти: моя безусловная любовь к тебе.

Она найдет дорогу к тебе, я в этом уверена.

Ама убрала письмо в карман. Ее переполняла безмятежная сила, словно ее мать с того света только что поделилась с ней своей нежностью. Не так уж важно, кем был ее отец. Ей достаточно знать, что мама ее любила. Голыми руками она начала энергично копать унылую землю Пинфана, пока не вырыла приличных размеров яму. Ни секунды не колеблясь, она положила туда коричневый кожаный блокнот. Суровый маньчжурский климат вскоре уничтожит его, унеся с собой последний секрет Хадзимэ Такеши.

Ама встала и, отряхнув одежду, направилась к выходу из лагеря.

По пути к метро она думала о том, что ближайшие дни она проведет со своей китайской семьей, и эта перспектива наполняла ее радостью.

Хайфэнь и Вэньсюй ждали ее в оживленном центре города, чтобы провести последний вечер в Харбине вместе. На следующий день она должна была встретиться с Юной и Чэнем в Шэньяне. А через неделю она вернется в Японию вместе с сестрой.

При мысли о ней Ама улыбнулась.

Кто бы подумал, что они вновь встретятся?

Кто бы подумал семь лет назад, когда болезнь и тайна отравляли их существование, что жизнь уготовила для них столько хороших моментов?

Ама вернулась к фотографии почти сразу после пересадки. Она посвящала съемкам несколько дней в неделю, с радостью проводя остальное время с Ёити и Кензо. Этот баланс помогал ей справляться с тяжелыми ограничениями после трансплантации: постоянной усталостью, пожизненным иммунодефицитом, непрекращающимися усилиями, призванными не дать ей подхватить инфекцию. Но это того стоило. Жизнь никогда не казалась ей такой насыщенной и драгоценной, как сегодня.

В жизни Юны тоже задул попутный ветер.

Она вышла замуж за Чэня. В отличие от Киотской больницы, Шэньянская не стала разбрасываться талантом сестры. Теперь Юна вместе с Чэнем возглавляла отделение трансплантации костного мозга.

Хотя иммунная система Юны оставалась слабой, появление тройной терапии кардинально изменило ее жизнь и жизнь многих ВИЧ-инфицированных пациентов, обеспечив им практически нормальную продолжительность жизни. Ее ВИЧ не перешел в статус СПИДа, и Ама питала надежду, что это никогда не произойдет.

Каждый год Юна возвращалась на несколько недель в Японию, работая волонтером в ассоциации Абэ Мицухару, и Ама с радостью ей помогала, когда могла.

Она прислонилась лбом к стеклу в метро и смотрела, как перед ее глазами проплывают пригороды. Жилые дома возвышались всего в пятидесяти метрах от бывшего лагеря смерти.

Чуть дальше отъезжал школьный автобус, привозивший в музей детей. Что им запомнится в этой поездке? И что запомнит она?

* * *

В Японии музей Пинфана изначально подвергался критике за отсутствие вещественных доказательств. Эта критика была похожа на ту, с которой столкнулась Юна, и ее было еще труднее опровергнуть, учитывая, что японская армия уничтожила практически все следы «Отряда 731» в августе сорок пятого года.

Однако постепенно, благодаря признаниям бывших членов Отряда и скрупулезным исследованиям, инициированным Китаем, музей стал более содержательным. Экспонаты, обнаруженные Юной, теперь занимают видное место в коллекции музея: письмо Дзюна, отчеты об экспериментах Хадзимэ, разбитая ваза и, конечно же, последняя статья Хироми.

Там представлены витрины, воссоздавшие ужасающие эксперименты японских врачей на подопытных людях, а также фотографии, на которых члены «Отряда 731» гордо улыбаются в камеру или, смеясь, перетягивают канат во дворе комплекса во время «перемены».

Самым трогательным местом в музее, несомненно, был мемориал с черными мраморными табличками в память о жертвах: каждый год десятого августа сюда приходила почтить память погибших Юна. На одной из них белыми буквами было выгравировано имя Вэньшань Айсинь Гъоро, выше была прикреплена фотография молодой женщины в форме Красной армии. На соседней табличке было написано только имя, поражающее своей простотой: Чуньхуа – Весенний цветок. Но большинство табличек оставались анонимными. Хотя в Пинфане погибли несколько тысяч человек, удалось опознать лишь небольшую горстку.

Столкнувшись с этими зверствами, трудно было не испытывать гнева к Японии и ее нежеланию, даже сегодня, признать преступное прошлое. Сложно было не видеть в ней ничего, кроме вечного врага, пока ее политический класс продолжал отрицать массовые убийства и чтить память военных преступников в святилище Ясукуни[32].

Ама задумчиво достала из сумки небольшой блокнот и в порыве вдохновения принялась записывать случайные идеи.

Внезапно она поняла, какой станет тема следующей выставки.

Она станет чем-то большим, чем просто выставкой о музее Пинфана и преступлениях «Отряда 731». Она станет посланием мира и примирения.

Она не утаит ничего из того, что представлено в музее. Прошлое не может быть позабыто, не должно.

Но, несмотря на все, в отношениях Китая и Японии начинала брезжить надежда, пусть и понемногу, и долгом Амы было это показать.

Абэ Мицухару и его ассоциация.

Чэнь, осмелившийся полюбить дочь военного преступника.

Хайфэнь, ставший донором костного мозга.

Вэньсюй, простившая ее за то, что она стала японкой.

Хироми, которую она знала только по текстам и которая вызывала у нее глубокое восхищение.

Юна, с ее мужеством и жизнью на две страны.

Вэньшань, ее мать, которая любила ее вопреки всему.

И пока поезд набирал скорость, оставляя стремительно удалявшийся Пинфан позади, бледно-желтый луч солнца, цвета первых первоцветов, через окно ласково коснулся щеки Амы.