Смерть отца прорвала плотину.

У Нацу, окончательно лишенной его визитов по вторникам, начался особенно тяжелый кризис. В приступе бешенства она разбила одну из своих ваз, ту, на которой были изображены феникс и дракон. Сиделка с удивлением обнаружила в вазе двойное дно, где лежала стопка пожелтевших бумаг.

Они были подписаны рукой Хироми Такеши, таинственной первой супруги отца.

В этих записях, словно в личном дневнике, молодая женщина изливала душу. Чтение бумаг, как и письма Дзюна когда-то, было столь серьезным испытанием для меня, что приходилось заставлять себя это делать.

Хироми в подробностях описала невыносимую сцену вивисекции, свидетельницей которой она стала, проникнув в комплекс Пинфан.

В ее словах было столько сочувствия, человечности и бессильного гнева. Странно было читать их после пылких патриотических статей, опубликованных в Asahi Shimbun и «Голосе Харбина». И все же они были пропитаны тем же идеализмом. Идеализмом, который не дал себя потушить. Несмотря на ошибки, на которые он толкал Хироми, он же вел ее к истине.

Ее записи не объясняли, что побудило ее усомниться в имперской идеологии, что, безусловно, мотивировано той спешкой, в которой она их составляла. В каждой строчке чувствовалось напряжение, и можно было предположить, что она писала лихорадочно, тайно, под страхом быть застигнутой врасплох. Журналистка также упомянула о приближающемся сроке родов, о горечи, которую она ощущала при мысли о разлуке с ребенком, о безмерной любви, которую уже испытывала к нему.

Передо мной был уникальный, волнующий текст. Репортаж из одного из самых зловещих мест, когда-либо известных Земле, свидетельство, ради которого его автор рисковал жизнью, крик, погребенный под покровом молчания на полвека. Как ни парадоксально, именно жадность моего отца позволила ему добраться до нас. В августе сорок пятого года Хадзимэ не смог заставить себя бросить в Пинфане награбленные в Маньчжурии реликвии и отвел им особое место в военном конвое, следующем в Японию.

Но дневник Хироми – лишь вершина айсберга.

Уверена, есть еще кое-что.

Что-то более чудовищное.

Поэтому одним январским утром, когда я уже достаточно окрепла, чтобы встать на ноги, я возвращаюсь к синтоистскому святилищу.

Одной рукой держась за Чэня, другой – за большую палку вместо трости, я поднимаюсь по ступеням, ведущим к маленькому храму.

Голые деревья дрожат, гранитные одеяния статуй кабанов-хранителей сливаются с цветом зимнего неба. Погребальная стела с надписью, сделанной тушью, указывает на то, что мой отец покоится здесь. Согласно традиции, имя матери также выгравировано на камне и покрыто красными чернилами, что символизирует ее желание присоединиться к мужу после смерти.

Передо мной появляется темный силуэт святилища. Резкая боль в животе внезапно парализует меня, словно мои шрамы пронизаны электричеством. Яркость картинки вдруг меркнет, и лес смыкается вокруг храма, чтобы его поглотить.

Чэнь с беспокойством глядит на меня.

Но я не должна останавливаться.

Когда боль от шрамов наконец стихает – она приглушенная, но терпимая, – я снова прихожу в движение.

Вход в святилище остался открытым, подобно пасти, распахнутой в мир сумрака.

Попросив Чэня подождать меня снаружи, я вхожу в темную молельню.

С ощущением затягивающейся на шее удавки я включаю маленький фонарик, который предусмотрительно сунула в сумку, и освещаю им комнату.

Пятна моей крови въелись в половицы, оставив коричневые следы на гниющем дереве; вряд ли их заметит кто-то, кроме меня.

Зал совершенно пуст. Ни ящика для подношений, ни священного колокола. И все же, несмотря на кажущуюся простоту, это место наполнено энергией. Здесь царит гнетущая, зловещая, леденящая кровь атмосфера. Голые стены, древесина которых изъедена влажностью, дышат злобой и тайной. Эти места пронизаны духом отца.

Я направляюсь в небольшое помещение в задней части святилища, хондэн. Это место считается наиболее священным: оно посвящена духам ками и недоступно для посетителей.

Луч фонаря освещает статую в небольшой нише в глубине помещения. Узнаю божество войны, Хатимана. Перед статуей лежит засохший букет. Бог, кажется, радостно попирает цветы, его рот открыт в яростном крике. Это камелии, некогда кроваво-красные, очевидно, последнее подношение от Хадзимэ. Цветы смерти и любви. Я вспоминаю слова Ёсико Ватанабэ перед уходом: мой отец каждый год заказывал ей такие же цветы в годовщину смерти принца Юйжэня. Ёити ошибался: у моего отца никогда не было других связей. Он до безумия любил лишь одну женщину. Так же сильно, как ненавидел соперника, смерть которого отмечал с почти религиозным фанатизмом.

Что-то слабо блестит на полу, на потертых половицах виден серебристый отблеск.

Зеркало. Священное зеркало, предназначенное для того, чтобы привлечь дух Хатимана в святилище.

Заглядываю в его гладь.

За неимением божества, вижу лишь женщину средних лет с бледным осунувшимся лицом.

Беру зеркало в обе руки.

Предмет легче, чем кажется, и я поднимаю его без труда, если не считать небольших судорог в животе. Под ним незакрепленные половицы, которые я поспешно разбираю, открывая нечто вроде люка, в котором находится деревянный ящик.

В нем нет даже замка, как будто Хадзимэ никогда не предполагал, что святилище могут обыскать.

Со смесью облегчения и отвращения я опускаю руки в ящичек.

Интуиция меня не подвела.

Именно в этом святилище, затерянном в горах, у ног божества войны, отец хранил свои секреты: груды документов, фотографий, кинопленок и отчетов об экспериментах, тщательно завернутых в полиэтиленовую пленку для защиты от влаги. Другими словами, те самые знаменитые доказательства деятельности «Отряда 731», в отсутствии которых меня столько упрекали.

На дне ящика лежит жестяная коробка.

Она слегка сопротивляется нажатию пальцев, прежде чем со скрипом открыться, явив мне блокнот.

Блокнот в коричневом кожаном переплете с пометкой «Аматэрасу».